Через века

В своей любви, увы, я слеп. Твои глаза мне дарят свет. Но каково живой душе, Когда любимый мертв уже? Отчаянье глаза слепит, Душа то плачет, то кричит. И ухватить лишь нить одну, По ней суметь дойти к нему. Мечты своей увидеть крах – В сырой могиле… только прах.

Кот.

Парень открыл огромную входную дверь парадного еще одним большим резным ключом. Открывались двери также тяжело, как и ворота. Видно было, что петли давно не смазывались. Я ступил за порог и сразу же очутился в огромном просторном холле. Позолота с колонн слезла, краска на плинтусах стерлась, штукатурка сыпалась с потолка, оставляя на полу белые пятна. Две лестницы изящным полукругом спускались со второго этажа, соединенные огромным балконом. Все в этом доме было просто невероятно большим и помпезным, но… Это ведь был стиль барокко. Даже сквозь слой вековой пыли и запустения я разглядел блистательное величие архитектуры этого дома. Готика смешивалась с барокко в самых неожиданных плетениях, делая Мерфи-Холл уникальным, великолепным, прекрасным. Но все это я подметил лишь мельком, потому что одна вещь бросилась мне в глаза практически сразу же. Прямо напротив меня, на стене балкона, висел гигантский портрет одного из предков Дэймона. Черноволосый мужчина с ястребиным взглядом серых глаз и сурово поджатыми губами был практически полной его копией. Разве что черты лица строже, а выражение лица более надменное. Не удивительно, ведь этот портрет был создан для родовой галереи. Все родовые регалии были при нем. Включая… массивный перстень с изумрудом. Тот самый перстень, что я уже видел у Дэймона на том портрете, что остался у меня дома в Нью-Йорке. - Это Филипп Уоллер, пятый герцог Мерфи, - сказал Терри, заметив мой интерес к портрету. – Отец Дэймона. - Я кивнул, а он направился к правой лестнице, попутно поясняя: - Эта лестница ведет на второй этаж восточного крыла, здесь находятся комнаты герцога и его семьи. На первом этаже по идее должны были быть комнаты слуг, кухня и кладовые. А вторая лестница ведет на второй этаж западного крыла, там гостевые комнаты. На первом этаже расположена бальная зала, она имеет семь выходов в сад. К сожалению, сад уже давно неухожен. Он поднялся по лестнице наверх. Я молча шел за ним, слушая его краем уха, погрузившись в собственные мысли. Дэймон… Вот я и в твоем доме. Наверное, как бы я ни старался, я не смогу представить себе дом таким, каким он был при тебе. Наверняка, светлым, уютным… Может быть здесь было много гостей, для которых ты играл свои произведения… Или же наоборот? Ты ценил одиночество? У тебя была семья? Супруг, дети? Прости… Я влюблен в тебя, и так мало знаю… Практически ничего. - Терри… Дэймон… Он был музыкантом? На чем он играл? – тихо перебил я парня. Терри пожал плечами. - Ну… Я очень мало знаю о предках, но моя маман заставляла меня зубрить всю родословную вплоть до самых незначительных мелочей и фактов их биографии. Она очень кичится нашим происхождением. – За несколько минут знакомства я уже привык к такой разговорной манере Терри. Парнишка был очень общительный, судя по всему. Отвечал на все мои вопросы более чем развернуто. - Насколько мне известно, Дэймон был наследником титула. У него также имелся младший брат, родившийся позже него всего на две минуты. Они двойняшки. Но лорд Энтони на него совсем не похож. И он всю жизнь ему завидовал. Мне было лень копаться в семейных архивах, но я знаю от мамы, что между ними произошла стычка. История грязная, в ней замешан какой-то молоденький дебютант. – Терри рассказывал охотно такие факты биографии Дэймона, о которых я его не просил, видимо, боялся, что я могу в любой момент передумать насчет покупки особняка. – В результате Дэймон погиб, хотя все считают, что он со скалы сбросился… От неразделенной любви. – Он хмыкнул. – Но я читал его дневник. По-моему, он скорее бы брата вместе с тем придурком спустил, чем сам бросился. Короче, враки все это. Не тот он человек. Что касается его увлечений… Он играл на пианино и любил стихи. Больше ничего не знаю. В дневнике есть некоторые его композиции, что он сочинял. - Я знал, что ты не мог сброситься, - пробормотал я, не сумев удержаться от улыбки. Я не мог поверить. Ты не такой. Я это знал! - Портрет, что вы продали… Это ведь Дэймон? Глупости спрашиваю…. – я тряхнул головой и едва не засмеялся сам себе. – Если вы не против, я могу сегодня же забрать его дневник? - Да, но придется ехать ко мне. Его вещи хранятся у меня. – Терри открыл дверь в комнату, что находиалсь в самом конце коридора справа. – Его комнату я вычислил по описаниям в дневнике. Вот здесь он жил до получения титула, а потом переселился в герцогские покои. А напротив, слева, - покои его брата Энтони. Я вошел в комнату следом за Терри. Комната – это было мягко сказано. Почему аристократы величали свои спальни – покоями? Да потому, что они включали в себя сразу три помещения. Первое – непосредственно спальня, с кроватью, письменным столом, тумбочкой и столиком, за которым они завтракали, если не желали спускаться по утрам в столовую. Второе – гардеробная. И третье – помещение для принятия ванны. Я прошел в спальню. Она была практически пуста, если не считать двух старых-старых шкафов, огромной тумбочки и добротного письменного стола, сконструированного из теплого красного дерева. Кровати не было. Вместо нее в углу стояли, прислоненные к стене, портреты разных размеров, плотно упакованные в толстую бумагу, чтобы до них не добралась сырость и пыль. - В столе есть тайник, - сообщил Терри. – Я его нашел по описаниям в дневнике. Там лежала шкатулка с его вещами. Сейчас она у меня. Вы портреты хотите сейчас распаковать? - Нет… - рассеянно отозвался я, повернувшись спиной к Терри, и шумно вздохнул. Хотя вздох мой был больше похож на сдавленный всхлип. Любовь моя… Я прошел до стола и остановился возле него. Ты жил здесь… Сочинял свои мелодии за этим столом… Хранил здесь свои секреты. – Дэймон… - Я закрыл глаза, пряча навернувшиеся слезы. Я бы все отдал… Все, что у меня есть. Деньги, имущество, талант! Лишь бы оказаться сейчас рядом с тобой. Хотя бы на несколько дней. Возможно, я бы смог удержать тебя от того рокового падения. Или упасть вместе с тобой. Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, я подошел к портретам в углу и, не пожалев дорогие брюки, встал на колени, с величайшей осторожностью принимаясь снимать с одного из них бумагу. Хочу тебя увидеть! Я уже так соскучился… Терри замолчал, тактично разглядывая улицу за окном. - А вы… В гостинице остановились? – спустя некоторое время негромко спросил он. – Если хотите, можете переночевать сегодня у меня. Я вам сразу вещи и отдам. Я тут неподалеку живу. – Парень с интересом наблюдал за моими действиями. Я осторожно и вместе с тем нетерпеливо разворачивал портрет, не слыша того, что он мне говорит. Бумага слоями падала на пол, - упаковывали портреты очень хорошо. Слой за слоем – и вот уже видно черные, как смоль, волосы, и глаза… Только здесь они были серо-зелеными. На этой картине Дэймон был изображен лежащим на кровати. Без рубашки. Несколько черных прядей упало на грудь, пересекая золотую цепочку медальона. Того самого, что был и на портрете, оставшемся у меня дома. Что же таит в себе этот медальон? Он слегка прикрыл глаза, что придавало ему несколько усталый и в то же время задумчивый вид, правой рукой зарывшись в волосы, и это лишь подчеркивало впечатление от всего его облика. Как и на том портрете, взгляд его, устремленный куда-то мимо художника, был немного мечтательным и рассеянным. Краски, нанесенные искусной рукой, ложились так правильно, что казалось, словно мужчина живой. Я долго разглядывал портрет, снова смутно понимая, что нечто неуловимое, прекрасное, то, что отличает эту картину от других таких же портретов, ускользает от меня. Я смотрел и смотрел в серо-зеленые глаза, и наконец понял. Сам портрет… То, как его написали… Его исполнение! Он выполнен с такой любовью, с таким тщанием, с такой внимательностью, уделенной каждой даже самой незначительной детали! Я даже почувствовал, с какой нежностью художник наносит мазок за мазком, заботливо водя кистью по полотну, создавая этот прекрасный шедевр. Оба портрета были написаны так… Словно мужчина, изображенный на них, был единственный такой. - В архивах сказано, что все эти картины писал его любовник, - тихо и почему-то смущенно пробормотал Терри. Кажется, для него не осталось загадкой мое отношение к давно уже умершему мужчине. Я сглотнул противный комок в горле и кивнул, с трудом удержав глухой всхлип, и быстро стер со щек предательские слезы. Кажется, я действительно сумасшедший, раз сейчас готов плакать от радости, что у меня теперь есть столько твоих портретов, личных вещей и эта комната… И одновременно от невероятной боли, сдавливающей грудь и не дающей дышать. - Было бы странно… Если бы у тебя не было любовников. – Сдавленно прошептал я, ласково тронув кончиками пальцев лицо любимого. – Я бы остался здесь… Но боюсь простудиться. - Тогда поедем ко мне, - снова предложил парень и вышел, почувствовав, что он здесь лишний. После его ухода я не сдержался. Слезы сами навернулись на глаза, скользя по щекам. Я прислонился лбом к портрету и зажмурился, чувствуя себя разбитым и счастливым одновременно. Не знаю, как такое возможно… Немного отстранившись, я смотрел и смотрел в эти невозможные серо-зеленые глаза, чувствуя, как погружаюсь в них, тону, меня засасывало куда-то… Кажется, я слегка придремал, потому что то, что мне снилось, никак не могло произойти наяву. Я снова оказался в этой спальне. Спальне Дэймона. Только на этот раз уютно сияли свечи в резных массивных канделябрах, создавая на стенах причудливые тени; тяжелые гардины из синего бархата закрывали огромное окно. И большая кровать с пологом из прозрачного невесомого тюля и шелковых занавесей теперь стояла тут. Комната ожила и потеплела. Все это я успел отметить лишь мельком, потому что то, что происходило сейчас, здесь, было невероятным… Наваждением, сном. Я лежал на этой самой кровати, я ощущал тяжесть разгоряченного тела, я извивался и стонал, двигая бедрами навстречу чему-то невероятно горячему и большому. Он был во мне, он двигался медленными дразнящими толчками, я ощущал его теплое дыхание возле моей шеи, и с каждым таким толчком мир взрывался перед глазами мириадами разноцветных огней. Так ярко, так остро, во сне, это невозможно… - Дэймон! Расцарапав ему плечи в кровь, в избытке эмоций, я больно укусил его возле шеи, чуть выше ключиц. Англия. Герцогство Ланкастер. Графство Ланкашир. Мерфи-Холл. Осень 1731 года. Дэймон Уоллер, шестой герцог Мерфи. Зашипев, я вскочил с постели, рука метнулась к плечу, накрыв место, что обожгло огнем. Тяжело дыша и стараясь унять хриплое дыхание, я уставился перед собой широко распахнутыми глазами. Постепенно дыхание уравнялось. Проведя рукой по лицу, я облизнул пересохшие губы, и опустил голову, убирая руку с плеча. Синяк. Он был там. Острый след маленьких зубок. И плечо все еще побаливало, а ощущения после сна не проходили, такие яркие, такие живые, такие острые… Настолько яркие и острые, что я все еще чувствую, как жидкий огонь течет по моим венам, воспламеняя не желающую успокоиться кровь. И несмотря на то, что в комнате прохладно, капельки пота показались на моей разгоряченной коже. Черт побери… Стиснув зубы, я поднялся с кровати. - Дэймон? – Элис проснулся, потревоженный моими движениями, видимо, услышал мое хриплое дыхание. - Спи. Мне нужно прогуляться. Он проницательно взглянул на меня, заметив мое возбужденное состояние, когда я вставал с кровати. - Что же тебе такое снится, мой герцог, что вот уже седьмую ночь ты просыпаешься такой пылкий и такой далекий от меня? – спросил он с нотками печали в голосе. Я ничего не ответил, натягивая штаны и завязывая пояс. Я не знаю. Сам не знаю, что со мной, но я не могу больше сосредоточиться, все валится из рук, я становлюсь рассеянным. Ты приходишь ко мне вот уже семь ночей подряд, ласкаешь, целуешь, и после тебя я не могу смотреть на Элиса. Ты такой жаркий, страстный, пылкий, отдаешь всего себя, без остатка, но… только во сне. Я схожу с ума?.. Накидываю рубашку и торопливо направляюсь к двери. - Прости. Это все, что мне удается выдавить из себя. Из-за своего ночного видения я отталкивал Элиса все это время. Я чувствую себя виноватым перед ним, но ничего не могу с собой поделать. И вот снова я выхожу на улицу, вдыхаю холодный осенний воздух, болезненное возбуждение постепенно сходит. Звезды здесь особенно яркие и близкие. Изо рта идет пар, а я стою в распахнутой настежь рубашке, весь потный и босиком на веранде Мерфи-Холла. Предутренняя изморозь укрыла землю, мороз нарисовал на окнах свои причудливые узоры. Я не чувствую холода. Я только вспоминаю яркий блеск твоих глаз, влажные губы, приоткрытые в чувственном стоне, то, как ты выгибаешься подо мной и мое имя, раз за разом слетающее с твоих уст. Дэймон… Пожалуйста, Дэймон… Медленно выдыхаю, прикасаясь пальцами к своим губам, которые все еще горят, как после твоего поцелуя. Что за наваждение? Я спускаю с левого плеча рубашку и долго смотрю на засос, постепенно наливающийся синим. Отчетливый след зубов. И это наяву! Наяву!! Опускаюсь на ступеньки, поджимая под себя ноги, и тереблю рукав манжеты, задумчиво глядя перед собой. Как такое возможно? Как? Кто ты, мое ночное видение? Англия. Герцогство Ланкастер. Графство Ланкашир. Мерфи-Холл. Осень 2001 года. Эван. Я с трудом открыл глаза. Ресницы слиплись от слез. Колени одеревенели от долгого стояния на полу. Я обнаружил вдруг, что дышу тяжело и часто, и смотрю перед собой широко раскрытыми глазами. Мне холодно и одновременно жарко. Перевожу ошеломленный взгляд на твой портрет и встряхиваю головой. Нет, это невозможно… это просто видение моего воспаленного мозга. Мне только нужно поспать. Ну вот… Теперь я буду страдать еще и мокрыми снами по твоей вине, Дэймон. Во что ты меня превращаешь? - Я вернусь с утра, Дэймон, - пообещал я, легонько прикоснувшись губами к губам мужчины на картине, и с трудом поднялся. Ноги не держали совсем. И уходить не хочется. Тут я чувствую себя как дома… Но меня там ждет Терри. – До завтра, любовь моя. Ласково улыбнувшись портрету, я вышел из комнаты, направляясь на улицу. Терри отвез меня к себе домой, по дороге старательно разглядывая лобовое стекло и без умолку рассказывая интересующие меня, по его мнению, факты. К сожалению, на дневнике его сведения о Дэймоне исчерпывались, но он, уже зная, куда давить, поведал мне немного о семье герцога, нелегких запутанных отношениях с братом и об истории остальных портретов. - Лично мне понравился портрет, написанный для родовой галереи. Он там при всех родовых регалиях и вообще при полном параде. Блеск, просто. Но рисовал уже другой художник. Есть еще портреты его брата. - Я позже их посмотрю, - устало ответил я, погруженный в свои мысли. Болтовню Терри я слушал лишь краем уха. На меня почему-то внезапно навалилась такая усталость и полнейшее безразличие… Что хотелось отправиться к тому же обрыву, откуда ты упал, и прыгнуть следом… И может быть тогда мы с тобой встретимся. Любовник… Вот почему эти портреты такие живые. Значит, у тебя был любимый, дорогой тебе человек… От этого становится так погано на душе, хотя я и знаю, что тебя давно уже нет в живых. Терри жил в небольшом уютном доме. Показав комнату, где я буду сегодня спать, он сразу же отдал мне шкатулку с вещами. В ней лежал тот самый медальон, дневник и массивный фамильный перстень с изумрудом. Я пролистал дневник и обнаружил между двумя пустыми страницами давно засохший цветок. Кажется, когда-то он был лилией… И возможно белой. А на нескольких последних страницах легкими косыми росчерками были изображены рисунки чьего-то лица, в профиль, и в анфас. - По-моему, на тебя похож, - посмотрев на рисунок, а потом на меня, заявил Терри. - Может быть… - рассеянно ответил я, бережено касаясь этих реликвий, что когда-то принадлежали моему возлюбленному. Я осторожно взял в руки потускневший медальон. Цепочка уже давно почернела. Медальон… Ты никогда с ним не расстаешься… На двух портретах, что я видел, он был на тебе. И мне кажется, что он еще хранит твое тепло… На секунду я прижал медальон к груди. Интересно, что внутри? Мне хочется взглянуть, очень хочется… Но мне так страшно узнать. Я уже привык считать тебя своим. А сейчас я узнал, что портрет, на который я молился, писал твой любовник. Вдруг, в этом медальоне будет изображение Элиса? Вдруг, ты любил его безумно? И мне не станет легче от осознания того факта, что все это уже неважно, а я все равно никогда не смогу быть с тобой. - Открывай, - вдруг произнес Терри и добавил нерешительно, пряча от меня свои глаза: - Там не он… Я думаю, это младший герцог, Линн. Отец его, который… при родах умер. – Так и не взглянув на меня, он направился к двери, добавив на выходе: - Полотенце чистое в ванне… Я ужин пока приготовлю. - Спасибо, Терри. – Я кивнул и, поколебавшись еще немного, все-таки подцепил крышечку ногтем. Она пружинисто отскочила. Младший герцог… А у тебя не было супруга? Как бы мне хотелось посмотреть на твоего сыночка, Дэймон. Наверняка, он был бы просто маленьким ангелочком. Маленькая миниатюра, оказавшаяся внутри медальона, изображала светленького молодого мужчину. Лет двадцати шести-двадцати восьми. Что было схожего между этим мужчиной и Дэймоном, так это мягкая складка губ. Я вспомнил портрет пятого герцога Мерфи, висевший в холле, и внимательнее вгляделся в миниатюру. От своего старшего отца Дэймон унаследовал довольно суровую внешность. У его отца были серые глаза, а у младшего – зеленые. Острые высокие скулы делали лицо Дэймона очень резким и строгим, но… За счет губ, что даже на вид казались мягкими и немного полноватыми, это ощущение сглаживалось, они смягчали образ герцога. Губы он явно унаследовал от своего младшего отца Линна. Я растянулся прямо на полу, бережно закрыв медальон и повесив его себе на шею. Взял его дневник и нежно погладил потемневшую от времени обложку. Дэймон… Как бы мне хотелось сказать спасибо твоим отцам за то, что ты есть. За то, что я хотя бы могу любоваться тобой на этих портретах…Большего мне не дано. Но и это для меня уже счастье. Глубоко вздохнув, я открыл дневник на первой странице. Прочитаю сколько смогу, пока не засну. А ты приснись мне сегодня снова… Дневник начинался с декабря 1721 года. Это значит, что первую запись Дэймон сделал, когда ему было двадцать два года. На девственно чистой странице было написано всего несколько слов: «Достал. Когда-нибудь я его убью». Затем шел большой перерыв в записях, почти в три месяца, и в начале весны новая запись: «Сегодня этот забавный парнишка, Элис, все же уговорил меня позировать для него. Он уже три или четыре вечера преследует меня с этим абсурдным предложением. На балу у Соммерсов, у Джефферсонов, в театре… Я согласился, но у себя дома. Чувствовал себя тупо. Три часа пришлось сидеть на веранде. Отморозил все, что можно. Но он был так доволен, что я согласился на еще один портрет». Я невольно улыбнулся, переворачивая старницу. Дэймон… Ты был таким чудесным. Вот бы поговорить с тобой. Хоть чуть-чуть. Провести вместе лишь один единственный день. Очень хочется увидеть, как ты улыбаешься, сердишься, услышать, как смеешься… От этого сердце в груди замирает. Но я не могу все это себе представить, как бы я не старался. Какой у тебя голос? Наверняка приятный, ласкающий слух… Ты ведь совершенство, у тебя не может быть никаких изьянов. И снова большой перерыв. Похоже, Дэймон не особенно любил предавать свои мысли бумаге. Дальше он немного описывал свои повседневные будни, в одной из записей сетовал на то, что его любимый конь Вэлиант сегодня сломал ногу. Застрелить его он не дал, вызвали ветеринара, но на этом запись кончалась, и о дальнейшей судьбе несчастного животного ничего больше известно не было. А потом шел перерыв практически в пять лет. И вот зимой он снова сделал запись. «Не знаю, что на уме у этого идиота, но чувствую, что скоро изобью его, даже несмотря на все увещевания отца. Он пытался соблазнить Элиса! Придурок. Вечером это неугомонное чудо снова взялось писать с меня портрет, уговаривая меня еще с утра и на протяжении всего дня. На кровати на этот раз. И как же раздражает, что он постоянно аргументирует свои просьбы написать меня тем, что, цитирую: «Чтобы мне было о чем вспоминать, когда ты женишься на каком-нибудь высокородном денди». Глупый». Я тяжело вздохнул и отложил дневник, но не закрыл. Перевернулся на бок. Больно… Так трудно читать записи о тебе и этом художнике… Очень трудно. От обиды в горле встает ком и хочется снова заплакать. Я так устал, Дэймон. Прости, что такой идиот, как я, не дает тебе покоя. Но… Я люблю тебя. Очень. Безмерно. Прости… Свернувшись в клубочек, я почти мгновенно вырубился. Я ведь не спал больше суток… И кажется, у меня совсем не осталось сил.