Руины в цвету

      Руки зажили. Злость и обида Гарри на Вилкост поутихли, чего, правда, нельзя было сказать о Томе, который теперь при виде профессора хмурился и сурово поджимал губы. Случай со змеями в гостиной тоже не канул в Лету. Слухи быстро расползлись по факультету, но за его пределы, к вящему удивлению Гарри, не вышли.       Поначалу это были просто шепотки, будто слизеринцы со дня на день ждали повторения шоу, да Лестрейндж с Эйвери, завидев Гарри и Тома, испуганно горбились и обходили их стороной. Однако со временем, как только детали инцидента начали стираться из памяти, слизеринцы становились всё назойливее. Те, кого в тот злополучный вечер не было в гостиной, самым наглым образом начали подходить к ним с просьбой сказать что-нибудь на парселтанге, а те, кто присутствовал, с видом уже бывалых знатоков кивали в ответ на бессвязное шипение Тома.       В какой-то момент Гарри вдруг обнаружил их любимый закуток, спрятанный в дальнем углу гостиной, слишком многолюдным: Айслин Малфой, накручивая на палец локон, громко смеялась над шуткой Тома, а Эли Розье всё чаще подходил за советом по поводу совершеннейшей ерунды вроде «Какого цвета должно быть Зелье роста волос: сиреневое или лавандовое?» или «Том, как лучше всего пускать из палочки искры: вправо или влево?».       В отличие от Гарри, Тому подобное внимание было по душе. Ему нравилось с полной серьёзностью отвечать на глупые вопросы Эли и делать вполне искренние комплименты серёжкам и заколкам Айслин. Нравилось, что Абраксас и Альфард, которые, хоть и до того с ними вполне дружески общались, теперь намеренно искали его компанию. Нравилось, что даже старшие слизеринцы вроде третьекурсников Эйсы Нотта и Нейтана Мальсибера или мрачной Вальбурги Блэк, проходя мимо, по-приятельски здоровались с ним, хотя раньше не замечали в упор.       Вся эта эпопея со змееустами на факультете не возымела никакого эффекта, разве что, на Айви и квиддичную команду Слизерина: уж они-то точно знали, что Гарри и Том никакие не крутые маги, обладающие тайными знаниями, а простые второкурсники.       — А ты с детства знаешь парселтанг? — спросила как-то Рен Шафик. — И что, тебя это вообще никак не смущало?       Гарри тогда пожал плечами.       — Я думал, в волшебном мире все так могут.       Рен недоверчиво хмыкнула, но на этом разговор был окончен. Команда действовала по принципу «раз всё равно капитану, значит, всё равно и нам», а Монтгомери так и вовсе было бы плевать, даже обзаведись Гарри второй головой и лишней рукой, до тех пор пока это не мешало ему ловить снитч. Впрочем, раз уж на то пошло, от дополнительной пары рук капитан бы, наоборот, пришёл в восторг.       — Ему всё это так нравится, — осуждающе покачала головой Айви, наблюдая за вновь сгрудившейся толпой. Они с Гарри специально отсели чуть дальше от шумной компании, чтобы доделать домашнее задание, но Том едва ли заметил.       Первое время Гарри и сам недоумевал, отчего его обычно замкнутый и мрачный друг внезапно оказался рад свалившейся на него славе и выказываемому любопытству, но потом понял: к Тому никто никогда не проявлял подобного интереса, никто им не восхищался, не хвалил — наоборот. Приют, где Гарри прожил всего несколько недель, был мрачным, жестоким местом, а ведь Том провёл там всю жизнь! С суровой матроной миссис Коул, которая могла выпороть за любую провинность, и с задирами вроде Билли Стаббса, которые стремились уничтожить всё, что хоть как-то отличалось от них, а потому пугало до смерти, а Том… о, Том ни на кого не был похож даже в магическом мире, так что уж говорить о маггловском! Теперь же на него обращали внимание, и не так, как до этого Лестрейндж и Эйвери — с желанием поиздеваться и причинить боль. С Томом хотели дружить, разговаривать, слушать его. Наконец-то и другие слизеринцы открыли для себя то, что Гарри знал уже давно: Том Риддл вовсе не был странным угрюмым мальчиком-интровертом, который прятался от мира за учебниками. Он любил и умел красиво говорить, да так что заслушаешься — Гарри и впрямь не раз ловил себя на мысли, что порой внемлет каждому слову друга с открытым ртом, — мог шутить и смеяться над чужими шутками, а ещё обладал невероятной силы харизмой, которая притягивала к этому мальчику из маггловского мира их, чистокровных волшебников из древних родов, чьи родители пришли бы в ужас от одной лишь мысли о том, с кем они общаются.       Том Риддл внезапно оказался привлекательной загадкой для половины факультета, и Гарри становилось досадно: ведь он-то видел всё это с самого начала, а не только когда всплыла на свет редкая даже в волшебном мире способность Тома к змеиному языку. Подавив противный укол обиды, Гарри в ответ на слова Айви лишь пожал плечами.       — Мне нужно на тренировку, — помахав рукой над недописанным эссе, чтобы чернила поскорее высохли, сказал он. — Увидимся после ужина?       Айви согласно промычала. Ей тоже явно было не до него: высунув кончик языка, она пытливо выводила слова на собственном пергаменте.       Близился последний матч года — Слизерин против Гриффиндора. По текущим очкам их команда занимала третье место, и чтобы сместить гриффиндорцев с почётного пьедестала, нужно было серьёзно — а под «серьёзно» Монтгомери подразумевал «на грани космических возможностей» (хотя Гарри не был уверен наверняка, что здесь, в 1940-м, люди уже знали про космос) — попотеть. Все они понимали, что поймать снитч с отрывом в 120 очков минимум, было невозможно, но всё равно согласно ходили на дополнительные прогоны и выслушивали пылкие речи капитана. Честно признаться, Гарри искренне не понимал, как выживают остальные с настолько интенсивными тренировками в придачу к основным занятиям, домашнему заданию и подготовке к годовым экзаменам. Сам он, если бы не незаменимые конспекты Тома — Мерлин, подумать только, он до сих пор был единственным, кто записывал каждое слово профессора Биннса! — и его помощь с эссе, уже давно перестал бы спать и есть, просто потому что на это не оставалось бы времени!       Наспех переодевшись в форму и прихватив метлу, Гарри помчался на тренировку. Несмотря на то, что уже опаздывал, а Монтгомери подобного не терпел (особенно в преддверии финальной игры), он всё равно затормозил в гостиной и бросил взгляд на Тома. Толпа вокруг него, казалось, разрослась ещё больше. По крайней мере, Люси Гринграсс и Сьюки Селвин, сплетниц с их курса, он в компании друга прежде не замечал.       Не без труда пробравшись сквозь кольцо тел, Гарри откашлялся.       — Том, — позвал он, но так и остался неуслышанным. Во второй раз пришлось повысить голос: — Том. Я на тренировку. Пойдёшь со мной?       Честно признаться, он ожидал отрицательного ответа, но Том удивил его, без вопросов подхватив мантию и распрощавшись с новыми друзьями.       Прочь из замка они шагали в полном молчании, и Гарри это тяготило. Между ними и прежде, бывало, повисала тишина, но никогда она не была такой гнетущей и давящей — до звона в ушах. Что-то изменилось, и он чувствовал, что теряет друга. Лучшего друга.       — Ты в последнее время какой-то странный, — наконец заметил Том.       — Я? — не на шутку удивившись, Гарри остановился посреди коридора, как вкопанный.       — Да. Ты… — Том закусил губу. — Ты избегаешь меня.       — Нет! Я не думал… я лишь не хотел мешать.       — Мешать?       Гарри вздохнул и поморщился, сомневаясь, продолжать ли поток откровений.       — Тебе и твоим новым друзьям.       Том нахмурился, задумавшись на минуту.       — Глупости! — со всей серьёзностью резюмировал, наконец, он. — Они и тебя хотят узнать получше!       — Не думаю, что это моя компания, — честно признался Гарри.       — Но почему? Семья Нотта — очень богатые бизнесмены, им в магической Британии принадлежат две трети всех аптек и зельедельческих мастерских. Отец Селвин — член Визенгамота, а кузина Розье, поговаривают, чуть ли не правая рука самого Гриндевальда!       — В этом-то и проблема! — от переизбытка эмоций Гарри взмахнул руками. — Я не хочу оценивать дружбу с точки зрения того, какие выгоды она может мне принести!       Том недовольно прищёлкнул языком.       — Гарри… — покачал он головой. — У нас нет ни семьи, ни имени, ни денег. Для таких, как мы, в этом мире нет другого выхода, кроме как найти себе влиятельных друзей.       — А вот и есть! — Гарри сделал шаг назад, не веря, что Том и впрямь так считает. — Есть трудолюбие, и талант, и ум. Неужели ты думаешь, что можешь добиться высот только благодаря отцу Сьюки Селвин и двум третям аптек Ноттов?       — С твоей стороны лицемерно это говорить! — Том вспыхнул. — Ты сам дружишь с Айвори Малфой и Лукрецией Блэк! Ты просто ревнуешь, что у меня появились друзья, помимо тебя!       Гарри словно дали пощёчину. С минуту он стоял, поражённый и не способный вымолвить ни слова. Обида, грусть, злость постепенно начали переполнять его, но причины и объяснения им не находилось.       — Я не ревную, что у тебя появились друзья, — наконец, стиснув под мышкой Чистомёт, тихо сказал он. — Я беспокоюсь, что эти друзья объявились только тогда, когда по факультету прошёл слух, будто ты — наследник Слизерина.       Всё ещё хмурясь, Том не удостоил его ответом, и у Гарри не оказалось иного выбора, кроме как поспешить на поле, оставив того посреди коридора.       Тренировка уже началась без него — по всей видимости, Монтгомери не пожелал тратить выделенное им время из-за одного лишь нерадивого ловца. Не обращая внимания на убийственно-яростное выражение лица капитана, Гарри взмыл в ярко-голубое небо, позволив ветру охладить разгорячённые щёки. В душе всё ещё бушевали злость и обида, притом настолько сильные, что хотелось что-нибудь сломать собственными руками! До того незнакомое, инородное чувство пугало Гарри, и он, махнув рукой на снитч, заглушал его единственным знакомым способом — полётом. Мёртвые петли и опасные пике на грани столкновения с землёй, набор высоты и резкие перемены скорости сменяли друг друга до тех пор, пока сердце не успокоилось, а мысли не прояснились. Спускаясь на землю с зажатым в кулаке снитчем, он чувствовал себя измотанным донельзя.       Остальные как раз доигрывали, и Гарри собирался воспользоваться оставшимися минутами, чтобы восстановить дыхание, как вдруг заметил на слизеринских трибунах Тома. Тот сидел на своём привычном месте — на самом верху, откуда открывался наилучший обзор на игроков. Вздохнув, Гарри зашагал к лестнице. Они скверно поссорились, и на душе оттого было тяжко. Он не хотел потерять друга, а потому должен был извиниться и взять свои слова обратно, даже если не считал себя неправым.       — Прости меня, — начали они одновременно и так же одновременно, удивлённые, замолкли.       Прислонив метлу к спинке одного из бесконечного ряда кресел, Гарри нервно провёл рукой по волосам.       — Я не должен был говорить то, что сказал, — вздохнул он, глядя куда угодно, только не на Тома. — Ты имеешь право дружить с кем угодно.       — Они мне не друзья, — Том поджал губы, будто слова давались ему с трудом. — Но мне приятно их внимание.       «И это нормально», — хотел взмахнуть руками Гарри, но не успел.       — Но ты — мой лучший друг, — Том шагнул вперёд, неловко беря его за плечи. Гарри наконец поднял взгляд, и от того, каким несчастным тот выглядел, ему вдруг стало стыдно. — То, что между нами, не объяснить простыми словами. Это как будто… как будто…       Слов и вправду не находилось, но Гарри знал, что имеет в виду Том.       — Как будто мы уже знаем друг друга тысячу лет? — подсказал он.       Том кивнул и улыбнулся, довольный, что его поняли.       — Как будто, прежде чем встретиться в Косой Аллее, мы уже встречались тысячу лет назад.       — Или во сне, — засмеялся Гарри и, подавшись вперёд, заключил его в объятия.       — Ты — мой лучший друг, — повторил Том, с силой сжимая его в ответ. — И никто не сможет заменить тебя.       — Даже если отец этого кого-то дважды член Визенгамота?       — Даже если трижды. Я ни на кого тебя не променяю.

* * *

      В конце мая победа в матче оказалась за Слизерином, но едва ли кто-то был этому рад: несмотря на все усилия, оторваться на достаточное количество очков они всё равно не сумели, и Гриффиндор заполучил Кубок школы. Горе слизеринцев длилось недолго: на носу уже маячили экзамены, а для реванша, в конце концов, у них был ещё целый следующий год.       Гостиная стояла на ушах, гудение десятков голосов и шелест пергаментов доносились из каждого угла; в библиотеке яблоку негде было упасть. День ото дня Том становился всё нервознее и злее: то ему казалось, что чары щекотки недостаточно щекотные (хотя Гарри чуть ли не задыхался от смеха), то он путал количество крысиных хвостов в Дыбоволосном зелье.       — Уж если кто и сдаст все экзамены на «Превосходно», так это ты, — успокаивал его Гарри.       Вопреки всем переживаниям, так и вышло, даже несмотря на то, что после каждого экзамена он выходил из кабинета белее полотна и с трясущимися руками, приговаривая что-то вроде:       — Кажется, я пропустил вопрос!       — Гарри, я не успел дописать!       Или коронное:       — Мерлин, я положил в зелье три крысиных хвоста вместо четырёх…       Поначалу Том искренне недоумевал, почему Гарри совершенно не беспокоится о результатах. Его нельзя было назвать чересчур усердным и усидчивым, но профессора раз за разом ставили ему хорошие отметки. И пусть это были не высшие баллы на курсе, как у самого Тома (чем тот в глубине души невероятно гордился), но достаточно твёрдые «Выше ожидаемого» и «Превосходно».       С последнего экзамена — это была Гербология — второкурсники выходили выжатыми, но донельзя счастливыми: оставалось ещё несколько дней беззаботного ничегонеделания, прежде чем всем им предстояло вернуться домой. Разумеется, Тома эта перспектива радовала гораздо меньше остальных — нормальных — детей, у которых были родители, младшие братья-сёстры и настоящие дома, но Гарри возвращался с ним, а это уже само по себе было чудом. Дамблдор, правда, так не считал, вызвав того накануне и с превеликим сожалением сообщив, мол, Гарри, это лето тебе снова придётся провести в маггловском приюте. Как будто Том не проводил там каждое лето своей жизни в абсолютном одиночестве. Старый лицемер.       —Э-э-эй! — Гарри настойчиво махал рукой перед лицом Тома. — Снова витаешь в облаках?       — А? — он удивлённо заморгал.       — Я спрашивал, какой тебе вопрос попался.       — А, про мандрагору. А у тебя?       — Паффоподы, — Гарри усмехнулся, наверняка вспоминая их самый первый урок в этом году.       — Уверен, если бы ты не уронил тогда горшок из-за Лестрейнджа, Бири поставил бы тебе «Превосходно», — проворчал Том.       Гарри беззаботно дёрнул плечом.       — Может, я недостаточно драматично описал, как взрываются его стручки?       Приложив руку к сердцу, он театрально откинул голову.       — О паффоподы, розовые, как помада Сьюки Селвин! Взрыв плодов — как взрыв моих мозгов, вы словно… словно…       Том рассмеялся.       — Сцена Королевского театра тебе явно не светит.       — Как грубо, — фыркнул Гарри.       Солнце стояло высоко в небе, сильно припекая, но, даже несмотря на жару, у Чёрного озера собралось достаточно народу, а особо бесшабашные даже рискнули искупаться, прогнав гигантского трусишку-кальмара подальше от берега. Отыскав более-менее уединённый пятачок земли, Гарри и Том сняли мантии, закатали рукава рубашек и повалились на прогретую землю.       — Ты уже думал о новых дисциплинах на следующий год? — поинтересовался Том.       Пару недель назад профессор Слагхорн выдал всем второкурсникам перечень предметов, из которых нужно было выбрать два дополнительных для третьего курса, но Том не мог определиться. Из всего списка его не интересовало разве что Маггловедение (во-первых, он и так прожил с магглами всю жизнь, а во-вторых, что увлекательного вообще можно узнать об этих приматах?), но всё остальное звучало чертовски интригующе.       Откинувшись на локти и подставив лицо солнечным лучам, Гарри качнул головой.       — Ты же ещё не выбрал. — В ответ на вопросительный взгляд он пояснил: — Хочу туда же, куда и ты.       В груди Тома разлилось уже знакомое тепло.       — Я не могу определиться между Нумерологией, Древними Рунами, Уходом за магическими существами и Прорицаниями, — тяжко вздохнул он.       Гарри скосил на него хитрый взгляд.       — Уверен, если захочешь записаться больше, чем на два курса, профессор Слагхорн не сможет отказать своему лучшему ученику.       — Опять ты надо мной смеёшься! — псевдовозмущённо взвился Том, бросившись на него и повалив на землю. — Берегись, я в совершенстве овладел Чарами щекотки!       Перекатываясь по траве и хохоча во всё горло, они быстро выдохлись и вскоре, тяжело дыша, вновь вытянулись на земле.       — Жаль, что приходится уезжать, — вздохнул Том, наблюдая за золотистой рябью на поверхности озера. На прошлой неделе Дамблдор, как и год назад, отказал ему в просьбе остаться к Хогвартсе.       — Всего два месяца, — подбадривающе толкнул его плечом Гарри. — Как думаешь, миссис Коул подпишет разрешение на посещение Хогсмида? Очень хочется, наконец, увидеть своими глазами, почему всех туда так тянет.       Тому претила мысль, что даже такая мелочь в его жизни зависела от магглов. Миссис Коул даже не была его опекуном — а уж к Гарри она точно никакого отношения не имела, — но Слагхорн настойчиво отправлял их за разрешением к матроне.       — Надеюсь. Почему взрослые такие вредные? То Слагхорн наотрез отказывается поставить закорючку на бумаге, то Дамблдору жалко оставить нас в школе, будто, если он даст добро, мы за эту пару месяцев по меньшей мере замок взорвём, то миссис Пим запрещает брать книги в приют…       Разнёсшаяся по факультету после инцидента с Лестрейнджем и Эйвери молва о наследниках Слизерина разожгла в сердце Тома пламя надежды и засадила в плодородную почву зёрнышко веры в собственное превосходство. Часы, просиженные в библиотеке, подтвердили их с Гарри догадку: пару веков назад кое-кто из наследников великого Салазара и впрямь уехал в Америку, а это вполне совпадало с теорией, что отец Тома учился в Ильверморни. К его досаде, подготовка к экзаменам застопорила расследование, а библиотекарь миссис Пим наотрез отказалась выдать книги на лето, несмотря на все очаровательные и жалостливые взгляды, которыми её одаривал Том.       — Мы обязательно найдём твоего отца, — перекатившись на бок, пообещал Гарри, даже не моргнув глазом, будто был полностью уверен в своих словах, и Том ему верил.       Получив в ответ неуверенный кивок, Гарри сорвал длинную травинку и, зажав её между губ, снова закинул руки за голову.       Тому нравилось рассматривать его, но напрямую делать это он стеснялся, а потому лишь подглядывал самым уголком глаза. Кожу Гарри уже успел, позолотив, тронуть июньский загар, и теперь лишь тонкие полоски шрамов (молния на лбу и десятки других — старых, скрывающих за собой многолетнюю историю, и совсем недавних, на которые Том сам наклеивал пластыри) белели тут и там. Гарри будто весь целиком был сделан из солнечного света, и Том, какими бы опасностями ему это ни грозило в конечном итоге, тянулся к нему, привязавшись крепко-накрепко, словно щенок. Или…       — Я рассказывал тебе историю про Икара?       Конечно, нет. Он помнил все истории, которые рассказывал Гарри, потому что рассказывал он их — каждую — не просто так.       — Нет.       — Хочешь послушать?       Щурясь, Гарри на мгновение раскрыл глаза.       — Ты же знаешь, что да.       — Икар и его отец, великий изобретатель Дедал, были заключены в бесконечный лабиринт вместе с чудовищным Минотавром, — под далёкий девичий визг начал Том, наблюдая, как лёгкий бриз путается в растрёпанных волосах Гарри. — Чтобы выбраться оттуда, Дедал из воска и перьев смастерил две пары крыльев, как у птиц. Он сказал сыну: «Лети прямо за мной, не опускайся слишком низко к морю, иначе вода намочит перья и их тяжесть утянет тебя вниз, но и не поднимайся слишком высоко, иначе солнце растопит воск».       — В начальной школе нам рассказывали что-то такое, — кивнул Гарри. — Он подлетел слишком близко к солнцу и упал, да? Утонул в море.       — Да.       — Почему Икар ослушался отца?       Том пожал плечами.       — Был глупым. Или самонадеянным. Или любопытным. Кто теперь узнает? Но…       Он закусил губу, останавливая себя. Ресницы Гарри дрогнули, будто тот вдруг проснулся. Перекатив голову на бок, он открыл глаза, и Том привычно утонул в их зелени.       — У тебя есть своя теория, — закончил Гарри за него. — У тебя всегда насчёт всего есть своё мнение.       — Думаю, Икар полюбил солнце, — ровно закончил Том. — И, получив крылья, воспользовался единственным представившимся шансом прикоснуться к нему. Даже если это стоило ему жизни.       Легко рассмеявшись, Гарри снова мотнул головой, возвращаясь к сладкой полудрёме.       — Как можно полюбить солнце?       — Мы уже встречались раньше, — вместо ответа спросил Том. — Да?       Друг мечтательно улыбнулся.       — Во сне.       — Тысячу лет назад, — шёпотом закончил он.       На вопрос, заданный Гарри и тут же им самим позабытый, Том всё-таки ответил, но лишь у себя в голове: «Легче лёгкого, ведь нет ничего роднее в жизни тепла солнца».       Воздух, терпкий и пряный, наполнил лёгкие до краёв, и на кончике языка вдруг заиграла горечь молодой листвы. Разгар золотого лета, начало каникул — какого ещё счастья можно было пожелать?