Руины в цвету

Do not enter is written on the doorway

Why can't everyone just go away?

Except you

You can stay

Do you think of my treehouse?

It's where I sit, and talk really loud

Usually, all by myself

I'm a captain, but you can be my deputy

I'm really glad that think I'm so funny

I don't think, I'm ever gonna let you leave

(На двери написано «Не входить»,

Почему все не могут просто уйти?

Кроме тебя.

Ты можешь остаться.

Как тебе мой домик на дереве?

Здесь я сижу и очень громко говорю —

Обычно, сам с собой.

Я капитан, но ты можешь быть моей правой рукой.

Я очень рад, что кажусь тебе забавным.

Не думаю, что когда-либо позволю тебе уйти.)

kelseydog — treehouse

      Разбуженный скрипучим звоном колокола, Гарри подскочил на месте, с трудом разлепляя глаза и вспоминая чудной сон, что приснился ему накануне, — будто бы он переместился в прошлое и… тёмная фигура заставила его вздрогнуть. Нащупав на стуле очки, Гарри натянул их, с опаской оглядываясь и внутренне холодея. Маленькая комната, шкаф, стул и сидящий на кровати напротив Том: неестественно прямая спина, аккуратно зачёсанные назад волосы, отутюженная маггловская одежда и раскрытая на коленях книжка. Значит, это всё же был не сон…       — Привет, — неуверенно улыбнулся Гарри.       — Привет, — осторожно откликнулся Том.       — Что это за шум?       — Всех зовут на завтрак.       — Так рано? — Гарри бросил удивлённый взгляд в окно: бледное солнце едва ли давно выплыло из-за горизонта, да и людей на улице было не так много.       — Сегодня воскресенье, — Том поморщился, как от зубной боли. — Завтрак подают раньше, потому что к девяти уже нужно быть на службе.       — На службе? — эхом переспросил Гарри.       — В церкви, — пояснил Том.       — В церкви?..       Он знал, что некоторые соседки в Литтл Уингинге каждое воскресное утро проводили в местной церкви, раздавая свежеиспечённое печенье беднякам и внимая речам старого пастора, однако тётя Петуния никогда не была слишком набожной, а потому Гарри понятия не имел, чего ожидать.       — Я ни разу не был в церкви, — наконец закончил он.       — Значит, тебе повезло, — вздохнул Том и, осторожно закрыв книгу, поднялся с кровати. — Идём, я тебе тут всё покажу.       Оставив мантию на кровати — вряд ли кто-то здесь, в маггловском приюте, оценит его наряд, — Гарри спешно бросился за ним, но в проходе Том застопорился, и он, не успев затормозить, врезался ему в спину. Над ними возвышалась миссис Коул. Все следы вчерашней рассеянности словно бы улетучились, и теперь её вид действительно внушал трепет. Каждая деталь её образа, начиная с суровых, почти бесцветных глаз и заканчивая тонкой линией рта, заставляла трижды подумать, прежде чем сказать хоть слово.       — Том, — скользнув взглядом по Тому, проговорила она. — Ты можешь спускаться в столовую. Нам с… напомни своё имя.       — Гарри. Гарри П… — ощутив несильный толчок под рёбра, он тут же спохватился. — Гарри Эванс, мэм.       — Чудно, нам с Гарри нужно поговорить.       Обернувшись через плечо, Том бросил на Гарри загнанный взгляд, будто не хотел оставлять его наедине с миссис Коул, но выбора у него не было. Ободряюще улыбнувшись, Гарри слегка сжал его ладонь, после чего тот выскользнул за дверь.       Пройдясь по комнате, миссис Коул осмотрелась. Наткнувшись взглядом на вторую кровать, которую прошлым вечером наколдовал профессор Дамблдор, она на мгновение нахмурилась, но потом её лицо, изборождённое многочисленными морщинами, сделалось подозрительно гладким.       — Одежда, — положив на покрывало свёрток, который всё это время держала в руках, отрывисто произнесла она. — Переоденься, спустись к завтраку, познакомься с другими детьми. Каждое воскресенье мы ходим в церковь, в остальные дни ты волен заниматься чем угодно в пределах территории приюта. Есть ли у тебя вопросы?       Гарри поспешно замотал головой. Никаких вопросов, лишь бы эта женщина поскорее оставила его в покое. Её присутствие нервировало.       — Замечательно, — кивнула миссис Коул и, развернувшись, собралась было выйти вон, но остановилась у самых дверей. — Советую тебе поскорее завести друзей, помимо… Тома Риддла.       Последнее она произнесла словно бы нехотя, будто само упоминание имени Тома было каким-то кощунством. Когда прямая спина миссис Коул скрылась за поворотом, а о её гнетущем присутствии напоминал лишь удаляющийся цокот каблуков, Гарри, и сам не заметивший, как задержал дыхание, шумно выдохнул.       — Ты в порядке? — заглянув в комнату, мрачно спросил Том.       Нервно взъерошив волосы, Гарри кивнул и разворошил свёрток на кровати. Там оказалась серая форма — точно такая же, какую носил Том: холщовые брюки, куртка и накрахмаленная рубашка — немного большая, но уж точно ближе к нужному размеру, чем наследство Дадли! Наскоро переодевшись, он вслед за Томом спустился в столовую.       Несмотря на то что здание приюта было совсем крошечным, Гарри всё время казалось, что он потеряется: туда-сюда сновали дети всех возрастов, пара воспитательниц (Том назвал их Мартой и Лотти) нянчила совсем уж малышей, а миссис Коул в попытке управиться с хаосом всё сильнее повышала голос. Вкуса каши Гарри не ощутил — от волнения ли, а может, та сама по себе была пресная, но, стоя подле Тома в самом хвосте колонны, что готовилась отправиться в церковь Святой Анны, он чувствовал, что от волнения его вот-вот стошнит.       — Так ты и есть новенький, — вырвал его из раздумий задиристый голос. — Я Билли Стаббс. А тебя как звать?       Билли Стаббс, припомнил Гарри, пожимая протянутую руку и оглядывая ещё троих мальчиков за широкой спиной. Кажется, именно к нему хотела подселить его миссис Коул.       — Гарри Эванс, — на секунду задумавшись, ответил он.       — Гарри, значит, — ухмыльнулся Билли. Удивительно, но отчего-то его круглому красному лицу улыбка вовсе не шла. — Идём с нами, Гарри, не обязательно стоять тут с этим…       Взгляд Стаббса переместился на Тома, окинув его презрением с головы до ног. Подпевалы, стоявшие за его спиной, повторили жест, будто в их головах был заложен один и тот же сценарий. Гарри выдернул руку и показательно вытер её о штаны.       — Меня и здесь всё устраивает, — больше не стараясь казаться дружелюбным, он злобно сверкнул глазами и боком почувствовал, как Том рядом будто бы окаменел.       — Даю тебе ещё одну возможность хорошенько подумать, — прищурился Билли. — Ты здесь новенький и пока что не в курсе, с кем стоит дружить…       — Я хоть и новенький, — прервал его Гарри, — но хотя бы не тупой, и прекрасно вижу, с кем здесь стоит общаться, а кто, — он оглядел Билли, точно так же как тот до этого окинул взглядом Тома, — и пенса ржавого не стоит.       Свита Билли — видать, они и впрямь были не слишком умны, раз не распознали оскорбление, — не сдержала глуповатые улыбки и смешки, но сам Стаббс всё отлично понял. Покраснев до самых кончиков ушей, он приблизил своё лицо к лицу Гарри и выплюнул:       — Посмотрим, надолго ли ты сохранишь эту свою способность видеть.       И, всё ещё пыхтя от злости, он гордо удалился. Гарри угрюмо глядел ему вслед и весь путь до церкви мрачно размышлял о том, что его язык был оружием, направленным против него же самого.       От жёстких скамеек болело всё тело. Аромат ладана душил, и Гарри мутило всё сильнее. Не было ничего сакрального в воскресной службе — лишь целая церковь плотно сидящих друг к другу людей, потеющих в жаре и влажности типичного августовского дня и бубнящих вслед за священником.       — Зачем ты отказал Билли Стаббсу? — склонившись к его уху, вдруг спросил Том. — Миссис Коул велела тебе с кем-то подружиться, — замявшись, мгновением спустя он, будто бы стыдясь, добавил: — Я подслушал.       Гарри обернулся к нему, чем заслужил недовольный шик от матроны, сидящей, как назло, прямо за ним. Выпрямив спину, он скосил на Тома взгляд и почти беззвучно, шевеля одними губами, ответил:       — Он напомнил мне одного белобрысого пижона, с которым я не поладил. К тому же, — Гарри снова не удержался и обернулся к Тому. В переливе витражей, преломляющих солнечные лучи, его глаза отсвечивали золотом. — Он оскорбил тебя.       За спиной снова шикнула миссис Коул, и Гарри опять уставился на священника. Том, замерев под его боком, больше не произнёс ни слова.       Остаток дня прошёл в прострации. Гарри до сих пор не до конца осознавал, что же именно с ним произошло, и каждую минуту ему казалось, что ещё немного — и он, наконец, проснётся в своей комнате в доме дяди и тёти от назойливых стуков в дверь, намекающих, что пора бы идти готовить завтрак. Но он не просыпался. Вместо этого он осмотрел приют, погрелся на солнце во внутреннем дворе, пока Том упрямо прятался в тени под козырьком беседки, помог Лотти полить немногочисленные клумбы, которые уже практически отцвели, проглотил обед, а за ним точно так же и ужин. Гарри всё ждал: может быть, профессор Дамблдор отправит ему какую-то весточку? Напишет, что разобрался во всём и сможет в ближайшее же время вернуть его домой? Но нет, к вечеру в окно их с Томом комнаты стучала лишь мелкая морось — верный признак ухудшающейся погоды.       — Что ты читаешь? — наконец спросил он Тома, подогнувшего под себя ноги и проглатывающего страницу за страницей.       Подняв книгу так, чтобы была видна потрёпанная истёртая обложка, Том бросил на него испытующий взгляд, будто ждал осуждения. Гарри прочитал про себя: Гомер, «Илиада».       — Расскажешь, о чём там? — попросил он, ложась на бок и подсовывая под щёку ладонь.       — Всё началось, когда три богини не смогли поделить яблоко, предназначавшееся прекраснейшей из них… — отложив книгу, тихо начал Том, нервно сминая складки брюк.       Гарри любил слушать. На самом деле, слушать он любил гораздо больше, нежели говорить. Голос Тома был спокойным, но выразительным, мягким и сильным, будто он сам переживал то, о чём рассказывал, — и интриги богов, и гнев Агамемнона, и оскорбление Ахилла. Об Ахилле он говорил с особенным трепетом. Казалось, Тома вдохновляло в нём всё: полубожественное происхождение, сила и красота, слава, что шла за героем по пятам, и даже гордыня, ставшая причиной гибели многих ахейцев. Гарри нравилось наблюдать за тем, с какой страстью говорит Том, как зажигаются золотыми искрами его глаза, как пальцы тревожно перебирают складки покрывала, — так Рон рассказывал про свои волшебные шахматы, а Гермиона — про какую-нибудь новую книжку.       Горе Ахилла и печаль в голосе Тома заставляли сердце Гарри болезненно сжиматься в груди. Он и сам знал, каково это — потерять лучшего друга: в прошлом году, на огромной шахматной доске, он тоже считал, что потерял Рона. Но эмоции, сменявшие одна другую на лице Тома, делали скорбь Ахилла страшной, будто он сам был им, будто сам потерял близкого человека, будто сам убил Гектора и протащил его тело через поле брани, будто сам завещал похоронить свой прах в золотой урне вместе с прахом возлюбленного друга.       — Как ты запомнил все эти имена? — наконец, удивлённо спросил Гарри.       — Это моя любимая история, — Том пожал плечами. — Я её перечитываю уже не в первый раз.       Он снова открыл книгу и положил её себе на колени. Они замолчали — не тягостно, по крайней мере, Гарри так казалось. Исподтишка он наблюдал за Томом: за его чуть склонившимся к книге бледным лицом, на котором теперь совсем не отображалось эмоций, за прямой спиной и неподвижными руками. Том был странным, не похожим ни на одного человека, кого Гарри знал, и в то же время нечто тянуло его к этому мальчику, будто в нём крылось что-то… родное.       — Ты на удивление легко влился в приютскую жизнь, — не поднимая головы, вдруг тихо сказал Том. — Как будто тебе не привыкать к такому… убожеству.       Гарри дёрнул плечом.       — Я привык ходить на цыпочках вокруг недовольных взрослых магглов.       Снова отложив книгу (в которой так и не перевернул ни одной страницы), Том взглянул на него.       — Расскажи о них, — попросил он. — О твоих дяде и тёте.       Со вздохом перевернувшись на спину, Гарри коротко рассказал о Дурслях, не особо скрывая правду (в самом деле, вряд ли они узнают, что он про них наговорил, ведь так?): и как дядя Вернон запирал его в чулане и ставил на окна решётки, и как тётя Петуния насильно стригла его и заставляла любую провинность отрабатывать в саду, и как Дадли с дружками бил его — так, конечно, чтобы не было видно.       — Они не такие уж плохие, — поспешно добавил он, заметив, что Том едва дышит от злости. — А… твои родители?       Судя по лицу Тома, смена темы ему совсем не пришлась по душе.       — Миссис Коул говорит, моя мать пришла в приют в канун Нового года, — всё же сухо произнёс он. — Успела только родить меня и дать имя, Том Марволо Риддл, после чего тут же умерла. Это всё, что мне известно.       — Так ты прожил здесь всю жизнь? — сочувственно нахмурился Гарри.       — Да, но скоро я отсюда выберусь.       — Как?       — Моя мать, раз умерла такой жалкой смертью, очевидно, была магглом, — со знанием дела сказал Том. — Значит, волшебником был мой отец. Мне нужно лишь найти его. Уверен, как только он узнает, что я его сын, то сразу же заберёт к себе.       Чуть помолчав, Гарри произнёс:       — Надеюсь, ты найдёшь своего отца. И надеюсь, профессор Дамблдор сможет вернуть меня домой.       Не удержавшись, он зевнул: день начался рано и был чудовищно долгим. Том бросил на него острый взгляд, но Гарри, интерпретировав его по-своему, почти сонно пробормотал:       — Всё в порядке, можешь оставить свет, если тебе нужно.       Гарри снились герои в доспехах, выкованных богами, и родители Тома — красивые и очень похожие на него.       Затем, выдернув из сна, кто-то ударил его в живот, зажал рот рукой и потащил прочь.

* * *

      Тома разбудила неясная тревога, будто в груди что-то жглось, стремясь вырваться наружу. Прежде подобное случалось с ним только однажды — когда пьяный маггл пристал к нему в том вонючем закутке неподалёку от церкви Святой Анны, потому, подскочив на кровати, он дико заозирался в поисках обидчика.       Никого не было. Огарок свечи, оставленной им зажжённой накануне вечером, давно потух и остыл, и ночь заполонила комнату, скрадывая очертания шкафа и соседней кровати. Том прислушался, не до конца осознавая, что же так сильно его беспокоит, пока не догадался. В сумрачной тишине он слышал лишь то, к чему давно привык: своё бешеное сердцебиение и сбившееся дыхание — и ничего больше.       — Гарри? — шёпотом позвал он, но никто не отозвался даже минуту спустя.       Вскочив со своей кровати, Том бросился к соседней, на ходу перерывая простыни и с упавшим в желудок сердцем осознавая: Гарри исчез. Первой его мыслью было, что тот вернулся домой, в будущее — тем же волшебным образом, каким и появился в жизни Тома. Но жжение в груди не прекращалось, будто часть его души, охваченная пламенем, противилась чему-то, сражалась против чего-то… кого-то.       Схватив палочку, которую по ночам прятал под подушкой, Том бросился прочь из комнаты, сам до конца не понимая, что собирается делать. Его вело странное чувство — должно быть, решил он, магия, — которое с непреодолимой силой тянуло вперёд по коридору, мимо одинаковых серых дверей, прячущих за собой одинаковые серые комнаты, пока, наконец, это самое чувство не заставило его остановиться напротив комнаты с номером 12 — комнаты Билли Стаббса, под дверью которой разливалась тонкая полоска жёлтого света. На мгновение Том замер, но тихий стон тут же привёл его в чувства. Трясущейся — то ли от ярости, то ли от страха перед тем, что может его там поджидать, — рукой он уверенно толкнул дверь.       Гарри лежал на полу, его руки и ноги крепко держали подпевалы Билли — Смит, Ирвинг и Салливан, — пока сам Стаббс, к чьему лицу прилепилась уродливая маска садистского удовольствия, пинал его, куда только приходилось: в живот, в рёбра, в ноги. Услышав, как ударилась о стену дверь, все вчетвером замерли, вскинув испуганные лица, но, поняв, что это всего-навсего лишь Том, расслабились и осклабились в шакальих ухмылках. Сунув волшебную палочку в карман, Том вошёл внутрь и прикрыл дверь.       В тот миг, как никогда до этого, он чувствовал себя Ахиллом.       Том никогда не был хорошим драчуном, но гнев — сильнее гнева он не чувствовал, даже когда обижали его самого, — будто распалял что-то внутри. Его ладони жгли их, как обожгли Дамблдора, когда тот потянулся к Гарри, его кулаки превратились в настоящие кувалды, а зубы — в пилы. Он колотил обидчиков Гарри в живот, пинал по икрам, чтобы те падали перед ним на колени, а затем бил в лицо. Том остановился, только когда все четверо упали на пол, покатываясь и держась за разбитые носы и укушенные пальцы. Тяжело дыша, он с ненавистью оглядел Стаббса и его компанию и, перекинув через плечо руку Гарри, только и сумевшего, что отползти в угол, потащил его в их комнату.       Уложив его, Том сел на пол возле кровати и легко сжал тёплую руку. Хоть Гарри и не стонал от боли, его грудь вздымалась рывками, а ресницы подрагивали. Том не знал, что делать, чем помочь, как вылечить. Он был волшебником, но отчего-то совершенно бесполезным. Почувствовав лёгкое, едва ощутимое пожатие в ответ, Том шумно выдохнул.       — К утру я буду в порядке, — прошептал Гарри, так и не открывая глаз.       — Почему ты меня не разбудил? — спросил Том, до боли закусив губу.       Гарри дёрнул головой.       — Не стоило их бить, — вместо ответа, сказал он. — Что если они решат отомстить тебе? Причинить боль?       — Если они причинят мне боль, я не заплачу. Я причиню им в ответ даже большую боль.       — И всё равно…       — Здесь, в приюте, все должны бояться обидеть тебя, — мрачно отозвался Том.       Выдохнув что-то нечленораздельное, Гарри замер. Со временем его дыхание выровнялось, и Том, так и державший его за руку, с удивлением догадался, что он уснул.       В окно прокрадывался рассвет, прогоняя сумрак и ужас минувшей ночи. Золотые лучи августовского солнца попадали Тому в глаза и мягко очерчивали лицо Гарри, расцветающее синяками от побоев Стаббса. Том разглядывал его — мягкие непослушные волосы, длинные подрагивающие ресницы, загорелую под нещадным летним солнцем кожу, пальцы с короткими обкусанными ногтями — и не мог отвести взгляда. Гарри был таким… золотым, будто само августовское солнце.       Зная, что ждёт его, как только прозвонит колокол, Том поднялся с пола, сходил умыться и переоделся. Миссис Коул не заставила себя ждать. Ворвавшись в комнату и лишь скользнув взглядом по спящему Гарри, она схватила Тома за ухо и поволокла вниз, где уже собрались все приютские, включая красующегося разбитым носом Билли Стаббса и его дружков.       Буквально втолкнув его в каморку, гордо звавшуюся кабинетом, она взглядом велела ему снимать брюки и ложиться на скамью. Пока Том, скрепя сердце, расстёгивал пуговицы и спускал штаны до самых щиколоток, миссис Коул сняла с крючка старый кожаный ремень, закалённый сотнями порок. Без лишних слов Том лёг на скамейку, пальцами вцепившись в её края. Он не спорил — знал, что от этого станет только хуже. Сжавшись, готовясь к первому удару, он мысленно повторял про себя: «Я ни о чём не жалею».       Свист — и первый удар пришёлся прямо по ягодицам. От неожиданности Том зажмурился и стиснул зубы, отвлекаясь на шероховатость прохладного дерева под щекой.       Ещё удар. Третий, четвёртый.       Миссис Коул никогда не отличалась меткостью, ремень падал куда приходилось: на спину, на бёдра, но хуже было, когда он попадал туда, где уже алел след от предыдущего удара.       Пятый, шестой, седьмой.       Том не кричал, лишь сильнее впивался ногтями в мягкое дерево старой скамейки.       Восьмой, девятый, десятый.       Устало выдохнув и стерев со лба выступившую испарину, миссис Коул сухо велела:       — Одевайся.       Скатившись со скамьи, Том, чувствуя, как от стыда пылают щёки, поспешно натянул штаны.       — Возвращайся в свою комнату.       Вылетев из кабинета, Том, не подавая виду, что ему больно, спокойно поднялся на второй этаж и только у себя в комнате дал волю чувствам, задыхаясь от обиды и злости. Взглянув на до сих пор спящего Гарри, он постепенно успокоился. В конце концов, думал он, могло быть и хуже.