Руины в цвету

      Даже несмотря на то, что на праздничном пиру Гарри и Том объелись до тяжести в животе, да так что казалось, будто они никогда в жизни больше ни кусочка в рот не смогут взять, завтрак наступил по расписанию, а с ним пришло и непреодолимое желание впихнуть в себя как можно больше хрустящих гренок со всеми возможными джемами и пастами. Час был ранний, и Большой зал ещё не успел наполниться спешащими, вечно опаздывающими студентами, а потому Гарри волей-неволей приметил за столом Гриффиндора одинокую сгорбленную фигуру. Ни на кого не глядя, Хагрид сидел, склонившись над тарелкой. По его большому лицу скатывались и, падая, тонули в каше редкие крупные слезинки. Сердце Гарри сжалось от жалости.       — Ты меня слушаешь вообще? — вырвал его из задумчивости голос Тома.       Вздрогнув, будто застигнутый врасплох на месте преступления проказник, Гарри перевёл на друга виноватый взгляд. Том, прямой и напряжённый, как струна, хмурился — признак крайнего раздражения, единственный, который можно было без опаски выказывать в приюте Вула.       — Прости, что ты говорил?       По всей видимости, что-то такое было в его голосе или выражении лица, что заставило Тома смягчиться.       — Ты в порядке? — спросил тот, проницательно заглядывая Гарри в глаза. — Ты какой-то нервный со вчерашнего ужина.       Отодвинув тарелку, Гарри поднялся со скамьи.       — Мне нужен твой совет, — решительно объявил он, украдкой бросив ещё один взгляд на Хагрида.       С готовностью подхватив сумку, Том кивнул.       Коридор восьмого этажа встретил их гулкой тишиной — лишь со старого гобелена доносились тихие стенания Варнавы Вздрюченного, упрямо не оставляющего попытки научить троллей балету и раз за разом терпящего неудачу и шквал тумаков. Запрыгнув на подоконник, Гарри подтянул к груди ноги, освобождая место Тому.       — Рассказывай, — велел тот. — В чём дело?       Гарри всегда гадал, каким таким волшебным образом Том Риддл мог выудить из него всю правду даже против его же собственной воли, поэтому, обнаружив себя как на духу изливающим переживания о первокурснике с Гриффиндора, которого знал в будущем, нисколько не удивился. Он не утаил ни капли: ни сочувствия, которое испытывал к юному Хагриду, ни злости на Айслин Малфой и Лестрейнджа с Эйвери, позволивших себе нелестные высказывания о нелюдях и полукровках, ни отчаянного, иррационального, непреодолимого желания хоть как-то помочь мальчику.       — Но ведь в чём-то они правы, — после затянувшегося молчания тихо вымолвил Том. — Этот Хагрид и впрямь не совсем человек, и, возможно, ему не место в Хогвартсе.       Не ожидавший подобных слов, Гарри окаменел. Уж от кого-кого, а от Тома услышать, будто Лестрейндж с Эйвери в чём-то правы — тем более в настолько кощунственных заявлениях! — было совсем уж гадко.       — Послушай, — вздохнув, продолжил тот. — Эта школа — место для волшебников, где такие, как мы, могут чувствовать себя в безопасности, быть своими, нормальными…       — Это эгоистично, — оборвал его Гарри и спрыгнул с подоконника.       Сумка, набитая новыми учебниками и писчими принадлежностями, больно била по ноге при каждом шаге, но он был слишком зол, чтобы беспокоиться о таких мелочах. Полный праведного возмущения и решимости оставить Тома поразмыслить над собственными совершенно неправильными словами, Гарри, не обращая внимания на озадаченные возгласы позади, решительным шагом направился к лестнице.       — Гарри, подожди! — сбившееся дыхание и гулкое эхо торопливых шагов заставили его остановиться вполоборота. Запыхавшийся и растрёпанный, Том, словно утопающий, вцепился в рукав его мантии. — Почему ты злишься?       К удивлению Гарри, на озадаченном, потерянном, почти испуганном лице друга и впрямь крупными буквами было написано непонимание. И снова он задавался вопросом: как мог Том порой понимать его не то что с полуслова — с полувзгляда, но быть таким слепым и толстокожим к другим людям — магглам, магглорождённым, да даже Айви — и их проблемам? Слова тонули в глубине противоречий.       Вокруг класса 7А постепенно собирались третьекурсники с других факультетов — сонные хаффлпаффцы с коричневыми усиками от утреннего какао, взъерошенные гриффиндорцы с криво застегнутыми пуговицами рубашек, рейвенкловцы, нервно теребящие потрёпанные учебники и заготовленные для профессора списки вопросов.       — Потому что это нечестно, — наконец, уже спокойнее и тише сказал Гарри. В конце концов, если он не объяснит Тому, тот так ничего и не поймёт. — И цинично. Всего год назад нас самих задирали только потому, что мы, видите ли, не благородных кровей, а теперь ты говоришь то же самое о другом мальчике, но неужели мы чем-то хуже Лестрейнджа и Эйвери, а Хагрид — хуже нас? Неужели он не хочет чувствовать себя в безопасности?       — Нет, но…       Далёкий звон колокола заставил Тома на мгновение осечься, а последующее появление профессора — и вовсе свернуть разговор, но Гарри не обманывал себя мыслью, что на этом их спор был окончен — знал, насколько упрям его друг и как сильно не любит признавать собственную неправоту.       — Батшеда Бабблинг, специалист по древним рунам и их толкованию, — живо представилась чем-то напоминающая пикси профессор, едва студенты заняли свои места.       Пока профессор, порой от перевозбуждения глотая слова, тараторила о важности древних рун, сокрытой в них магии и о том, что освоить дисциплину под силу далеко не каждому, Гарри не раз ловил на себе косой взгляд Тома. По всей видимости, их размолвка действительно глодала друга, раз тот не обращал внимания даже на пылкую речь профессора Бабблинг (а ведь Том был единственным, пожалуй, учеником в Хогвартсе, кто тщательно вёл все конспекты — даже занудные лекции Биннса!). Где-то в глубине души Гарри понимал: следовало бы радоваться, но горький осадок от проскочившей между ним и лучшим другом чёрной кошки полностью отравлял момент триумфа.       Первое в новом учебном году занятие прошло как в тумане: он не помнил ни как профессор Бабблинг потрясала громадным талмудом рунических толкований, попеременно сыпля пылью и древними, как сам Хогвартс, страницами, и рассказывала о работе со словарём, ни как класс, скрипя перьями, старательно переписывал свои первые руны. Перед глазами до сих пор стоял утренний образ Хагрида, обливающегося горячими слезами над овсянкой, и желание помочь ему во что бы то ни стало крепло с каждой минутой. Но вот Том… ссориться с единственным близким человеком не хотелось. Даже если тот был неправ.       — Уродство противоестественно, — заговорил Том, едва прозвенел звонок с урока и профессор Бабблинг, щедро одарив третьекурсников первым в учебном году футовым эссе о саксонских рунах, рассеянным взмахом руки прогнала их прочь.       Устраиваясь за задней партой в классе Чар, Гарри силился удержать язык за зубами, чтобы не сболтнуть со злости лишнего, но Том, по всей видимости, продумывал свою речь весь урок Древних рун, чтобы так легко сдаться. В то время как профессор Хьюго рассказывала о планах на грядущий учебный год, Том, полуобернувшись к Гарри, почти беззвучно шептал:       — В природе уродливых детёнышей убивают или съедают их же сородичи. Так есть и было всегда. В Спарте слабых детей сбрасывали с обрыва, а монстров вроде Минотавра запирали в волшебном лабиринте и отправляли героев убивать их…       — Мистер Риддл, мистер Эванс, — строго окликнула профессор, и весь класс, словно по команде, обернулся к ним. — Желаете чем-то поделиться?       — Простите, мадам.       Том побледнел и громко сглотнул, стыдливо опустив голову — мало того что его речь так и осталась без ответа, так ещё и навлёк на себя недовольство профессора. В душе Гарри шевельнулась жалость — всё-таки статус лучшего ученика был чрезвычайно важен для Тома, — и он, под столом коснувшись его колена своим, одними губами произнёс:       — Потом.       — Модификация часто применяется для усиления заклинаний, — бросив на них недовольный взгляд, продолжила профессор, вновь возвращая внимание студентов. — Самая распространённая модификация — Максима…       Сразу же взяв быка за рога, профессор Хьюго не дала третьекурсникам ни капли послабления, даже несмотря на то, что то был первый в новом году урок Чар. Изначальное воодушевление быстро сменилось усталой испариной и недовольным сопением: даже к концу занятия едва ли половине класса с натягом удалось хотя бы единожды выполнить Люмос Максима. Мысли Гарри были далеки от заклинаний, по-прежнему крутясь вокруг Хагрида, а теперь вдобавок к прочему ещё и вокруг жестоких слов Тома, по привычке черпающего истины в мифах и орудующего варварскими традициями древних времён как оправданием чужой жестокости. Спустя полчаса из класса они оба выходили подавленными и гнетуще-молчаливыми.       — Скажи что-нибудь, — практически велел Том, резко остановившись в одном из многочисленных переходов, скрытых старыми гобеленами. В его голосе сквозило отчаяние.       Гарри шумно, устало вздохнул. Прикусив изнутри щёку, нервно потеребил пальцами лямку сумки, лихорадочно убрал со лба вечно лезущие в глаза волосы.       — Мы сами выбираем, какими станем — добрыми или злыми, сопереживающими или жестокими, — наконец, выпалил он то, что уже некоторое время крутилось на языке. — Но знаешь, что мы не можем выбрать, Том? То, какими мы рождаемся. Минотавр не выбирал, каким ему родиться, так же как и Хагрид. Как Айви и как я. И как ты не выбирал родиться волшебником в маггловском приюте.       Том было удивлённо приоткрыл рот, явно намереваясь что-то сказать, но Гарри упрямо закачал головой: праведный гнев вспыхнул с новой силой, а он, к тому же, ещё не договорил.       — Неужели если бы я был уродливым — не знаю, если бы у меня был поросячий хвост или всё лицо в шрамах, — ты не стал бы мне помогать тогда, в Косой Аллее?       — При чём тут это? — раздражённо проворчал тот.       — Просто ответь, — настаивал Гарри.       — Если бы я был уродом, стал бы ты меня спасать? — вместо этого с вызовом спросил Том.       Уже в который раз за день слова друга задели Гарри за живое.       — Конечно! — оскорблённо проворчал он. — Потому что мне неважно, кто как выглядит.       — Это только слова, — словно в попытке защититься, ощетинился Том, но голос его заметно дрогнул.       — Только слова — это твои сказки, — почувствовав, что победа почти у него в кармане, беспощадно настаивал Гарри. — А это реальность, и в ней красавцы с волосами, сотканными из солнечного света, и кожей белее молока не обязательно герои, а дурнушки с большими ушами и прыщами — злодеи!       — Мои сказки? — окаменев, будто не верил собственным ушам, ровно, без капли эмоций переспросил Том.       Едва эхо последнего слова, отзвенев, повисло между ними, Гарри тут же пожалел о собственной импульсивности. Слепая злость и эгоистичное желание доказать другу его неправоту не принесли ожидаемого послевкусия победы.       — Я не это имел в виду… — пробормотал он, чувствуя, как щёки и шею заливает жар стыда.       Не моргнув и глазом, Том, словно ужаленный, развернулся на пятках и стремительно помчался прочь.       — Том! — простонал Гарри ему вслед, но развевающийся подол мантии уже скрылся за тяжёлым гобеленом, оставляя его в одиночестве в тесном сумраке пыльной ниши.       Остаток дня для него прошёл в мрачном самокопании. За обедом они не встретились, а придя на Зельеварение, Гарри обнаружил, что Том встал в пару к Сьюки Селвин. На Гербологии, забравшись в дальний угол теплицы к стайке хаффлпаффцев, друг игнорировал все его пытливые взгляды, то ли и впрямь увлёкшись пересадкой молодых мандрагор, то ли мастерски изображая заинтересованность. Глухой отзвук колокола, донёсшийся из замка, стал причиной радостного переполоха у порядком утомившихся за первый день третьекурсников, и в образовавшейся толкучке Гарри снова умудрился потерять Тома из виду. В одиночестве стоя в дверях, краем уха улавливая перешёптывания однокурсников и драматичное бормотание профессора Бири по поводу того, какой бардак остался после них в теплице, Гарри чувствовал себя донельзя жалким и беспомощным.       — Эй, Эванс, чего встал в проходе? — проворчал рослый паренёк с Хаффлпаффа, специально толкая его в плечо.       Не ответить взаимной колкостью стоило Гарри огромных усилий. Понуро склонив голову, чтобы спрятать очки от накрапывающего дождика, он сунул руки глубоко в карманы брюк и, запинаясь, брёл к вдруг посеревшему замку, готовый обменять что угодно, лишь бы ещё разок вернуться в прошлое и не начинать тот дурацкий спор, из-за которого лучший друг перестал с ним разговаривать.       В гостиной Слизерина царил кавардак: кто-то из энтузиастов-первокурсников решил опробовать новую палочку и ненароком взорвал все расшитые серебряной нитью подушки. Побагровевший Слагхорн, нервно потряхивая своими моржовыми усами, возмущённо кудахтал «о ужас, ужас!», совершенно не замечая расплывшееся в довольной улыбке круглое лицо Ориона Блэка. Впрочем, карма не заставила себя ждать, явившись в виде разъярённой Лу, чьё лицо по красноте не уступало волосам. Схватив брата за ухо, из-за чего тот болезненно заойкал, она потащила его прочь от непонимающе хлопающего глазами декана. Подивившись, Гарри пожал плечами: ему не дано было понять ту ответственность, что несут старшие дети за младших братьев и сестёр. Он всю жизнь был один — кузен Дадли не в счёт, — предоставленный самому себе за исключением тех моментов, когда за безрассудное поведение его отчитывали друзья: в редком случае Рон и куда чаще — Гермиона и Том. Том…       Тоскливым взглядом Гарри обвёл погром в общей комнате. Лебединый пух лез в нос и рот, вызывая настойчивое желание расчихаться, но вокруг не было ни души, которая искренне могла бы пожелать ему здоровья. Друга не было ни в их привычном углу гостиной, ни в спальне третьекурсников, ни, как позже выяснилось путём проб и ошибок, в библиотеке. Оставалось единственное место, где Том мог бы спрятаться от посторонних глаз в надежде избежать нежелательного внимания, но, к его беде и к счастью Гарри, для последнего это место не было секретом.       Коридор восьмого этажа пустовал… почти. Варнава Вздрюченный, огребая тумаки, по-прежнему пытался научить троллей танцевать, парой этажей ниже кто-то гремел будто бы старыми костями — наверняка, Пивз. Том сидел на излюбленном подоконнике, подобрав под себя ноги, и бездумно глядел на крепнущую морось.       — Том, — Гарри нерешительно коснулся его плеча. Тот не вздрогнул, хоть и был напряжён, как струна (конечно, Том будто бы всегда знал, что он где-то поблизости). Гарри неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя, как мгновенно пунцовеет. — Прости меня, а? Я не… не имел в виду ничего такого. Мне ужасно стыдно.       — Не криви душой, Гарри, — равнодушно ответил тот.       — И не думал. На самом деле я… я люблю твои истории.       — Правда? — Том настороженно, недоверчиво обернулся, ища подвох в гримасе раскаяния на лице Гарри, но тот был абсолютно искренен.       — Правда, — кивнул он. — Простишь?       Вместо ответа Том свесил ноги, освобождая для него место рядом с собой. Чувствуя, что с сердца будто бы свалился камень, Гарри не смог сдержать улыбку.       Некоторое время они сидели молча, сражаясь с тенями минувшей ссоры и её послевкусием неловкости. Дождь всё настойчивее барабанил в стрельчатые окна, ветер задувал в щели. Хоть друг и простил его, изнутри, раздирая горло, всё равно рвались слова и признания, но Гарри не был уверен, что Тому нужны его так внезапно проклюнувшиеся переживания и страхи и, не осмеливаясь дать свободу, усилием воли их проглатывал.       — Ты хочешь что-то сказать, — искоса поглядывая на него, нахмурился Том. — Когда одновременно хочешь и робеешь, ты губы кусаешь.       Гарри поднял на него удивлённый взгляд — и впрямь поймал себя на том, что нервно терзает и без того потрескавшиеся губы. Наконец, сдавшись, он плотнее закутался в мантию, словно в броню — отчего-то, этот жест придал ему храбрости, — и честно признался:       — Думал, ты никогда больше со мной не заговоришь, и так… испугался.       — Испугался? — удивлённо переспросил Том, привычно хмуря брови.       Никогда до этого он не видел Гарри напуганным — ни в Лютном переулке, ни когда задирали хулиганы, превосходившие их численностью, ни даже во время недавней бомбёжки в Лондоне, — и оттого страннее было, что теперь, признаваясь в слабости, тот не казался ни уязвлённым, ни смущённым. Гарри же было странно лишь одно: на сколь многое готов он был закрыть глаза, лишь бы Том по-прежнему оставался его лучшим другом. Даже если ради этого придется поступиться собственными принципами и понятиями о правильном и неправильном.       — Конечно, — он зябко повёл плечами. — Ты же мой лучший друг. Единственный здесь, кому я могу доверить всё…       «Даже, — невольно мысленно добавил он не без доли горечи, — если ты меня не понимаешь».       — Ох, Гарри, — качнувшись вперёд, Том сжал его запястья своими вечно холодными пальцами и прислонился лбом к его лбу. — Я всегда буду с тобой. Как бы мы ни поссорились, какие бы у нас ни были разногласия — всегда.       Взгляд Тома был слишком пронзительным и интимным. И, хоть Гарри чувствовал, как привычное спокойствие накрывает его тяжёлым одеялом, прогоняя прочь страхи и неуверенность, он неловко отстранился и чуть отодвинулся, делая вид, что разминает затёкшие мышцы. Спохватившись, Том отвернулся и с чрезмерным усердием принялся поправлять мантию. Момент разбился, оставив после себя лишь горстку из осколков: облегчение, напряжённость, неловкость. Чтобы хоть как-то развеять вновь воцарившуюся тишину, Гарри почти кротко попросил:       — Расскажешь историю?       Словно гадая, стоит ли, Том долго молчал, но, наконец, слова полились так плавно и складно, что Гарри не смог в очередной раз не подивиться его красноречию.       — Давным-давно на Кипре жил молодой талантливый скульптор по имени Пигмалион. Разочаровавшись в женщинах, пышущих пороками и несовершенствами, он поклялся посвятить себя исключительно искусству. Так всё и было, пока однажды из куска мрамора под его рукой не родилась скульптура — идеал, невозможный среди простых смертных.       Том немного помолчал, подбирая слова.       — Чем больше времени Пигмалион проводил наедине со своим творением, тем сильнее он влюблялся. Он даже дал ей имя — Галатея, в честь нимфы, но как ни обнимал её, какие бы дары ни преподносил, в какие бы шелка ни наряжал, прекрасное творение по-прежнему оставалось лишь жёстким холодным камнем. Отчаявшись, Пигмалион отправился в храм богини любви и красоты Афродиты, желая попросить о сокровенном — даровать скульптуре жизнь. В последний момент, испугавшись собственных крамольных мыслей, он взмолился, чтобы богиня даровала ему жену столь же красивую, как его статуя.       Неприятное чувство зашевелилось в груди Гарри — этот юноша, Пигмалион, рисовался в его воображении одержимым безумцем, — но он не смел перебивать Тома.       — Афродита услышала молитву Пигмалиона, но также знала она и о его истинном желании. Когда Пигмалион вернулся в мастерскую и по обыкновению поцеловал статую, — Гарри заметил, как слегка заалели высокие скулы Тома и изо всех сил постарался скрыть улыбку, — он вдруг ощутил тепло на своих губах и мягкость, несвойственную камню, — у себя под пальцами. Тронутая такой сильной любовью и восхищённая красотой мраморной девушки, богиня решила исполнить сокровенную мечту Пигмалиона и оживила Галатею.       Под конец рассказа неприязнь к Пигмалиону лишь окрепла, и на языке осталась неясная горечь. Гарри не был дураком и отлично понимал, почему Том выбрал именно эту историю: конечно же богиня любви и красоты решила оживить статую прекрасной девушки — иначе и быть не могло, — в то время как ужасного Минотавра заперли в заколдованном лабиринте. Даже отодвинув прочь разногласия, Том продолжал гнуть свою линию.       — Грустная история, — наконец, сказал он, решив проглотить горечь и не затевать ссору снова.       — Разве? — удивился Том.       — Пигмалион был одержим и эгоистичен, — Гарри повёл плечами. — Он ненавидел всех женщин за их, якобы, грехи и сотворил то, что было невинно, но априори не могло оказаться живым, потому что ни один человек не идеален. Каждый хотя бы раз в жизни лжёт или совершает что-то подлое. Но Пигмалион всё равно был настолько одержим своей идеальной скульптурой, что даже дарил ей подарки и обнимал, будто она была настоящей, и, разумеется, в конечном итоге ему захотелось, чтобы она ответила взаимностью.       — Но разве это плохо? — Том нахмурился. — Миф о Пигмалионе и Галатее — это история об идеале, любви и красоте.       Гарри не знал, как объяснить. Мысль, не в силах сформироваться, билась о стены своей клетки — его разума.       — Оживив статую, он обрёк её на жизнь грешной смертной женщины, пусть и очень красивой. Сколько времени ему потребуется, чтобы возненавидеть Галатею так же, как всех остальных девушек? Сомневаюсь, что красота станет спасением…       — Но неужели Пигмалион не заслужил счастья? — всё допытывался Том.       — Неужели счастья не заслужила Галатея? — заглянув ему в глаза, просто спросил Гарри. — Изначально она вообще предназначалась быть лишь усладой усталого взора «бедного» Пигмалиона. А после? Спросила ли богиня, хочет ли та ожить и нести бремя человеческого бытия?       Том долго молчал — видно было, что точку зрения Гарри он никак не мог разделить. Для него по-прежнему не было ничего предосудительного в том, с какими помыслами действовали герои его рассказа, и о том, что ждало их после счастливого финала, он тоже вряд ли задумывался. Гарри не обижался. В конце концов, для собственного же блага он принял простую истину: они не всегда обязаны друг с другом соглашаться.       — Давай завтра подойдём к этому твоему Хагриду, — пробормотал Том, качая ногой и упрямо не поднимая головы. — Узнаем, чем можно ему помочь.       Гарри удивлённо округлил глаза. На осознание ушло несколько долгих мгновений, после чего он расплылся в счастливой улыбке и порывисто притянул друга к себе. От переизбытка эмоций хотелось пуститься в пляс, но он лишь потрепал Тома по волосам, портя идеальный пробор. Недовольно ойкнув, тот возмущённо запричитал, но Гарри знал: худшее позади.