Глава 22. Терзания
30 июня 2023 г., 00:48
Achilles, Achilles, Achilles, come down Won’t you get up off, get up off the roof? The self is not so weightless, nor whole and unbroken Remember the pact of our youth Where you go, I’m going, so jump and I’m jumping Since there is no me without you Soldier on, Achilles, Achilles, come down Won’t you get up off, get up off the roof?
(Ахилл, Ахилл, Ахилл, спустись, Спустись, пожалуйста, с крыши. Твоё «я» не невесомо — неполно, но не сломлено, Вспомни договор нашей юности: Куда ты, туда и я, спрыгнешь — и я спрыгну, Ведь без тебя нет и меня. Держись, Ахилл, Ахилл, спустись, Спустись, пожалуйста, с крыши.)
Gang of Youths — Achilles Come Down
Уже к отбою Гарри пожалел о вспышке собственной злости и обиды. Он понимал, что не следовало так бурно реагировать и что, возможно, в словах друга была доля резона, но и Том не должен был разбрасываться пустыми словами, да к тому же лгать ему несколько недель кряду! Ночь выдалась тревожной и бессонной, и к утру Гарри уже остыл окончательно. Последние часы перед рассветом он не мог дождаться наступления нового дня, когда они смогут растопить лёд размолвки разговором по душам, выбросить из головы сказанные в запале обидные слова и начать с чистого листа, но, привлечённый, наконец, шумом утренней возни, он спешно откинул полог, только чтобы обнаружить, что Тома уже и след простыл. За завтраком его не было, и на всех уроках Том ухитрялся занять место рядом с кем-то другим — чтобы Гарри, по обыкновению, не сел рядом. Будто в одно мгновение он стал каким-то прокажённым, честное слово! Что такого он сделал, что не заслужил даже одного-единственного взгляда? Будто лучший друг просто-напросто вычеркнул его из своей жизни. На Гербологии, когда Гарри попросил Тома передать ему мешок с удобрением для мимбулус мимблетонии, а тот намеренно проигнорировал его, новая волна злости достигла такого уровня, что грозила вылиться катастрофой. Трусливая мимблетония, то ли ощутившая исходящую от него опасность, то ли просто-напросто задетая одним из рейвенкловцев в его группе — наверняка это была жутко неуклюжая Джунипер Уайтвуд, — во все стороны выбросила из своих волдырей мощные струи смердящего сока. Это стало последней каплей. Облитый с ног до головы вонючей жижей, Гарри выбежал из теплицы, оставив позади театральные стенания профессора Бири и дружный гогот однокурсников. Он не оборачивался. Не хотелось знать, был ли Том одним из тех, что насмехался над ним. Отчаяние и обида терновой цепью сжали горло, заставляя Гарри давиться собственной яростью. Из груди поднимался гадкий ком бессильных жгучих слёз, ядовитых слов и рвущегося наружу дикого крика. Не смея возвращаться в замок, чтобы не нарваться на кого-нибудь, на ком случайно сорвёт всю свою злость, Гарри взбежал на опушку Запретного леса и, не колеблясь ни секунды, углубился в чащу. Дерево, которое он пинал и бил кулаками, было совершенно ни в чём не виновато, но с каждым ударом его попускало, словно с физической болью уходил и эмоциональный груз. Представлять Тома на месте ствола с облупившейся корой не хотелось, поэтому Гарри представлял, что наносит раны тому, кому действительно хотел причинить вред последние несколько недель, — Волдеморта. Однако рваные слова, которые он так и не посмел даже в запале злости и разочарования произнести прошлым вечером, всё равно предназначались другу. — Я думал, что могу доверять ему! Удар. — Единственному, — удар, — человеку, — удар, — который знает обо мне, — снова удар, — всё! Как легко он отказался от нашей дружбы! Ведёт себя, будто ему всё равно! Улыбается, любезничает с другими, будто не его вина, будто не он… не он… Я думал, мы лучшие друзья, вот дурак, да? — спросил Гарри у дерева, прежде чем снова его ударить. — А он бросил меня при первой же возможности. Ради денег… С головой погрузившись в членовредительство и душеизлияние, он не заметил чужого присутствия, пока незваный гость — хотя, незваным гостем, скорее, был он сам — не прочистил горло, привлекая к себе внимание. Вздрогнув, Гарри подскочил на месте и принялся дико озираться по сторонам, пока его взгляд не приметил вышедшую из тени фигуру кентавра с вороным крупом. Они уже встречались раньше — год назад, когда Гарри бесцеремонно вторгся в Запретный лес посреди ночи, чтобы узнать, как вернуться домой. Тогда кентавр велел ему забыть сюда дорогу, пригрозив в следующий раз продырявить стрелой вовсе не дерево, и вот он, держа в руке лук, кажется, пришёл исполнить свою угрозу. — Дитя из будущего, — медленно проговорил кентавр, подходя ближе. — Здравствуйте, — Гарри чуть склонил голову, молча признавая свою вину. — Снова тревожишь покой леса, — обойдя его по кругу, кентавр остановился в паре ярдов. Его слова звучали недовольно, но за стрелой — дюжина их с уже знакомым красным оперением выглядывала из-за его плеча — он тянуться не спешил. — Лес сейчас и без того не в лучшем духе, а ещё ты тут вредишь деревьям. Чувствуя, как горят уши, Гарри стыдливо опустил взгляд. — Извините, — глухо буркнул он. — Нужно было оказаться где-то, где никто меня не увидит. — Что ж, я тебя увидел. Заложив лук за спину, кентавр снова обошёл его полукругом, внимательно разглядывая. — Тяжёлые времена наступили, — вдруг сказал он. — По ночам небо освещают не только луна да звёзды. — Бомбы? — догадался Гарри, но кентавр ни подтвердил его предположение, ни опроверг. — Тебе здесь не место, — строго сказал тот вместо этого. Гарри почувствовал, что уголки губ безрадостно поползли вниз. Интересно, говоря «здесь», кентавр имел в виду лес или 1940-й? Впервые за долгое время он вспомнил, что это время не было его домом, что он вообще не должен был здесь оказаться. Не должен был учиться в Слизерине, играть за слизеринскую команду, знать маленького Хагрида и предков Драко Малфоя… и Тома. Настоящий дом остался туманным воспоминанием: двухэтажный коттедж дяди и тёти на Тисовой улице — один из многих однотипных пригородных домов, телевизор с игровой приставкой — то, чего Гарри не видел уже целую вечность, огромное семейство Уизли и их чудаковатый дом с кучей пристроек, добрая улыбка Рона и нравоучительный тон Гермионы — всё это казалось недавним сном, о котором помнишь лишь на грани фантазии и реальности, прежде чем окончательно проснуться и вернуться к настоящей жизни. Настоящей жизнью для него давно стало это — разгар двух войн, приют Вула с жестокой миссис Коул и задирами вроде Билли Стаббса, его команда по квиддичу, а ещё острый язык и внутренняя мягкость Айви… внимательные карие глаза Тома и его пытливый неутомимый ум, полный историй и сказок на ночь. Но что если, наоборот, он выдумал не ту жизнь, а эту? Что если, раз уж Том решил, что они больше не друзья, не было смысла и дальше притворяться, будто он принадлежит этому месту? — В прошлый раз вы говорили, что я смогу вернуться домой — в зависимости от того, захочу ли. Кентавр склонил голову, ожидая продолжения. — Есть мудрый совет? — сконфуженно закончил Гарри, последние слова буквально выбросив изо рта. Улыбнувшись впервые за обе их встречи, тот ответил, и в его голосе были смешинки: — Тебе не помешало бы помыться. Совсем позабывший о смердящем соке мимблетонии, Гарри растерянно осмотрел себя. Зловонная жижа успела загустеть в не менее зловонные сопли, которые покрывали его с головы до ног. Он вяло повёл рукой. — Найдёшь дорогу обратно? — спросил кентавр, уже потянувшись было за луком и волшебной стрелой-проводником. — Да, — торопливо отмахнулся Гарри, но через несколько шагов неуверенно затормозил и обернулся. — Могу я вам чем-то помочь? Ну, с лесом? — Здесь всем нам могут помочь только духи, — кентавр покачал головой и скрылся в глуби леса. Гербология давным-давно закончилась и, судя по пустующим коридорам, Прорицания были в самом разгаре. Если старая Цици и заметила его отсутствие, то явно вздохнула с облегчением. Предсказания не давались Гарри от слова совсем, и каждый урок, глядя в кофейную гущу или хрустальный шар, он выдумывал такую околесицу, в которую не верил даже огромный африканский варан, мирно живущий в террариуме в углу класса, не говоря уж о профессоре. На втором этаже Гарри бывал нечасто, а потому, обнаружив первый попавшийся туалет, влетел туда, не особо задумываясь. Вокруг резной колонны выстроилось несколько раковин. Подойдя к одной из них, он взглянул на своё отражение в зеркале, дивясь тому, что то не треснуло от ужасного зрелища. Смердящий сок, окончательно застыв, толстой коркой покрывал его волосы и лицо, одежду и даже очки. Несло от него тоже, наверное, знатно. Открутив кран, Гарри подставил израненные руки, но в них не упало ни капли. — Да чтоб тебя! — выругался он, пнув колонну. Мрамору было хоть бы что, чего он не мог сказать о собственной ноге. Зашипев от боли, Гарри вцепился в края раковины и зажмурился. Будь здесь Том, он бы отругал его за дурацкие импульсы и заставил пойти в Больничное крыло, но Тому было всё равно, а больше никто не заботился о Гарри так рьяно. Он хотел уже было испытать удачу с другой раковиной, как вдруг под его пальцами что-то шевельнулось. Отскочив, словно ужаленный, он прищурился, изо всех сил вглядываясь в нечто, чем бы оно ни было, и наконец разглядел крошечную гравировку на кране. Осторожно шагнув ближе, Гарри склонился над раковиной, с удивлением понимая, что это был самый настоящий рисунок змейки, но… как он мог двигаться? Или всё это ему лишь почудилось? — Что ты здесь делаешь?! — истеричный голос заставил его подпрыгнуть на месте. В дверях стояла девчонка — тёмно-каштановые хвостики торчали в разные стороны, мантия с эмблемой Рейвенкло была испачкана, а за толстыми стёклами круглых очков блестели от слёз гневно прищуренные глаза. Позабыв и о своём внешнем виде, и о змее на кране, Гарри даже не успел толком сообразить, что происходит, как она накинулась на него: — Ты что, ослеп? Это вообще-то туалет для девочек! Уходи отсюда, ты воняешь хуже навозной кучи! — Извини… — пробормотал Гарри, от удивления растеряв все слова. — Я не видел значка… — Так я тебе и поверила! Наверняка, ты какой-то маньяк! Такой же любитель поиздеваться над несчастной Миртл, как и эта противная Оливия Хорнби! Пока девчонка распиналась во всех обвинениях, которые только могла придумать, Гарри молча пятился спиной к выходу. Надо же было в и без того противный день натолкнуться на сумасшедшую! Но вот Миртл (очевидно, так её и звали, учитывая, что это имя вкупе с «несчастная» она произнесла уже с полдюжины раз, а «противной Оливией Хорнби» кто-то в здравом уме вряд ли стал бы себя звать) наконец дала волю слезам, и Гарри заколебался. — Тебе чем-то помочь? — нехотя спросил он. — Себе помоги! — закричала Миртл и скрылась в одной из кабинок, с треском захлопнув за собой дверцу. Даже спустя несколько часов, проведённых в ванной, Гарри чувствовал смрад сока мимблетонии, будто тот успел впитаться в его кожу. Чувствовали ли его другие — впрочем, в гостиной с ним сидела только Айви, — он понятия не имел, и не факт, что молчание подруги было ответом, а не дежурной тактичностью. — Раздражают эти бесконечные войны гоблинов, — ворчала Айви, комкая и бросая в кучу на полу очередной лист. — У тебя не осталось эссе с прошлого года про Гырга Грязного? Рассеянно покусывая кончик пера, Гарри украдкой из-за учебника бросал взгляды на Тома. Тот проводил вечер в компании «крутых» слизеринцев — Эйсы Нотта и Нейтана Мальсибера, Лестрейнджа и Эйвери, Лисси Фоули, Пальмиры Хиггс и, конечно же, Айслин — куда без неё. Даже Альфард и Абраксас были в той большой компании перед главным камином, а малышня вроде Эли Розье и кузенов Блэков крутились где-то под ногами. Том выглядел счастливым — улыбался, смеялся, что-то рассказывал и в его сторону даже не смотрел. Айви пощёлкала пальцами у Гарри перед носом. — Ты меня слушаешь вообще? — Прости. Что ты говорила? — Гырг Грязный, поднявший восстание в 1752 году? — напомнила она. — Я даже не помню, кто это, — Гарри невесело фыркнул. — Но ты всегда можешь обратиться к Тому, и за пару галлеонов он проведёт для тебя целое исследование. Вздохнув, Айви отодвинула пергамент и с минуту переводила взгляд с него на Тома. — Знаешь, Гарри, — сказала она. — Риддл вредный, но тобой он дорожит. Раз он так себя ведёт, значит, твои слова действительно ранили его. — Мои слова? — задохнувшись от возмущения, переспросил он. — Он лгал мне! Неделями! — Я не говорю, что его вины нет, — храбро встретив его хмурый взгляд, настаивала Айви. — Лишь предлагаю подумать над тем, что в конфликте всегда виноваты обе стороны. Если бы деревенские дети не окунули Гырга Грязного головой в пруд и если бы тот не был таким мстительным, никаких восстаний бы не было. — Мы всё ещё говорим о нас с Томом или о гоблинских войнах? — Это аналогия, — закатив глаза, она машинально хлопнула его по руке, задев разбитые костяшки, отчего Гарри зашипел не хуже книзла, которому наступили на хвост. Айви виновато улыбнулась. — Ой, прости. — Если бы Гырг чаще мылся, может, никто и не бросал бы его в пруд, — проворчал он, снова прячась за учебником. Ночью он опять не мог уснуть. Простыни были слишком жаркие, а подушка шептала на ухо дурные идеи. Гарри прокручивал в голове минувший день и миллион речей, которые он мог бы выплеснуть на Тома, но которые пришли ему на ум слишком поздно. Снова и снова он вспоминал их ссору и то, как друг даже не попытался поговорить с ним начистоту — не стал догонять, не дождался вечером, ускользнул на рассвете, делая вид, будто это его предали. На следующий день Том снова всячески его избегал. На Нумерологии он работал в паре с Лестрейнджем, на Зельеварении был с головой погружён в помощь Сьюки и Люси, а на Трансфигурации и вовсе предпочёл сесть один, показательно заняв место рядом школьной сумкой. Скрепя сердце, Гарри принял правила его игры. Несмотря на изначальную решимость, день ото дня игра становилась всё жёстче. Гарри старался делать всё как обычно: уроки, домашнее задание, библиотека. Возможно, чуть больше квиддича. Возможно, больше, чем чуть, потому что в какой-то момент такое рвение начало беспокоить даже Лу, которая всегда была за небольшое соревнование на скорость. Порой он задерживался после Ухода за магическими существами, чтобы помочь профессору Кеттлбёрну с той или иной животинкой, в качестве поощрения заслужив час-другой в обществе книзла Тафти. Пару раз он напросился к Дамблдору, который бросал на него внимательные взгляды поверх своих очков-полумесяцев, поил чаем, расспрашивал об успехах, но в душу не лез. Одним словом, Гарри делал всё, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся после ухода из его жизни Тома, а дыра там, к его удивлению, оказалась ого-го какая — до того он и не догадывался, насколько огромной — подавляющей — частью его жизни стал Том Риддл. Ничего подобного нельзя было сказать о Томе. Всё ещё исподтишка подглядывая за ним по вечерам в общей гостиной Слизерина, Гарри замечал, что в компании Лестрейнджа и Эйвери Том чувствовал себя как рыба в воде. Он смеялся и выглядел замечательно, пока Гарри, следя за ним с тяжёлым сердцем, машинально натягивал рукава зелёного свитера до самых кончиков пальцев — единственное, что осталось у него в память об их дружбе. Поначалу это казалось временной неурядицей, делом принципа и гордости — кто сделает шаг к примирению, но к концу недели Гарри знал точно, что Том не станет извиняться первым. Том был парадоксом во всех смыслах. Порой его темперамент можно было сравнить с ослепляющей вспышкой молнии, теперь же он казался Гарри обжигающим осколком льда. Он мог быть мягким, словно бархатный лепесток любимых роз тёти Петунии, но сейчас его безразличие кололо Гарри, как некогда кололи шипы живой изгороди во дворе Дурслей. Раньше во взгляде Тома он видел золотые искры — будто блики солнца на мелкой ряби Чёрного озера, но издалека его глаза были ужасающе незнакомыми глубинами океана. Теперь там, где Гарри привык видеть пытливый ум и бурный нрав, он видел лишь незнакомого человека. Делал ли Том всё это намеренно или перемены произошли сами собой в меру его тяжёлого характера и недоверчивой натуры, Гарри и догадаться не мог, но одно знал наверняка. Не было никакого шанса, что Том первым пойдёт навстречу. Будь между ними десять шагов, он не сделал бы ни одного.* * *
Будь между ними десять шагов, Том сделал бы девять, если бы Гарри шагнул ему навстречу первым. До того злополучного вечера он десятки раз представлял, что будет, если ложь всплывёт наружу, но ни одна из его кошмарных фантазий не была настолько суровой, какой оказалась реальность. Гарри бросил его. Буквально исчез, зная, что это было худшим кошмаром Тома. И пусть Том был неправ, скрывая от него правду и давая обещание, которое заведомо не собирался сдерживать, но ведь и сам Гарри дюжину раз клялся, что всегда будет с ним. Повернувшись тогда к нему спиной, Гарри вонзил нож ему в сердце, и Том не был уверен, что в нём найдётся достаточно благородства, чтобы сделать первый шаг к примирению. Том чувствовал на себе каждый его взор украдкой, будто сотня иголок вонзалась в затылок — в общей гостиной, в Большом зале, во время уроков. Не обходилось ни дня, когда ему не приходилось удерживать себя от ответного взгляда, или бороться с инстинктом занять свободное место за партой Гарри, или не чувствовать жгучую ревность к Айвори, которая просто так могла болтать с ним, прикасаться к руке, вызывать улыбку. Подавление инстинктов и чувств начало входить в привычку — никто и не догадывался, что по ночам Том едва ли спал, когда утром он вновь вежливо улыбался и продолжал поддерживать пустые беседы о погоде, окончании триместра и планах на каникулы. Даже грустя, птицы поют, а он продолжал делать вид, что ничего не изменилось. Даже с ножом в сердце. Конечно, другим было трудно не заметить, что между ним и Гарри пробежала чёрная кошка. В первые пару дней от вопросов, что же случилось — ну а по секрету? Эванс пригрозил раскрыть твои тайные сделки учителям? Или ты принял сторону Айслин Малфой после её поражения в квиддиче? Помнится, вы тогда о чём-то мило болтали… — не было отбоя, но Том упрямо отмалчивался, и со временем чужое любопытство, если и не пресеклось на корню, заметно поутихло. Том продолжал брать заказы и получал за них неплохие деньги. Компания, которую он раньше избегал, приняла его не с распростёртыми объятиями, конечно, но и не без любопытства, потому что, помимо того, что он успел зарекомендовать себя как блестящего ученика, которому любое задание нипочём, так и прошлогодний инцидент со змеёй тоже, оказывается, никто не забыл. Его способность к парселтангу вызывала крайнее любопытство у слизеринцев, и Тому на самом-то деле такое внимание было бы по душе, не омрачай его жизнь ссора с лучшим другом. Он знал, что в глубине души Гарри кипел от досады, видя его в обществе Лестрейнджа, Эйвери, Мальсибера и других, потому что считал их плохой компанией, но Том смотрел на ситуацию под другим углом. Брось меня волкам на съедение, мысленно обещал он Гарри, и я вернусь, ведя стаю за собой. Возможно, дело было в том, что в детстве Тома не кормили с серебряной ложки заботой, признанием, любовью и со временем он привык слизывать любые крохи внимания с лезвия ножа, но может, таким образом он лишь пытался показать Гарри, как много тот потерял, отвернувшись от него. Но несмотря на все попытки запереть чувства под замок, несмотря на все маски напускной весёлости, поддельного интереса, вежливого любопытства и безразличия, которые он так виртуозно менял в течение дня, по вечерам, оставаясь наедине с собой и своими мыслями, Том не находил покоя. Обида снова душила его, когтями раздирая горло, вырывая себе путь на свободу. Он часами смотрел на фигурку кентавра, которую Гарри подарил ему на прошлое Рождество — волшебство иссякло и она давным-давно перестала скакать и пускать стрелы, — и крутил в пальцах золотой вкладыш от шоколадной лягушки с вечно пропадающим Слизерином, чтобы хоть на миг почувствовать себя не таким одиноким. Не помогало. Спасение не приходило к нему даже во сне. Во сне его зверское одиночество сменялось ещё более зверской компанией.* * *
Это была одна из череды тех бессонных ночей, когда живот Гарри крутило от жуткой тоски по человеку, который спал на расстоянии вытянутой руки, но одновременно был так недосягаемо далёк. До поры до времени всё было обычно: противный шёпот подушки прерывался посапыванием с соседних кроватей и гулом старых стен, пока среди храпа Эйвери и сонной тарабарщины Блэка Гарри не уловил прерывистое дыхание и тихий мученический стон. Откинув одеяло, он нерешительно сел. Из щели неплотно задёрнутого полога Тома пробивалась тонкая полоска магического света; тяжёлая ткань трепыхалась, словно от дуновения ветра. Дотянувшись до прикроватной тумбочки, Гарри нащупал крошечный флакончик с лавандовым маслом и, откупорив его, растёр пару капель в ладонях. Ледяные плиты пола холодили босые ступни, и по спине побежали мурашки. Казалось, они не разговаривали уже целую вечность, и на кончике языка крутился целый ураган слов, но необъяснимый страх так сильно сковывал челюсть, что Гарри не мог выжать ни звука. Том метался в кровати, руки и ноги запутались в простынях, на лбу, несмотря на прохладу, выступила испарина. Гарри знал, что ему снится, и знал, что нужно делать. С силой прижав плечи Тома к матрасу, он зашептал: — Том. Том, проснись, это всего лишь кошмар. Том… Тот вынырнул из сна резко, как это обычно бывало. Тяжело дыша, он смотрел широко раскрытыми, полными страха глазами, будто Гарри был тем, кто собирался причинить ему боль. Без слов, Гарри заставил его подвинуться, сев в изголовье кровати, и, всё ещё не отпуская плечи Тома, притянул его спиной к себе. — Останься, — хрипло попросил тот. — Ты обещал. С внезапной ясностью, будто всё произошло только вчера, Гарри вспомнился боггарт Тома — он сам, растворяющийся в воздухе. Мысленно застонав, он вдруг почувствовал себя в миллион раз хуже, чем за минувшие пару недель. Вина и стыд придавили его многотонным грузом — надо же быть таким болваном! Ведь он обещал, клялся, что никогда и ни за что не исчезнет, а сам ушёл, оставив Тома одного. Если бы только он не был так эгоистично ослеплён собственной обидой… — Всё в порядке, — снова зашептал Гарри, прислонившись щекой к спутанным влажным волосам и чувствуя, как онемевшие пальцы Тома цепляются за рукава его пижамной рубашки. — Ты в порядке. Это было не то, что он хотел сказать. Совсем не то. Оба они тонули под волнами слов, которые не могли произнести. Прости, прости, прости и ещё миллион подобных обжигали язык горечью вдруг открывшейся роковой истины. Сильнее стиснув Тома в объятиях, Гарри потянулся за единственными словами, которые в последнее время часто держал у самого сердца. Огородив их чарами тишины, он нерешительно, словно на пробу, предложил Тому то, чем лечила его печаль мама, когда он был маленьким. Рано утром, спозаранку, Поднимаясь из глубин, Жил простой шахтёр в каньоне И с ним дочка Клементин. И была она, как фея, — Башмачки номер один, Как сандалии носила Две жестянки от сардин. Дорогая, дорогая, Дорогая Клементин… Беспокойное сердце Тома билось в его ладони, но дыхание постепенно выравнивалось, и в конце концов, убаюканный старой колыбельной, он снова провалился в сон. Снедаемый виной, Гарри страшился подкрадывающегося рассвета, не зная, чего ожидать от разговора, что предстоял им завтра — или, точнее, уже сегодня. Тревожная дремота всё же сморила его под утро, но, когда он проснулся, проспав не только завтрак, но и первый урок, о Томе напоминало только заботливо наброшенное Гарри на плечи одеяло.
