Ride with Me, Get High with Me

Минхо никогда не бывал на более роскошных мероприятиях, чем это. Как только он зашёл, его встретили золотистые огни и гул интеллектуальной беседы, разлетающийся по воздуху. На заднем плане звучал лёгкий джаз, и приятно звенели бокалы. Минхо всегда нравился этот звук — он похож на мерцание, если так можно выразиться. Они были окружены толпами элегантных и знатных людей, от которых буквально разило богатством и высоким статусом. Честно говоря, Минхо чувствовал себя не в своей тарелке. Он мог бы притвориться, если было бы нужно: сверкнуть харизматичной улыбкой, понизить голос на пару октав, изысканно взять бокал вина у проходящего мимо официанта — Минхо мог бы притвориться высокопробным, если бы он хотел этого. Но он чувствовал себя так, словно играл за кого-то другого. Джисон и Феликс даже не потрудились вести себя как-то по-другому. Они относились к музею так, как это делают все — с благоговением. Они громко и взволнованно переговариваются, тыкая на экспонаты, глазеют на люстру над ними и, что очень заметно, погружаются в происходящее. Для них это что-то необычное, и они без стыда демонстрируют это. Чонин, как и всегда, спокоен как удав. Он входит, спрятав ладони в карманах, и оглядывает интерьер музея с таким же любопытством, с каким бы астрофизик осматривал кухню (то есть, с очень вежливым и слабым интересом). Его брови приподнимаются, а уголки губ опускаются вниз, и он одобрительно кивает, несколько впечатлённый обстановкой. Чонин двигается так, словно все остальные здесь должны бояться его, а не наоборот. А затем был Чан, и Чан — их полная противоположность. Сколько Минхо не узнавал Чана, он никогда не видел его в своей стихии, в своей профессиональной сфере. При всей своей дикости, дерзости и озорстве Чан также был обходителен и обаятелен. Не то чтобы это было сюрпризом для Минхо: он своим очарованием снял с него штаны ещё при первой встрече. Буквально. Но в кругу коллег Чан очаровывал тем, что излучал уверенность и знания. Не нужно даже вслушиваться в его разговоры с коллегами, чтобы понять, что Чан умён — дело в том, как он ведёт себя. Стоит всего лишь посмотреть на него: на то, как он говорит, на то, как он твёрдо пожимает руку одному из членов совета директоров музея — и мгновенно становится ясно, что его уважают. И Минхо был в восторге. Не то чтобы он ещё не знал, что Чан был #ЛучшимВоВсём, просто наблюдать за этим было чем-то поистине поразительным. Чан не был похож ни на чопорных, заносчивых инвесторов, ни на скучных, замыленных археологов. Он обладал абсолютной энергией главного героя и приковывал к себе внимание всех людей в комнате, как только входил в неё. Он застёгивает пиджак, проходя — нет, проплывая — в главный зал с харизмой, присущей знаменитости. Официантка подходит к нему с подносом вина, и он улыбается ей ослепительной улыбкой, слегка наклоняя голову в вежливом жесте уважения и благодарности за её услуги. Это было тем, что Минхо заметил ранее — Чан уважает людей независимо от их статуса и старается отметить тех, кого общество обычно не замечает. Несмотря на всю уверенность в себе и ум, Чан всё ещё остаётся скромным, когда это необходимо. Он берёт два бокала белого вина и поворачивается к Минхо, предлагая ему один. Уголок его рта приподнимается: — Ты выглядишь так, будто бы только что увидел Бейонсе, — язвит он, когда Минхо аккуратно оборачивает пальцы вокруг ножки бокала. Минхо лишь тихо смеётся себе под нос, качая головой. — Есть ли здесь кто-то, кого ты не знаешь? — Ах, значит, твой «я-увидел-Бейонсе» взгляд был адресован мне, — заключает Чан, — Впечатлён, не так ли? Исполняю ли я твои мечты о сексуальном молодом магнате, который возит тебя по экзотическим странам? Балует тебя? — Ты не сексуальный молодой магнат. — Тем не менее, я повезу тебя в Японию. — В рабочую поездку. Чан усмехается, прижимая язык к внутренней стороне щеки, и наклоняется ближе, понижая голос на октаву: — Ночью не будет никакой работы, малыш. Только если ты, конечно, не думаешь о той работе, которую я буду проделывать над тобой. Взгляд Минхо мечется по залу, будто бы проверяя, услышал ли кто-нибудь ещё то, что только что сказал ему Чан. Его щёки пылают, и он молит бога, чтобы это не было так заметно. — И я буду очень занят, если ты проиграешь эту игру, Мин, — продолжает он. Его тон опасный — провокационный, доставляющий Минхо самые большие неприятности. — Что ты задумал? — Минхо осмеливается спросить, и Чан, сам того не ведая, физически удерживается от того, чтобы не подойти ближе и не прикусить мочку уха Минхо. — Я люблю сюрпризы, милый, и я хотел бы приберечь парочку из них и для тебя, — говорит он и звучит настолько самоуверенно, что действительно кажется, будто за последние пару минут он стал другим человеком — тем самым самоуверенным человеком, из-за которого неделю назад Минхо увидел звёзды в постели Чана. Прежде чем они смогли продолжить тайно флиртовать, Чана атаковала новая волна людей, которых он должен был поприветствовать, и Минхо вежливо улыбается, когда Чан представляет его им. Он не думал, что Чан будет настолько прямолинеен в том, чтобы представить Минхо как своего парня — тому оставалось стряхивать с себя шок, пока он пожимал руки людей, чьи имена он не запомнит. Первая половина вечера была посвящена общению. В углу, между несколькими экспонатами, находился коктейль-бар, а также подносы с вином и канапе, расставленные по кругу. (Чан не постеснялся стащить горсть грибных буше, которые он с ловкостью воришки аккуратно спрятал в карманах пиджака.) — Ещё один буше для джентельмена? — предлагает он Минхо, грациозно доставая один из внутреннего кармана пиджака. Затем его рука ныряет в другой карман, — Или, может быть, ещё один, милорд? Минхо фыркает, забирая один из руки Чана. — Как нелепо. — И тебе это нравится, — отвечает Чан, отправляя очередную закуску себе в рот, и внезапно замирает на месте, цепляясь за что-то взглядом вдалеке. На секунду-другую показалось, что он просто застыл на месте посреди трапезы: одна из его щёк всё ещё набита грибной закуской. Минхо был сбит с толку и попытался посмотреть в ту сторону, в которую смотрел Чан, чтобы увидеть, что его так взволновало. Он хмурится, замечая, что глаза Чана почти комично сужаются. Расправив плечи и опустив голову, он проглатывает буше, а затем решительно сжимает челюсти. И затем Минхо видит, на что, а точнее на кого смотрит Чан. Его взгляд падает на крепкого мужчину вдалеке, который беседует с группой элегантных дам, а затем поворачивается в их сторону. Его восторженное выражение лица сменяется на что-то более сдержанное, когда он встречается взглядом с Чаном. Он извиняется и отходит от группы, одной рукой сжимая ножку бокала, а другую — положив в карман. Подобие ухмылки появляется на его лице, когда он направляется к Чану, Минхо и их маленькой компании. Минхо наклоняет голову набок: в нём есть что-то знакомое. — Так, так, так, — протягивает мужчина, покачивая бокалом, и продолжает, — Бан Чан, выдающийся археолог, собственной персоной! Чан не сводит своих прищуренных глаз с него. — А это — сам Со Чанбин, выдающийся придурок. Мужчина хватается за грудь в притворном приступе боли. — Что за грубые слова, Чанни! Уверен, что ты уже не злишься из-за раскопок в Шанхае? — Что произошло в Шанхае? — спрашивает Минхо, адресуя вопрос Чану и совершенно забывая представить себя. — Что ж, то, что случилось в Шанхае — это то, — вместо него отвечает Чанбин, — Что Чанни расстроился из-за того, что я возглавил экспедицию вместо него! — Да иди нахуй, Чанбин, ты подкупил чиновников! — Я точно этого не делал! — Ты так и сделал! — Нет, не делал! — Нет, сделал! — Ничего подобного! — Да сд- — Эм, может, кто-нибудь хочет рассказать нам, что здесь, чёрт возьми, происходит? — вмешивается Феликс, и в этот момент внимание Чанбина полностью переключается. Он останавливается на полуслове (или, стоит сказать, на полухныке), поворачивается к Феликсу и, как только ответный взгляд падает на него, на его лице расцветает удивление. — Кто ты такой? — спрашивает он. Вопрос звучит так, словно сам Феликс — живой артефакт, которым заинтересовался Чанбин. — А кто ты? — возражает Феликс, поднимая бровь при виде странного, эксцентричного мужчины, который внезапно ворвался на их маленькую вечеринку. — Я Чанбин, — говорит он, с улыбкой протягивая руку Феликсу, — Из Корейского археологического сообщества. — И богатая сучка с кучей денег в заднице, — угрюмо добавляет Чан. — Речь всё ещё о Шанхае? — Ты заноза в моей заднице уже сорок лет, Чанбин. Чанбин лишь моргает, сбитый с толку. — Тебе двадцать восемь. — Я не знал, что у Чана есть заклятый враг, — шепчет Чонин на ухо Джисону. — Я тебя умоляю, — усмехается Джисон со знанием дела человека, который слишком много слышал о детском соперничестве Чана и Чанбина, — Они оба умные люди, но если они в одном помещении друг с другом, они теряют восемьдесят пять процентов клеток мозга. — А что с оставшимися пятнадцатью? Пока эти двое наблюдают, Чан драматично стонет: — Знаешь, что? Забудь про Шанхай. Ты никогда не признаешься в том, что ты подкупаешь чиновников. Джисон вздыхает, складывая руки на груди, и поворачивается к Чонину, излагая ему факты о нелепом соперничестве Чана, словно эти двое мужчин перед ними были живым экспонатом, демонстрирующим безумие. — Они используют их, чтобы спорить о Шанхае... Стоявший перед ними Чанбин выглядел оскорблённым. — А что насчёт того раза, когда ты бросил меня в Японии?! Джисон выпускает очередной протяжный страдальческий вздох: — Или они используют их, чтобы спорить о Японии... — Это ты не успел вовремя приехать в аэропорт! Что насчёт того, когда ты продал все мои инструменты в Египте?! Джисон закатывает глаза и мысленно стонет, ущипнув себя за переносицу: — Не дай им, боже, начать гундеть о том, что произошло в Египте. По счастливой случайности, у них не оказалось времени на то, чтобы углубляться в произошедшее в Египте, если верить Джисону, в тридцать шестой раз. Низкий, гармоничный голос вечернего события просипел из звуковой системы, информируя о том, что аукцион начнется через пятнадцать минут. За это время гости могли бы ознакомиться с репликами того, что собирались презентовать. Можно было бы подумать, что Чан и его плохо организованная, разношерстная компашка естественным образом разойдутся с Чанбином, в качестве предлога ссылаясь на оповещение. Но он, похоже, взял на себя ответственность присоединиться к группе, разговаривая с остальными, в то время как Чан отошёл на задний план. Единственным человеком, на которого Чанбин положил глаз с самого начала и не прекращал сводить, был Феликс, что так восхищался маленькой, добротной вазой, отображенной на дисплее. Из белой керамики и с разошедшимися паутиной трещинками и выцветшей, коричневой решеткой, а из самого сосуда вылезал отлитый чёрный дракон, обхватывающий тело сосуда. — Родом из восемнадцатого века, — послышался голос за плечом Феликса, что словно ребенок в попытке украсть конфету был пойман Чанбином, его рука незамедлительно отдёргивается. Повернув голову направо, Феликс видит улыбающееся лицо Чанбина, удерживающего руки за спиной. — Одна из многих ваз, привезенных Кореей в качестве сувенира из торговых путешествий по Южной Азии, — начал объяснять он, — Хоть эта ваза и была частью одного из таких «наборов», она никогда не путешествовала, — он склонил голову к реплике, которую осматривал Феликс, изучая сходства и различия между ней и оригиналом. Он усмехнулся, когда обнаружил, что один из элементов был упущен — пропал из этого творения, — У оригинала, — Чанбин пустился в разъяснения, — Был скол на правом ушке дракона, — он указал на место, где должно было быть повреждение, — Она пострадала при погрузке на корабль, и капитан понял, что никто не захочет разбитую вазу, и оставил её себе, — Чанбин улыбается, убирая руки по карманам и восхищенно глазея на артефакт, — Если бы только он знал, что его произвольное решение однажды может стать частью истории. Как и любой другой, Феликс потерял дар речи. Парень был полностью осведомлён в своем деле и настолько увлечён им... Прямо как Чан, на самом-то деле. Феликс задумался, почему бы этим двоим просто не поладить. Голос ведущего вновь раздался из динамика, призывая всех занять свои места. Чанбин одарил Феликса вежливой улыбкой, протягивая руку в направлении кресел и слегка кивая, как бы говоря «только после Вас». Очень по-джентельменски. — Знаешь, есть ещё девять, — продолжил он, и Феликсу понадобилась секунда, чтобы понять, о чем тот говорил. Чанбин, должно быть, уловил некую путаницу в словах и уточнил для Феликса, — Девять других ваз, — пояснил он, — Из которых было найдено только пять. Это прояснилось относительно недавно, и поэтому её значимость неоценима. Бесценна. Лично я не считаю, что её стоило выставлять на аукционе, — он нахмурился, когда сел рядом с Феликсом, так заблудившись в рассуждениях, что даже не заметил Чана, сидящего рядом с ним по другую сторону, насмехавшегося над ним, — Даже представить не могу, почему так. — Даже представить не могу, почему ты продолжаешь говорить как Оскар Уайлд, — язвит Чан, бубня под нос и, словно обиженный ребёнок, сложив руки на груди, — Мы в Южной Корее, Чанбин. Не в Лондоне девятнадцатого века. — Он пытается приударить за Феликсом, — Чонин, сидящий через два сидения от них, даже не удосужился понизить голос. Все, от Чана и Чанбина и до пятнадцати человек, сидящих напротив них, теперь были в курсе того, что Чанбин пытается приударить за Феликсом. — Больше похоже на то, что словарь приударил его, — Чан вновь встрял, за что получил легкий укол в ребро от Минхо и строгое «ш-ш-ш», когда уже аукцион начинался. На сцене выстроился ряд из артефактов, освещенных слабым синим светом. Ведущая заняла своё место на сцене, озаряя приветственной улыбкой толпу, готовая начать вступительную речь. И в этот момент свет погас. Совместный вздох аудитории, шум перешептываний, сомнения в голосах и внезапная волна движения на правой стороне толпы. Все это произошло за несколько секунд, и в тусклом свете не было ничего, кроме силуэта человека, стреляющего из своего кресла. Женщина рядом с ним закричала, когда ее отбросило назад, и она упала на людей рядом с ней, и таким образом там развязалась драка. Чан и Чанбин в панике вскочили со своих мест. Чанбин побежал вправо, стараясь изо всех сил следить за силуэтом и не терять его под покровом темноты. Чан прыгнул влево, направляясь в другую сторону сцены. Не успел он дойти до края площадки, как раздался грохот, и сцена упала перед зрителями. Ведущая вскрикнула, когда кто-то схватил её, а кто-то из зрителей прыгнул на сцену, чтобы помочь ей. На сцене раздался вскрик и глухой стук, когда упали два человека, а третий силуэт схватил один из экспонатов и побежал в противоположную сторону. Аудитория была в полном смятении, кричала, вопила и рассеивалась, убегая в сторону выхода. Чан мог бы поймать парня, убегающего с украденной вещью, и погнаться за ним по просторам этажа. Тем временем, некто сумел вернуть обратно свет. Зал внезапно осветился вокруг Феликса, Джисона, Минхо и Чонина, стоящих в центре всего происходящего и моргающих друг на друга. — Где, блять, Чан? — Какого хрена делает Чанбин? На сцене Чанбин атаковал, очевидно, не того человека. Он по ошибке напрыгнул на аукционера, отправив их обоих на сцену. Извиняясь, он встаёт, отряхиваясь от пыли, и незамедлительно направляется к месту, где были артефакты. Отсутствовало два, включая вазу, о которой он говорил ранее. — Нам стоит помочь, так ведь? — Феликс вглядывается в лица остальных троих в поиске ответа. По правде говоря, он так же не был полностью уверен, что ему стоит делать. С другой стороны, Чонин положил глаз на подозрительного парня, выходящего со сцены, нервного и взволнованного, когда тот пытался прикинуться крутым, расправляя рукой взъерошенные волосы. Он продолжает нервно сканировать глазами толпу, и взгляд цепляется за Чонина. Он застывает. Глаза Чонина расширяются. А затем парень устремляется к выходу. — Там! — крикнул Чонин, указывая на него и срываясь в погоню, остальные трое направились за ним. Еле протискиваясь и лавируя между людьми, пробираясь к выходу, охрана все же ловит его. — Стоять! — приказывают они, высвобождая пистолеты из кобуры, вынуждая парня развернуться на сто восемьдесят градусов в противоположном направлении к темным, тенистым коридорам оцепленной части музея. К Чонину и компании присоединились двое сотрудников службы безопасности, которые шли по неосвещенному коридору. Один из офицеров говорил по рации, давая указания кому-то осветить эту часть музея. Они прибежали на угол, вслушиваясь в шаги в поисках движения в тени до того, как загорелся свет. И, более вероятно, что оттуда эхом раздавались глухие шаги побега, отражающиеся от деревянного пола вдалеке. Группа снова огляделась, и к счастью для них, огни мерцали, когда они проходили по рядам витрин к вору, который, казалось, всё дальше и дальше уходил. Он достиг лестницы в дальнем углу и поднялся по ступенькам, и к облегчению, это была одна из тех двойных форм, где была площадка на противоположной стороне, и обе лестницы соединялись на общем выступе. Чонин, Джисон и один из офицеров пошли прямо за вором, Феликс, Минхо и другой поднялись на другую сторону. Чонин практически наступал вору на пятки и напал на того, как только они достигли верхней площадки. Он ухватился за его голени, едва ли не падая вместе с ним, пытаясь удержать парня, пока офицеры делали свою работу. Однако воришка оказался проворным и довольно быстро сообразил, огревая артефактом голову Чонина, одаривая звездами перед глазами и высвобождаясь из хватки. Расторопно поднявшись на ноги, он оттолкнул офицера, идущего за Чонином, и метнулся на второй этаж. Второй офицер отделился от группы и пустился за парнем, пока другой бедолага приходил в чувства и пытался собраться, чтобы продолжить выполнять обязанности. Феликс и Минхо склонились над Чонином, чтобы убедиться, что тот в полном порядке. — Этот ублюдок! — прошипел Чонин, смиряясь с мерзкой шишкой на голове, — Что бы он не своровал, оно пиздец какое тяжёлое! — он ещё раз прощупал ушиб и посмотрел на пальцы, замечая крохотные проблески в плохо освещенном пространстве. (Включить свет в этой части музея никто не удосужился.) — Ой, блять, — простонал он, — Оно ещё и кровоточит. — Нам лучше в больницу тебя отправить, — говорит Минхо, поднимая того на ноги, — Давай оставим героизм на профессионалов. — Таких, как мы, — Джисон рычит, — Я надеру этому подонку его зад. И вместе с этим Джисон срывается в направлении, куда сбежал вор, оставляя Минхо и Феликса глазеть друг на друга. — Прекрасно, — стонет Чонин, — Теперь у нас ещё одна причина для беспокойства. Джисон.