Руины в цвету

      На следующее утро первым же делом Гарри помчался спасать сирых и убогих — искать гриффиндорского первокурсника-великана и предлагать непрошеную помощь. Скрепя сердце и сцепив пальцы на лямке школьной сумки, Том поплёлся следом, но ни на завтраке, ни по пути на занятия, к его облегчению, Хагрида они не встретили.       Том всё ещё не считал себя неправым или злым — наоборот, он был честен, хотя, возможно, и чуть жесток, но ведь не его вина, что правда ранит? Кому другому он предложил бы пластырь, чтобы заклеить уязвлённое эго, но проделать подобное с Гарри ему бы не хватило ни наглости, ни желания — стоило лишь взглянуть в безбрежно глубокие глаза друга, полные боли — подумать только! — за кого-то другого, как он готов был согласиться с каждым его словом.       Со временем, однако, очарование спадало, и Том вновь укреплялся в своей вере. Конечно, он допускал, что существуют вещи гораздо могущественнее красоты — в конце концов, не что иное, как интеллект делал человека самым смертоносным существом на всём белом свете, — но глупо было отрицать, что привлекательность обладает собственной силой и даже… опасностью. Яркие змеи часто ядовиты, и уж, конечно, нет ничего восхитительнее и фатальнее извергающегося Везувия в Помпеях… Да и в конце концов, если убить мерзкого таракана, вряд ли кто-то станет по нему плакать, и даже, раздавив его, вполне можно прослыть героем. В то же время, оторвав крылья бабочке, в глазах общественности ты тут же превратишься в злодея. У лицемерной нравственности тоже есть собственные представления о прекрасном.       — Посмотрим после ужина в библиотеке? — спросил Гарри, устраиваясь за передней партой в классе Нумерологии.       — Мхм, — неопределённо отозвался Том, выкладывая на стол учебник и писчие принадлежности.       За категорической неприязнью к бедному Хагриду крылось ещё кое-что, в чём он не хотел признаваться даже самому себе: появление человека из будущего — прошлого Гарри — вновь заставило вспомнить, что такое тревога и страх потерять то единственное, что ему дорого. Будто мало было того, что его охватывали не поддающаяся объяснению злость и паника каждый раз, как Дамблдор глядел на Гарри, словно мгновение — и скажет, что тому пора возвращаться домой, так ещё и этот… Хагрид.       — Откройте учебники на странице семь, — прокаркал голос за их спинами, отчего Том, резко вырванный из собственных мыслей, едва заметно вздрогнул.       Заложив руки за спину, широкими плечами загораживая многочисленные плакаты с числовыми диаграммами, длиннющими формулами и таблицами, в центр класса шагнул профессор. Какую-то долю мгновения Том был озадачен — казалось, у мужчины не было ни возраста, ни цвета, ни единой эмоции на лице. Нельзя было назвать ни его точный возраст — с одинаковой вероятностью тому могло быть и тридцать, и шестьдесят, — ни цвет его прозрачных волос, ни точно сказать, не слеплено ли его лицо из свечного воска.       — Полистайте учебник, — потребовал профессор. — Что вы видите?       Зашелестели страницы. Нахмурившись, Том взглянул на предисловие от автора, внимательно перелистал книгу от корки до корки, но не увидел ничего необычного: какие-то формулы, короткие зарисовки движений палочки — как и во всех других учебниках.       — Ничего необычного, сэр, — наконец, с задней парты подал насмешливый голос Пакс Ройс.       — Неверно, — сурово резюмировал профессор. — Каждое слово в этом учебнике — необычное. «Взмахните палочкой, произнесите заклинание»… — чушь. Закройте учебники.       Эхо от целой череды громких хлопков разнеслось по классу, сопровождаемое удивлённым гудением.       — Уберите палочки.       Это требование было встречено с меньшим энтузиазмом.       — Я — Сол Крокер, и моя первостепенная задача — научить вас считать. Не ожидали, да? — несмотря на риторику вопроса, лицо профессора оставалось по-прежнему восковым. — Нумерология призвана пытать вас, мучить, сниться по ночам в кошмарах, от которых вы будете просыпаться в холодном поту, и со временем заточить ваш разум настолько, чтобы вы перестали мыслить шаблонами из готовых формул и взмахов палочкой и увидели, что скрывается за простым «Люмосом» или «Вингардиум Левиоса». В конечном итоге только самые терпеливые научатся складывать из чисел и цифр будущее и заклинания.       Крокер говорил точь-в-точь, как учительница математики в маггловской школе, и Том не мог отделаться от мысли, что профессор, скорее всего, был магглорождённым. И тем не менее, его слова интриговали, разжигали желание. Том хотел добиться высот, доказать, что может всё то, о чём рассказывал профессор, что может стать одним из лучших. Жаждал стать лучшим.       Числа давались Тому легко. Пока другие недовольно сопели над не слишком-то и сложными вычислениями, он справлялся играючи. Гарри, впрочем, тоже. Вскоре они начали негласное состязание — кто решит быстрее и найдёт большее количество неизвестных. Перья скрипели, брызги чернил из-под руки Гарри летели в разные стороны, но, как они ни торопились, шли вровень нос к носу, что лишь разжигало у обоих азарт. Заработанные к концу урока тридцать баллов в копилку Слизерина стали приятным бонусом.       — Не могу дождаться, когда начнётся настоящая Нумерология! — еле сдерживая рвение, сказал Том. — Если верить учебнику, уже совсем скоро мы дойдём до магического квадрата и золотого сечения, а там и до заклинаний рукой подать, и до предсказаний будущего…       — Зачем тебе предсказывать будущее, если у тебя есть я? — усмехнулся Гарри.       Нахмурившись — в последнее время любое упоминание того, что его лучший друг не принадлежал этому месту в целом и ему в частности, будто давило на больную мозоль, — Том прикусил изнутри щёку. Не заметив его внезапного молчания, Гарри беззаботно продолжал:       — Правда, этот профессор Крокер какой-то подозрительный тип, мутный, будто…       Что «будто», договорить он так и не успел: вдалеке показалась сутулая фигура профессора Вилкост, и температура в коридоре, казалось, упала на несколько градусов.       — В класс, — сухо велела она, взмахом руки отпирая перед ними дверь. — Живее, живее, достаём учебники и пергаменты. Тема урока — импы, малые бесы. Мисс Селвин, уберите гребень, здесь вам не будуар!       Покрасневшая до самых кончиков ушей, Сьюки Селвин уткнулась носом в книгу, и донельзя довольная Вилкост начала заунывнейшую лекцию, которую они уже не раз слышали в прошлом году. И в позапрошлом. В такие моменты даже Том, с благодарностью принимавший любые знания, которые ему давали, готов был сдаться и отшвырнуть перо, если бы подобная неосмотрительность в конечном итоге не вышла ему боком и не обернулась какой-нибудь прегадкой отработкой.       — Я надеялся, что хотя бы в этом году Вилкост уйдёт на пенсию, — после урока выходя в коридор, недовольно прошипел Эйвери.       — Или помрёт, — скривился Лестрейндж.       К удивлению Тома, в чём-то он был с ними даже солидарен. Пусть Гарри и забыл ту отвратительную отработку и, может, даже простил старуху, но Тому подобной роскоши дано не было — прощение давалось ему с трудом, да и желания облегчать карге карму не было ни капли.       — Что ещё у нас на сегодня? — как ни в чём не бывало поинтересовался Гарри, вырывая Тома из мрачных мыслей.       Покопавшись в сумке, тот выудил расписание.       — После обеда Зельеварение и Прорицания.       — Катастрофа, — застонал Гарри. — Если бы можно было отказаться от Зельеварения, я бы вычеркнул его из своей жизни раз и навсегда.       — Ты не так уж плох, — Том тонко улыбнулся. Эпопея «Гарри против Зельеварения» его скорее забавляла: уж он-то знал, что все надуманные проблемы были лишь у друга в голове. Вероятно, не обошлось и без помощи его предыдущего учителя, кошмарного профессора Снейпа. — По крайней мере, на моей памяти ты ещё не взорвал ни одного котла.       В Большом зале, полностью позабыв о предстоящем уроке и едва ли обращая внимание на тарелку перед собой, Гарри то и дело крутил головой. Разумеется, мрачно думал Том, выискивал этого чудаковатого Хагрида, который, как назло, будто под землю провалился. Против воли, Том не мог не радоваться, хоть и исподтишка.       — Эванс, — внезапно подкравшись к ним со спины, Прескотт Монтгомери хлопнул Гарри по плечу. — Сегодня в семь тренировка.       — Как, уже? — удивлённо моргнул тот.       — Некогда церемониться, — отрезал Монтгомери. — В этом году мы обязаны взять Кубок по квиддичу.       — Кажется, библиотека откладывается, — без капли воодушевления пробормотал Гарри, сверля взглядом спину удаляющегося капитана.       Никогда прежде Том не был так рад квиддичной тренировке.       — Составить тебе компанию? — тихо ликуя, буднично предложил он.       — Почему бы нет, — пожал плечами Гарри, с чрезмерным усердием вонзая нож в остывшую котлету.       — Эй, Том, — по-дурацки крутя светлую косичку, позвала Сьюки Селвин, едва они вошли в класс. — Хочешь сегодня встать со мной в пару?       Гарри фыркнул, не слишком удачно замаскировав смешок кашлем, и прошёл к свободному столу. Том вежливо улыбнулся, чувствуя, как сводит скулы:       — Прости, Сьюки, может быть, в другой раз.       Подготавливая рабочее место, Гарри едва слышно подколол его:       — Может, тебе и стоит принять предложение Селвин. Как-никак, её отец — член Визенгамота.       Не сразу распознав иронию, Том нахмурился, но мгновением позже раздражённо закатил глаза.       — Вчера ты меня сильно обидел. Что ещё мне оставалось делать?       — Не знаю, — смешливо продолжил Гарри. — Вести себя по-взрослому?       Весь урок Слагхорн жаловался на собственные старые кости, ноющие из-за резкой перемены погоды, и натянуто шутил про то, что в этом году третьекурсники смогут порадовать его больные ноги собственным Рябиновым отваром. Слушая вполуха, Том методично перемалывал в пыль кору волшебной рябины, отмеривал капли саламандровой крови и медовой воды и не давал Гарри сдуру бросить в собственный котёл ветки лукотрусов. В конце концов, у них обоих вышел вполне приличный на вид отвар… если не считать, что зелье Гарри под конец, противореча всем законам Зельеварения, приобрело вырвиглазный оранжевый оттенок и было одарено скептичным взглядом профессора, который вдруг начал нервно подёргивать моржовым усом.       — Говорил же, — вздохнул Гарри. — Катастрофа.       Класс Прорицаний находился на самом верху Северной башни, и весь путь Том едва сдерживал предвкушение. Из всех новых дисциплин Прорицания интриговали его больше всего — ну правда, кто не захочет узнать своё будущее? — но и страшили не меньше. Что если все эти стеклянные шары, карты и кофейные гущи покажут, что его ждёт какая-нибудь жалкая доля, не жизнь, а сплошное существование ото дня ко дню?       Казавшаяся бесконечной узкая спиральная лестница украла дыхание уже на третьем повороте. Висевшие на стенах портреты женщин в кринолинах и зловеще выглядящих монахов гадко похихикивали, наблюдая за стенаниями третьекурсников своими масляными глазками. Тесный коридорчик на самом верху башни оказался пуст, если не считать пары покосившихся чайных столиков и свисающей с потолка веревочной лестницы, ведущей в тёмный люк. Переглянувшись, Том и Гарри пожали плечами и полезли наверх.       Открывшаяся взору комната мало походила на класс — скорее, на смесь старого чердака в приюте Вула и тех пафосных кафе в центре Лондона, на которые Тому разрешалось взглянуть лишь мельком в широкие окна витрин. На столиках, курясь дымком, стояли чашки. Окна были занавешены, и единственным источником света оказался большой камин да многочисленные палочки тлеющих благовоний. То, что при первом взгляде показалось Тому кучей хаотично разбросанного хлама, постепенно начало принимать очертания подушек, стопок толковых сборников, свёрнутых в тубы астрологических и гороскопических карт, хрустальных шаров, выстроенных стройными рядами, и даже черепов каких-то странных животных и птиц.       — Надеюсь, будущее будет не таким душным, — обмахиваясь своим экземпляром «Как рассеять туман над будущим», пробормотал Гарри. — И не таким зловещим.       — Занимайте любые места, — словно из ниоткуда раздался глубокий голос, и только теперь, хоть и не без труда, Том заметил профессора: кожа тёмная, как ночь, и волосы белее молока, сплетённые в дреды и украшенные медью.       Изредка встречая профессора Онай в Большом зале, ему никогда не удавалось определить её возраст. В одну минуту казалось, будто она не могла быть старше Дамблдора, в другую — что она никак не моложе самого Хогвартса. Поговаривали, много лет назад она приехала сюда из Африки, так что кто ж знал, не привезла ли она тогда же с собой и какое-нибудь зимбабвийское колдовство. Одно Том знал точно: эти чёрные глаза видели многое. Как и видели насквозь его.       Когда все расселись, взволнованно перешёптываясь, профессор взмахнула жилистой рукой. Звякнули многочисленные браслеты — кость ударилась о золото, — и им вторил спокойный голос:       — Пейте чай, дети, и слушайте старую Цици. Как течёт великая Замбези, так некогда текли и тёмные воды Темзы — широко и смертельно опасно. Стихия для того и предназначена — напоминать человеку о его месте в мире, сеять хаос, неотвратимо вершить судьбы, но люди оказались не столь просты. Пока злые духи продолжают топить берега Зимбабве и Замбии, здесь, в Лондоне, люди берут своих духов под контроль, меняют свою судьбу и судьбы своих потомков.       Порой в голосе профессора нет-нет да проскальзывали свистящие и щёлкающие отзвуки. Тихонько стучали браслеты на её руках, горячий чай разморил и бросил в мелкую испарину, а может, виной тому был навязчивый аромат благовоний. Чувствуя, как медленно уплывает сознание, Том ослабил галстук и прерывисто задышал.       — Прорицания, — продолжала старая Цици, — как река. Вы можете предугадать, когда она выйдет из берегов, чтобы унести с собой в океан ваш дом и вашу жизнь, а можете повернуть её русло и взять судьбу в свои руки. На моих уроках я научу вас толковать знаки и относиться к ним критично, но что вы станете делать с этим знанием, будет зависеть только от вас. Станете ли вы ждать уготованной участи — а почему нет? Вдруг вас ждёт несметное богатство и слава? — или проигнорируете послание? Или вы и вовсе не верите в предсказания и здесь лишь потому, что не знали, какую дисциплину выбрать и ткнули пальцем в первую попавшуюся?       По сторонам раздалось несколько смешков. Очевидно, кто-то именно так и поступил.       — Время покажет, а пока… переверните свои чашки!       Зазвякал фарфор, послышалось взволнованное бормотание. Том чувствовал лёгкий зуд в ногах — вдохновенный азарт. Остатки чая стекли на блюдце, и он нетерпеливо поднёс чашку прямо к носу. Чаинки разлетелись по стенкам, образуя причудливый узор.       — Смотрите не глазами, а сердцем, — наставляла профессор Онай. — Спустите с поводка интуицию, будто гончую, и позвольте ей отыскать для вас тайное послание.       Том крутил чашку и так и этак и хмурился. С одной стороны ему виделась ветряная мельница, с другой — раскидистый корень дуба. Вытянув шею, он краем глаза заглянул в чашку Гарри. Тот скептично рассматривал хаос из чаинок.       — Что тут у нас? — подкравшись к ним, из-за спины проворковала профессор. Осторожно переняв из пальцев Тома его чашку, старая Цици поднесла её к носу и прищурилась. — А, как чудесно! — довольно улыбнулась она щербатой улыбкой. — Что вы рассмотрели, мистер…       — Риддл, — подсказал Том и указал пальцем на стенки чашки. — Это… мельница?       — Хм, — профессор кивнула. — Упорный труд будет со временем хорошо вознаграждён. Что ещё?       — Корень.       Онай проследила узловатым пальцем извилистые отростки.       — Денежный доход, полученный различными путями или из множества источников. Рождены под счастливой звездой, мистер Риддл?       Том с трудом мог назвать свою судьбу счастливой, но отчего-то предсказания профессора ему льстили. По крайней мере, в такие прорицания хотелось верить.       — Развилка, — задумчиво произнесла старая Цици, позабыв о Томе и подслеповато вглядываясь в чашку Гарри. — Вам предстоит важный выбор, мистер Эванс. Конец прежнего этапа пути и начало другого.       — Ничего нового, профессор, — вежливо улыбнулся тот, протягивая руку за чашкой. Профессор Онай, однако, возвращать её не спешила. — У развилки есть и ещё одно значение. Не знаете какое?       Гарри покачал головой. Внезапно у Тома возникло ощущение, будто, спускаясь с лестницы, он пропустил ступеньку. Он знал. Читал летом.       — Ага, — обрадовалась профессор, сверкнув тёмными глазами. На старом лице они выглядели настораживающе живыми — чёрными и блестящими, как жуки. — Вижу, мистер Риддл знает.       — Развилка обозначает конфликт, разлад, — машинально ответил он.       — Очень хорошо, пять баллов Слизерину. Однако если посмотреть на неё с другой стороны, — старая Цици демонстративно перевернула чашку, — то всё с точностью до наоборот: два пути объединяются, разрешаются прошлые конфликты, находится решение самым непростым вопросам.       Похлопав рассеянного Гарри по руке, профессор загадочно улыбнулась и направилась к следующему столику.       Выползая из класса, Том был мрачнее некуда. Настроение резко испортилось, да в придачу от спёртого воздуха, осквернённого дюжиной благовоний, разболелась голова. Он и сам не понимал, что так его раздосадовало — предсказание даже не было сделано для него, как и не было таким уж однозначно плохим, но отчего-то всё, что касалось Гарри, Том воспринимал на свой счёт, а его природная тревожность подкидывала навязчивые пессимистичные мысли, что обещанный разлад зрел как раз-таки между ними.       Самого Гарри чаинки на дне гадальной чашки, казалось, нисколько не волновали: его заботило эссе о глазах желторогих жаб, столбик уравнений, заданных профессором Крокером к следующему уроку Нумерологии, грядущая тренировка по квиддичу и, конечно же, несчастный мальчишка-великан с Гриффиндора, и вскоре, отвлечённый потоком обыденной болтовни, Том позабыл о собственных переживаниях.

* * *

      Первая учебная неделя пронеслась в круговерти новых впечатлений — нечто подобное Том ощущал только в первый год в Хогвартсе. Учебные дни потекли своей чередой — порой сумбурной, но от того день ото дня запал в крови разгорался с новой силой. Тому нравились новые предметы, странные учителя, диковинные домашние задания, нравилось допоздна засиживаться в библиотеке в попытке отыскать какую-нибудь редкую информацию об англосаксонской руне «ансуз», истоках арабской тассеомантии и защитных инстинктах книзлов, которой не было в учебниках и обычных учебных справочниках, чтобы его эссе выделялось из горы однотипных графоманских творений, с трудом тянущих на «Выше ожидаемого». Чтобы его заметили и оценили по достоинству.       Из всех новых предметов Тому меньше всего (на самую малость) нравился Уход за магическими существами — и то из-за того, что приходилось сидеть на голой земле и писать на коленке. Хотя… возможно, виной всему был и придурковатый на вид профессор Кеттлбёрн — чудак с повязкой на глазу и скрипящими металлическими щипцами вместо левой руки. Юморист-энтузиаст, каких поискать, — такое складывалось о нём впечатление, а Том не питал особой приязни к шутам.       — Я бы отдал жизнь и все свои конечности — а некоторые уже, — хохотал профессор Кеттлбёрн, — чтобы защитить любого из этих существ.       Книзл, которого он почёсывал за ухом, угрожающе, но довольно тарахтел, пара флоббер-червей свилась в клубок, выделяя мерзкую вонючую слизь, а нюхлер, проворно вытащив из кармана хозяина старые часы, вприпрыжку бросился прочь, но тут же был пойман за шкирку.       — И от вас я жду должного к ним уважения, — закончил он, обведя студентов взглядом.       — Уважать червяка, вот ещё, — даже не стараясь понизить голос ради приличия, фыркнул Лестрейндж.       — А кто сказал, что червь в восторге от вас? — весело сверкнул единственным глазом профессор. — Бьюсь об заклад, как только кончится урок, мне придётся отпаивать Спуки и Спайки соком из зелёного салата, чтобы подсластить то неизгладимое впечатление, которое на них произвела встреча с вами, мистер Лестрейндж.       Послышалось несколько смешков, Гарри фыркнул, и сам Том не удержался от тонкой улыбки.       — Домашнее задание на следующий урок — эссе о книзлах в свободной форме, — Кеттлбёрн слишком прытко поднялся на ноги для человека с деревяшкой вместо трети ноги. — И дополнительное задание для мистера Лестрейнджа — футовое эссе о положительных особенностях флоббер-червей. А теперь все желающие могут погладить Тафти.       Книзл презрительно прищурил оранжевые глаза, наблюдая, как целая стая девчонок, радостно вереща, выстроилась около него в ожидании своей очереди, но терпеливо сносил все поползновения на личное пространство. Сложив учебники и пергаменты в сумку, Том заметил, что Гарри возвращаться в замок не спешит. Неужели хочет погладить вредного книзла? Отчего-то Тому вспомнился мистер Пират — такой же увечный, как профессор Кеттлбёрн. После той бомбёжки в Лондоне они его так и не нашли.       Терпеливо выстояв очередь сюсюкающихся девчонок, они с Гарри наконец узрели уже порядком раздражённого Тафти, нервно подёргивающего кисточкой на кончике хвоста. Почесав книзла за ухом, Гарри, к удивлению Тома, обратился к Кеттлбёрну.       — Профессор, вы наверняка знаете всех существ в округе?       — Заглянул под каждый камень, — подмигнул тот. — И лишился парочки пальцев на ноге по ходу дела.       — Школьные кареты, — продолжил Гарри. — В прошлом году они ехали сами по себе, а теперь их тянули странные лошади.       Книзл тихонько замурлыкал под ненавязчивой лаской. Рябая улыбка профессора чуть помрачнела, он задумался, пожевал губу.       — Мне очень жаль, мистер Эванс, — наконец, вздохнул он. — Это фестралы. Обычно они безобидны — по крайней мере, то племя, которое мы разводим здесь, в Хогвартсе, но их история может быть пугающей. Фестралов видят только те, кто познал смерть.       Рука Гарри на пятнистой спине Тафти замерла. Полуобернувшись, он взглянул на Тома, и тот готов был поклясться, что подумали они об одном и том же: об истекающем кровью на полу приюта Вула мужчине с куском металла в брюхе, который к исходу ночи испустил последний вздох прямо у них на глазах.       — Спасибо, профессор, — кивнул Гарри и закинул на плечо сумку. — До свидания!       По холму они взбирались в мрачном молчании — Том физически мог ощущать его, будто покрывало из плотной промозглой мороси.       — По крайней мере, мы не сошли с ума, — наконец, усмехнулся Гарри, развеивая мрачное настроение.       — И теперь видим мир таким, какой он есть, — с готовностью добавил Том.       — Такое себе утешение.       Словно по причудливой прихоти судьбы, на опушке Запретного леса темнело несколько тощих лошадиных силуэтов, тревожно подёргивающих перепончатыми крыльями.       — Том! — вдруг схватил его за руку Гарри. — Смотри, это же Хагрид!       Том прищурился, подозрительно глядя в указанном направлении. И правда, гигантская фигура, вырисовывающаяся на фоне тёмной громады леса, не могла принадлежать никому другому. Вмиг воодушевившийся, Гарри бодрым шагом направился прямиком к нему. Внутренне протестуя, Том нехотя направился следом, нахмурившись и поджав губы, всем сердцем желая, чтобы друг понял, насколько ему не нравится эта затея.       — Привет! — просиял Гарри, взволнованно махнув рукой. — Ты Рубеус, да?       Мальчик вздрогнул, из его разжавшихся пальцев выпал приличный кусок сырого мяса. Один из жеребят фестралов — видимо, тот, что посмелее, — пару мгновений колебался, после чего порывисто впился острыми зубами в добычу и тут же метнулся к собратьям.       — Я Гарри, а это Том, — улыбка Гарри чуть дрогнула, когда Хагрид, оторопело вытаращившись на них, так ничего и не ответил, но он не сдавался. — Мы увидели тебя тут и подумали, может…       Он обернулся, не находя слов и явно ища поддержки у Тома, но тот и сам не знал, что именно они тут делали, поэтому резко повёл плечами. Гарри вздохнул.       — Это фестралы, да? — вдруг снова спросил он у Хагрида.       — Ба, вы тоже их видите? — позабыв об испуге, удивлённо ойкнул тот и, словно отмерев, сунул руку в карман за ещё одним куском мяса. Тома замутило от подобной нечистоплотности. — Они тут совсем ручные, — отвернувшись и сгорбившись, продолжил он. — В лесу Дин — там мы с отцом поживаем — лошадки дикие и агрессивные, но мы их всё равно прикармливали.       Хагрид подбросил кусок мяса, проследил, как тот описал высокую дугу и исчез в зубастой пасти одного из фестралов, и тут же потянулся за следующим.       — Хотите погладить? — вдруг спросил он, впервые глядя прямо на них.       — Да, почему нет, — с готовностью ответил Гарри.       — А это не опасно? — с сомнением уточнил Том.       — Не, не думаю, — закачал головой Хагрид. — Я одного прикормлю, а вы можете подойти поближе.       Том не слишком-то доверял первокурснику, только-только вылезшему из-под Распределяющей шляпы, но Гарри уже безрассудно шагал навстречу зубастому коню, и ему не оставалось ничего другого, кроме как поспешить следом — не мог же он бросить лучшего друга, если вдруг дикой скотине взбредёт в голову напасть.       Пока Хагрид, воркуя, скармливал мясо кусок за куском фестралу — то явно был юный жеребчик, лишь немногим старше молодняка, — Гарри положил руку на чёрный круп, осторожно провёл ладонью до основания крыльев, едва ощутимо притронулся к прозрачным перепонкам. Задержав дыхание, Том повторял его движения. Тело фестрала было горячим и на удивление мускулистым, и вблизи он не казался таким уж зловещим, как то звучало из уст профессора Кеттлбёрна.       — Где ты взял мясо? — Том подал голос, обращаясь к Хагриду.       — На кухне у домовиков, — пожал тот плечами, будто это само собой разумелось, и расплылся в почти нежной улыбке.       На мгновение лицо Тома избороздила озадаченность — на хогвартской кухне работали домовые эльфы? Как это первокурсник знал о школе больше, чем он, проучившийся здесь два года?! — но он быстро взял эмоции под контроль.       — Ни капельки не страшные, да? Мой старикан всегда говаривал, не гляди, чего там у кого-то снаружи, гляди, чего внутри. Умный маленький человек, мой папаня… был так рад, когда мне пришло письмо из Хогвартса, так рад, что даже плакал…       Глаза Хагрида вдруг наполнились слезами, нижняя губа задрожала.       — Рубеус, — начал было Гарри.       — Хагрид, — поспешно перебил тот, часто заморгав. — Зовите меня Хагридом.       — Хагрид, — согласился Гарри. — Ты скучаешь по дому?       — Ну конечно, а вы что ж это, нет?       — Мой дом очень далеко, и я не могу туда вернуться, — покусав губу, вдруг сказал Гарри, и Том испугался, что вот сейчас он разболтает всю правду этому Хагриду — секрет, который знали только они двое… ну и Дамблдор. — Я тоже скучал поначалу, но теперь уже не так сильно. У меня здесь есть друзья, а с ними переживать трудности в сто раз легче.       Живот Тома скрутило от болезненного переплетения тревоги и привязанности. Гарри говорил, и каждое его слово отдавалось эхом и щекоткой в его сердце, будто что-то — вся та забота, преданность, смятенная нежность, что он испытывал по отношению к лучшему другу, но никак не мог облечь ни в слова, ни в поступки, — карабкалось изнутри, пытаясь вырваться наружу. Гарри говорил, и Том тянулся за звуком его голоса, как подсолнух за солнцем.       — А ты уже успел завести друзей? — спросил Гарри.       Хагрид помрачнел, опустил голову и стыдливо уткнулся взглядом в землю.       — Никто не хочет со мной дружить, — наконец сказал он, будто уже смирился со своей участью. — Мальцы, с которыми я живу, обзываются злыми словами, а другие смотрят подозрительно. Я не тупой, знаю, чего они думают, мол, такому великану, как я, в волшебной школе не место…       Хмуря косматые брови, Хагрид так и не поднимал головы. Сколько, должно быть, думал Том, было в нём злости и обиды!.. Не могло не быть, потому что когда-то и с ним так обращались, и он был зол и обижен на весь ранящий его свет так сильно, что хотел ранить его в ответ.       — Ох, Хагрид, — вздохнул Гарри, сочувственно качая головой.       — Да всё нормально, — махнул тот ручищей и шумно шмыгнул носом. — Я всё понимаю… кто захочет водиться с таким вот… таким…       Так и не найдя подходящих слов, он неловко замахал руками, мол, вот он я.       — Глупости! — возмутился Гарри, к его скулам прилил румянец праведного возмущения. — Не смей так о себе говорить! Всегда найдутся те, кому ты не понравишься, но тебе до них дела нет. А насчёт друзей… мы могли бы стать твоими друзьями. Правда, Том?       Он обернулся, ища поддержки. Взгляд — зеркало, в котором любой мог увидеть беззащитное мягкое сердце и исцеляющую всё в округе душу. Том смотрел на него с тревогой: такой доброты, чистоты и самоотверженности он ни в ком другом прежде не встречал, и это не было плохо, вовсе нет, но Гарри не знал меры, не чувствовал, когда стоит остановиться, отдавая всего себя без остатка другим — несчастному великану Хагриду, бедняжке-калеке Айвори Малфой, испуганному до смерти подонку Стэну Ирвингу, тщедушному мистеру Пирату, — рискуя не оставить ни кусочка себе… и Тому.       — Да, — хрипло произнёс он.       Гарри в буквальном смысле слова просиял и протянул Хагриду руку.       — Я думал, все слизеринцы злые, — шмыгнул носом тот.       — Что ж, это не так, — просто ответил Гарри, пожав плечами.       Робко улыбнувшись, Хагрид схватил его за руку и так крепко сжал, что на несколько мучительно долгих мгновений Тома охватил испуг, что великан в крошку перемолол другу все кости.       Получасом позже вернувшись в замок — чудаковатая, должно быть, вышла из них компания, — они распрощались в вестибюле и отправились по гостиным.       — Спасибо, Том, — тихо сказал Гарри. — Твоя поддержка много для меня значит.       У Тома было время немного смириться и поразмыслить. Прежнее раздражение утихло. В конце концов, Гарри не был бы собой, если бы не спешил на помощь всем сирым и убогим.       — Иногда я думаю, что ты герой из мифов, — ровно проговорил он, не отваживаясь взглянуть другу в глаза. Откровения всё ещё давались ему слишком тяжело. — Как Одиссей, или Персей, или Геракл.       Гарри смущённо фыркнул, в свете факелов в его взгляде зажглась искра задора.       — У меня нет ни сверхсилы, ни скорости, ни врождённой способности с закрытыми глазами управлять кораблём…       — Ты заставляешь каждого почувствовать себя значимым, — наконец, Том осмелел достаточно — или это было упрямство? — чтобы встретить озадаченный взгляд зелёных глаз. — Важным. Увиденным. Это твоя сверхспособность.       Гарри выглядел озадаченным и растерянным.       — Почему ты так добр ко всем? — допытывался Том, повторяя вопрос, который однажды уже задавал.       — Потому что ко мне были добры, — рассеянно пожал тот плечами. — И не были тоже. Познав и то, и другое, я знаю, что должен выбрать.       Том никогда не был добр. Он был злым и колючим, и миссис Коул частенько говорила, что не видать ему божьей благодати, о которой каждое воскресенье нараспев вещал душный потный пастор в церкви Святой Анны. Том и не претендовал. Но если где и мог он найти помилование, то только в этом бесконечном горящем океане зелёных глаз, в которых он утопал раз за разом, не чувствуя ни страха, ни боли. Он позволял себе тонуть, и позволял себе тянуться за звуком его голоса, как подсолнух за солнцем, потому что знал, что, где Гарри, там единственно будет правильно и безопасно.

* * *

      Воскресное утро выдалось ленивым и поздним. Потушив Люмос — имея, наконец-то, возможность вволю использовать магию, Том чувствовал себя полноценным, но временами ему нет-нет да не доставало успокаивающего аромата лаванды, — верно прогоревший всю ночь, он не спеша выбрался из кровати, умылся, переоделся. Планы на день были грандиозные: наведаться в библиотеку, доделать домашнее задание по Древним Рунам и Защите от Тёмных Искусств — Вилкост снова задала невыносимо скучное эссе! — потренировать усиливающие чары и, в конце концов, просто отдохнуть. Может, почитать в излюбленном кресле в гостиной Слизерина или около Чёрного озера, вполуха слушая стенания Гарри насчёт очередной квиддичной тренировки и совсем спятившего Монтгомери. И не приведи Мордред, думал он, чему-нибудь эти его планы нарушить или отравить… Именно поэтому Том едва ли заметил группку плачущих девчонок в одной из ниш по дороге на завтрак или чуть не сбившего их с Гарри с ног старшекурсника, бросившегося к лестнице и за раз перепрыгивавшего через три ступеньки.       — Эй! — возмущённо бросил тому вслед Гарри.       Не заметил Том и ажиотаж в Большом зале, и нестройный гул десятков взволнованных голосов и самое странное — рыдающую навзрыд Сьюки Селвин, которую окружило по меньшей мере с десяток девчонок со Слизерина и других факультетов. Наливая чай и намазывая тост малиновым джемом, он развернул оставленный кем-то «Воскресный пророк» и лениво пробежался взглядом по заголовкам.       — Сьюки плачет, — склонившись к нему, с тревогой в голосе прошептал Гарри. — И вообще все сегодня какие-то странные.       — Девчонки всегда плачут, не обращай внимания, — отмахнулся он.       Помолчав, Гарри запоздало, будто размышляя вслух, пробормотал:       — Нет, что-то не так.       Отодвинув тарелку, он поднялся с места и подошёл к слизеринцам, собравшимся вокруг Сьюки. С трудом проглотив раздражение, Том поднялся следом.       Сьюки была девочкой хоть и глуповатой, но симпатичной — своими большими голубыми глазами и тугими рыжевато-блондинистыми кудряшками она походила на куклу Эми Бенсон, которой Том из мести оторвал голову несколько лет назад, — однако сейчас больше смахивала на опухшего розового поросёнка. Её верная подружка, Люси Гринграсс, гладила Сьюки по голове, Амелия Леннокс держала за руку, а кто-то настойчиво подсовывал стакан воды. Теперь Том не сомневался: случилось что-то страшное.       — Лондон сегодня ночью атаковали, — глотая половину слов, тараторил Эли Розье. — Кто-то говорит, немцы скинули на город тысячи бомб.       — Опять? — почти беззвучно проговорил Гарри, встречаясь взглядом с Томом. Он знал, что вспоминали они одно и то же: ту ночь, когда думали, что не выживут под дождём из снарядов.       Эли пропустил его вопрос мимо ушей.       — Магглорождённые и полукровки сходят с ума и атакуют совятню, пытаясь успеть отправить весточку семьям…       — Ну и пусть, — Том нахмурился, гадая, повезло ли ему и угодила ли бомба в приют Вула. — Какое нам дело до магглов? Одним больше, одним меньше, чего рыдать?       Бросив взгляд на Сьюки — Тому показалось, или там промелькнуло что-то вроде вины? — Эли покачал головой.       — Это не всё. Той же ночью Гриндевальд и его сторонники напали сразу на несколько домов по всей Англии.       — Что? — Гарри побледнел. — Откуда ты знаешь?       Том нахмурился. Действительно, откуда? В «Воскресном пророке» не было ни слова о налётах, а уж такое вряд ли стали бы замалчивать. Если только не… как нельзя кстати вспомнились слова, которые несколько месяцев назад он сам сказал Гарри: «Кузина Розье, поговаривают, чуть ли не правая рука самого Гриндевальда!» Смущённый, виноватый взгляд Эли только подтвердил его догадку.       — Слухи уже успели расползтись, — уклончиво пробормотал он. — Кто-то получил письма от родителей, другие от них узнали, началась паника… — Эли бросил взгляд на икающую Сьюки. — Сьюки получила письмо от брата. Один из домов, на которые напали прошлой ночью, принадлежит её семье. Её отец был… убит.       Последние слова он произнёс практически беззвучно. Чувствуя, как от волнения на затылке встают дыбом волосы, Том наконец по-настоящему оглядел Большой зал. Все действительно были взволнованы в той или иной степени, и даже немногие профессора, что сидели за учительским столом, казались потерянными и не предпринимали попыток развеять панику. Потому что паника не была безосновательной. Если раньше одни считали Гриндевальда безумцем, а другие — пророком, но и те, и другие чувствовали себя неприкосновенными, ведь его оппозиция против магглов казалась более чем однозначной, то теперь, после минувшей ночи и нападений на волшебников — и не просто высокопоставленных чиновников, а чистокровных магов в энном поколении, — стало ясно: никто не был в безопасности. Больше нет.       — Отец Сьюки был членом Визенгамота, — сбивчиво шептал Эли. — Год назад он выступал за объявление Гриндевальда в международный розыск с последующей смертной казнью…       — Готов поспорить, другие маги, на чьи дома напали, тоже были не в восторге от идей Гриндевальда, — пробормотал Гарри.       Эли пожал плечами. Тому казалось подозрительным, что он так много об этом знал. И странным. Со сколь большим сочувствием он глядел на Сьюки, столь же сильным восхищением горели его глаза, когда речь заходила о Гриндевальде. Том прищурился. Этот мальчишка был не так прост, как он думал раньше. За песочными кудряшками, озорной улыбкой и ямочками на щеках скрывался вовсе не дурачок, а двуликий лис, если не сказать грубее — лицемер.       Люси Гринграсс, поддерживая Сьюки за плечи, повела её прочь из Большого зала. Оставив Эли Розье с остальными слизеринцами, Том и Гарри вернулись на свои места. Аппетит пропал. Они долго молчали, обдумывая случившееся, пока, наконец, Гарри задумчиво не протянул:       — Бомбардировка маггловского Лондона и нападение на дома неугодных магов в одну и ту же ночь? Это не может быть совпадением.       Их взгляды встретились. В глазах Гарри горели злость, замешательство и сожаление. Том испытывал другие чувства: любопытство и каплю… восхищения. Он знал, что в голову им обоим пришла одна и та же мысль: маггловская война и война, объявленная Гриндевальдом, не просто так начались одновременно. Это был план. Разумеется, за всем этим стоял Гриндевальд, как иначе? Но полная картина пока что никак не складывалась у Тома в голове. И тем не менее, пока Гарри выглядел не на шутку взволнованным, Том чувствовал нетерпеливое покалывание в кончиках пальцев.       О, нет, даже не так.       Он был в восторге.