Руины в цвету

      — Уверена, что понимаешь, как это важно? — Том скептично поджал губы. — Я доверяю тебе, и если ты меня подставишь…       Айви подбросила в воздух мешочек, весело звякнули монеты.       — Я безмерно польщена твоим доверием, Риддл, и рада, что наши отношения вышли на такой уровень.       Она издевательски округлила глаза. Том раздражённо вздохнул. Если хочешь, чтобы дело было сделано в лучшем виде, делай его сам — это неписаная истина, но в данном случае он не мог полагаться только на себя. Доверие и вера в способности других не были его сильной стороной, а потому за помощью к Айвори Том обратился скрепя сердце.       — Если денег не хватит, отправь сову, — велел он.       — Не переживай, тут хватит не то что на одного — на трёх… а-а, Гарри! — Айви незаметно уронила мешочек с деньгами в карман мантии. — Мы тебя ждём уже целую вечность!       — Простите, — запыхавшись от бега, выдохнул тот. — Хагрид… хотел попрощаться… перед отъездом…       Во внутреннем дворе замка выстроилось с две дюжины карет, запряжённых фестралами. Газеты снова начали пестреть заголовками о нападениях Гриндевальда и его аколитов, и многие студенты возвращались домой к Рождеству, чтобы удостовериться, что с их семьями всё в порядке. Гарри и Том были одними из немногих, кто оставался в Хогвартсе на каникулы. Все их соседи уже разъехались — Абраксас нехотя оставил сестру на их попечение, взяв с них слово, что они доставят Айвори на станцию Хогсмида в целости и сохранности, все Блэки кое-как втиснулись в одну карету, Лестрейндж и Эйвери важно кивнули Тому на прощание, и он ответил им тем же.       — Ещё один подарок? — спросил Том, указывая на палку, торчащую у Гарри из кармана.       Подарки Хагрида были… своеобразные. То бусы из рябины, то твердокаменные кексы собственного изготовления, то вот палки какие-то.       — Ага, — кивнув, Гарри выудил на свет то, что при близком рассмотрении оказалось вырезанной и обструганной вручную дудкой. — Пока что не знаю, что с ней делать, но следующую пару недель буду учиться мучить тебя соловьиными трелями. О чём вы разговаривали?       — Мы? — наигранно удивлённо спросил Том, запрыгивая в карету. — Ни о чём.       — Том желал мне приятных каникул, — хитро блеснула глазами Айви, приняв галантно протянутую руку помощи Гарри. — О, большое спасибо, сир, так благородно с вашей стороны.       — Он и тебя подбивал достать драконью кровь?       — Ничего подобного! — возмутился Том.       — Он уже просил об этом Альфарда и Абраксаса, — заговорщически зашептал Гарри Айви на ухо. — Он хочет проучить Пивза за тот розыгрыш на прошлой неделе.       — Когда Пивз весь ваш класс с головы до ног окатил ледяной водой из озера? — вскинула брови та.       — Вы же знаете, что я вас слышу, да? — Том закатил глаза. — Пивзу давно пора знать своё место, не на тех нарвался.       — А драконья кровь зачем? — спросила Айви.       — Я читал, что драконья кровь ядовита для полтергейстов, а иногда даже смертельна, — он нахмурился, вдруг задумавшись. — Хотя технически они и не живы.       За последние пару дней Хогвартс и окрестности замело снегом. Кареты двигались еле-еле, и Айви начала взволнованно выглядывать в окно, боясь опоздать.       — Абраксас меня убьёт, если не поторопимся.       — Скорее, он убьёт нас, — заметил Гарри.       На слове «нас» Айви не удержалась от улыбки.       — Я так рада, что вы двое помирились. Уже думала, придётся оставаться на Рождество в школе, потому что в какой-то момент начало казаться, что Гарри пойдёт прыгать с Астрономической башни — до того тоскливое у него было выражение лица.       Том фыркнул, неудачно замаскировав своё веселье притворным приступом кашля. Гарри закатил глаза.       — Не преувеличивай, — проворчал он.       На станцию они прибыли за считаные минуты до отправления «Хогвартс-экспресса». Клубы сизого пара сильнее затягивали и без того хмурое небо, последние копуши прытко запрыгивали в вагоны, кто-то из первокурсников порывался вернуться в замок за забытой игрушкой, но был настойчиво впихнут на подножку непреклонным лесничим Оггом, пообещавшим, что лично отправит несчастного малютку дракона совиной почтой. Абраксас, скрестив руки на груди и раздражённо притопывая, стоял около одного из вагонов и нервно поглядывал на станционные часы. Со всех ног они поспешили к нему: Том взял под руку Айви, Гарри же, вылезавшему последним, выпала честь тащить её багаж.       Ворча и пыхтя, Малфои вскарабкались на подножку за секунду до того, как поезд начал движение. Пока Гарри уже на ходу передавал чемодан Абраксасу, Том поймал взгляд Айви, и та кивнула, подтвердив, что их соглашение в силе.       В замок они вернулись мокрые и холодные — на обратном пути не удалось обойти стороной ни один сугроб. На пару умирая от смеха — в такие моменты Том чувствовал, что у них с Гарри был особый, его самый любимый, тип близости, когда слова излишни и достаточно одного лишь взгляда, — они ввалились в пустующую гостиную Слизерина, где жарко горел камин и ярко пахло свежей елью. Склонившись над огнём и грея озябшие руки, они обсуждали планы на каникулы.       — Пивзу это просто так с рук не сойдёт, — прищурился Том. — Нужно проучить его, чтобы он знал: к нам лезть стоит в последнюю очередь.       — Можно пробраться в Запретную секцию и поискать какое-нибудь заклинание против полтергейстов. На каникулах никто не будет так пристально за нами смотреть.       Загоревшись идеей, он тут же подобрался.       — Тогда мы могли бы поискать и что-то про Стюардов!       — Разумеется, мистер Я-Проведу-В-Библиотеке-Все-Каникулы, — съязвил Гарри.       — Прекрати давать мне эти глупые прозвища, — закатил глаза Том.       — Не ворчи. — Подтянувшись ближе, Гарри без обиняков улёгся головой ему на колени. — Лучше расскажи, что мы уже знаем.       — Риона и Марта Стюард были дочерями Исольты Сейр и Джеймса Стюарда. Какая-то из них оказалась сквибом, не помню точно…       Глядя на весело потрескивающие языки пламени, время от времени Гарри хмыкал, давая знать, что слушает, но постепенно проигрывал битву с тягучей дремотой.       — Ты спишь?       — М-м-хф… нет…       Том скептично фыркнул, глядя на затрепетавшие от тщетной попытки открыть глаза ресницы.       — Тебе следует пойти в кровать.       — … мешаю… бе? — пробормотал Гарри.       — Нет, просто…       — Славно… удобный…       Сердце Тома было в смятении, жар от камина становился слишком сильным, духота затрудняла дыхание. Присутствие Гарри, его тепло, их близость и взаимопонимание без слов — как он мог жить без этого? Как ему удавалось даже просто притворяться, что он в порядке? Если бы их ссора продлилась ещё хотя бы день, Том бы, наверное, умер от тоски.       Ни к кому другому он не испытывал подобной щенячьей привязанности. Когда в его жизни появился Гарри, Том наконец-то почувствовал себя в безопасности. В присутствии друга тревога прятала свою уродливую голову (по крайней мере, в те моменты, когда тот не пытался самоубиться), уступая место умиротворённости. Никто до Гарри не заботился о Томе так сильно, чтобы знать, какой у него любимый цвет или книга, на что у него аллергия, почему он терпеть не может холщовую ткань, как справляться с его кошмарами. Даже его родители этого не знали. А Гарри знал. И это было так странно и ценно: они не были связаны узами крови и чем-то друг другу обязаны, но он выбрал его! Прихотью судьбы их жизненные пути пересеклись, да, но из множества других вариантов Гарри выбрал его и продолжал выбирать его до сих пор! Каждый раз думая об этом, Том ощущал, что за его спиной растут невидимые крылья. Чувства переполняли его, давая силу, способную объятиями крушить кости. Самообладание стоило ему больших усилий. Глядя на Гарри сверху вниз, Том убрал с его лица сильно отросшую непослушную чёлку и, едва касаясь, кончиком пальца обвёл шрам в виде молнии.

* * *

      Несмотря на ужасы, творившиеся в большом мире, Рождество в Хогвартсе, по обыкновению, было грандиозным событием. Двенадцать праздничных елей совершенно нескромно сверкали серебром и жемчугом, в каждом окне, припорошенные магическим снегом, висели венки из остролиста, заколдованные доспехи снова распевали рождественские гимны, а один-единственный праздничный стол ломился от обилия традиционных — и не очень — яств: сочащихся соком ломтиков курицы, индейки и крольчатины, рождественских окороков и пирогов, тонких сэндвичей, всевозможного мороженого, фруктового желе, пирожных, сливочных пудингов (и пудингов, пропитанных горящим синим пламенем бренди, для профессоров), мармелада, сверкающего как разноцветные драгоценные камни, закрученных рогов со сладостями, сорбета и ягодного чая собственного приготовления Огга (и чуточки приправленного специями вина — опять же для профессоров).       На праздничном пиру царил настоящий хаос: взрывались хлопушки, Гарри чуть не сломал зуб о счастливый сикль, попавшийся ему в пудинге, гриффиндорцы и хаффлпаффцы горланили гимн Хогвартса, соревнуясь, кто кого перепоёт, и дрались за мешочки Святого Николая, где домовики спрятали по угольку, кубику сахара или ломтику лимона, чтобы узнать, кто в минувшем году был плохим, кто хорошим, а кто вредным. Профессор Кеттлбёрн повязал на шею Тафти галстук с веточкой омелы и хрустальным колокольчиком, чему тот, прячась под праздничным столом и яростно шипя, был не слишком-то рад, а профессор Бири, скрываясь за ширмой, готовился к кукольному представлению по мотивам традиционной волшебной сказки — что-то про мохнатое сердце колдуна.       Постепенно студенты и учителя начали обращать внимание на происходящее на импровизированной сцене — для Бири, думал Том, это наверняка был ярчайший миг славы. Искусно управляя куклами и смешно меняя голоса, профессор рассказывал о молодом волшебнике, с презрением становившемся свидетелем тому, как глупеют его влюблённые друзья. Непоколебимый в своём желании никогда не выказать подобную слабость, колдун решил, что уж лучше и вовсе не любить, и прибегнул к самой тёмной магии, с помощью которой извлёк из груди своё сердце и заключил его в хрустальную шкатулку, спрятанную в глубоком подземелье.       — Не тревожимый сердечными муками, убеждённый в собственной правоте и восхищённый гениальностью собственной затеи, колдун жил счастливо. Не было гордому магу досадно, когда сверстники женились и заводили детей, не было ему и грустно, когда спустя годы в мир иной ушли его родители. Десятилетия жил он своей роскошной одинокой жизнью, считая себя благословенным, пока вскользь подслушанный разговор двух сплетниц — одна из которых жалела его неспособность полюбить, а другая высмеивала его одиночество — не вывел колдуна из заблуждения. Оскорблённый, чародей принял решение взять жену — самую красивую, талантливую и богатую ведьму, на зависть всем сплетникам.       Из-за занавеса выплыла другая кукла. Не отрывая взгляда, Том качнулся вперёд, положив подбородок Гарри на плечо.       — Удача сопутствовала ему, и на следующий же день он повстречал девицу — по плечам её, вместо волос, струился солнца свет, голос был слаще мёда, на запястьях и груди сверкало золото, а каждый палец украшал самоцвет невиданной красоты, коих в её дворце были дюжины сундуков. Рассматривая её как трофей, но ещё пуще желая доказать окружающим их неправоту, колдун преследовал девушку. Хоть и очарованная галантностью кавалера, та всё равно чувствовала его отдалённость, но, надеясь растопить ледяное сердце мага, согласилась прийти к нему в замок на ужин.       — Вот дурёха, — пробормотал Том Гарри на ухо.       Ловко — явно не обошлось без волшебства — сменились декорации, представив зрителям роскошно убранную залу.       — Столы тем вечером, — заговорщически шептал профессор Бири, и его загадочные слова разлетались по всему Большому залу, — ломились от серебряных блюд, наполненных искусными яствами, слух гостьи ласкали голоса талантливейших менестрелей королевства. Тронутая подобным вниманием, девушка, наслышанная о былой холодности чародея, призналась, что с радостью стала бы его женой, если бы только знала, что у него есть сердце. Обрадованный и спустя столько лет до сих пор гордящийся своим волшебством, колдун улыбнулся и повёл девицу в подземелье, где показал ей хрустальную шкатулку, в которой хранилось его бьющееся сердце, вот только…       Тяжёлая, давящая драматичная пауза защекотала нервы. Том чувствовал, как напрягся Гарри, и сам вытянулся, словно струна.       — Запертое во мраке и сырости темницы, сердце чародея за минувшие годы обросло длинной чёрной шерстью. Испуганно ахнув при виде подобного уродства, девушка взмолилась вернуть сердце туда, где ему было место. Понимая, что только так она полюбит его, чародей выполнил её просьбу, но сердце, которое так долго было отделено от тела и лишено человеческих чувств — любви, радости и скорби, — за прошедшие годы одичало.       Резко мигнул свет, и уже в следующее мгновение сцена оказалась затянута чёрно-бордовым шёлком. Волосы на затылке Тома встали дыбом.       — Спустя несколько часов хозяина замка нашли слуги. На полу лежала мёртвая девица со вспоротой грудью, подле неё сидел, лаская её светлое алое сердце, обезумевший чародей. Он пытался втиснуть его себе меж рёбер, но его собственное чёрное волосатое сердце было слишком сильно и отказывалось добровольно покидать тело. Поклявшись больше никогда не идти на поводу у своего сердца, колдун кинжалом вырезал его из груди. Чувствуя себя победителем, он упал перед девушкой и умер.       Несколько долгих мгновений в зале царило молчание, после чего один за другим послышались несмелые одиночные хлопки, быстро переросшие в бурные овации. Потянув за собой, Гарри заставил Тома подняться на ноги, и за ними качнувшейся волной вскочили все остальные. Раскрасневшийся, довольно улыбающийся, позабывший даже снять с рук свои тряпичные куклы, профессор Бири вышел из-за ширмы и щедро отвешивал направо и налево поклоны. Слагхорн наколдовал ему букет орхидей, а профессор Бабблинг осыпала дождём из разноцветных звёзд.       Остаток вечера они по кругу делились историями. Под тихое потрескивание заколдованного граммофона, который без остановки крутил песни Мадам Блетчли, любимой певицы Слагхорна, директор Диппет поведал о подвигах собственной далёкой юности, Дамблдор рассказал ещё одну сказку — о трёх братьях, перехитривших смерть, а старая Цици пересказала народную страшилку о мальчике-перевёртыше, родившемся лишь наполовину человеком, а наполовину — огненной саламандрой, предвестником несчастий и гибели. С младенчества в родной общине для него были закрыты двери даже отчего дома и материнского сердца. Вырастя нелюбимым и брошенным, мальчик взмолился об отмщении своему покровителю, рептилиеподобному богу смерти, поклявшись заплатить любую цену. Бог наслал на деревню мор, взамен забрав у юноши человеческую половину — ту, которую, ослеплённые страхом перед животной сущностью, не замечали даже его родители. Закончила свою историю старая Цици древней африканской поговоркой:       — Если деревня не принимает ребёнка, то он сожжёт её дотла, лишь бы почувствовать тепло.       Том, конечно же, рассказал про Троянскую войну и своего любимого героя Ахилла. Когда очередь дошла до Гарри, тот растерянно оглянулся сначала на него, потом на Дамблдора, и Том готов был поклясться, что читает мысли друга: все его истории были связаны либо с приютом Вула (не то, чем хочется делиться), либо с будущим (не то, чем стоит делиться), а потому он снова взял слово и рассказал один из мифов о Геракле.       Сытые и разомлевшие, под конец вечера Гарри и Том жались друг к другу, устало слушая, как Слагхорн подвывает и хлопает невпопад чудовищно заунывной песне.       Мальчишка малый жил да был,       О многом не просил.       Отправил Санте он письмо,       Но Санта подзабыл       О мальчике, что, видит бог,       Просил лишь барабан.       Разбилось сердце малыша,       Чернела в нём дыра.       Завидовал ребятам он,       Когда шагал домой       К солдатику щербатому       С пробитой головой.       Жаль этого беднягу мне,       Растёт он без отца,       Забыл давно его господь,       Забыл и Санта Клаус.       Приходит светлый праздник       Всего лишь раз в году,       Приносит каждому юнцу       Смех, радость, кутерьму       Да новую игрушку,       Но есть один малой,       Кому и Рождество —       Обычный день-деньской.       По какой-то причине именно эта песня надавила Тому на больное: как и у мальчика в песне, у него тоже не было отца, и до недавнего времени Рождество для него тоже было самым обычным днём. Когда песня закончилась, сменившись старым рождественским гимном о Вифлееме, которому теперь уже все начали подпевать, Гарри оказался единственным, кто заметил его упадническое настроение, и, обняв Тома за плечи, запел ему на ухо:       О, славный город Вифлеем,       Ты спал спокойным сном,       Когда рождался новый день       В безмолвии ночном.       Внезапно тьму рассеял       Небесный, дивный свет;       Родился Тот, Кого народ       Ждал много-много лет…       В слизеринское общежитие они возвращались уже далеко за полночь. Гарри напевал себе под нос заевшие строчки из «Славного города Вифлеема», Том плавился от его копотливого жужжания — или от глотка пряного вина, который ему перепал от задремавшего Слагхорна, — карманы у обоих пухли от стащенных со стола сладостей.       — Иди сюда, — поманил Гарри, когда они наконец-то добрались до непривычно пустующей спальни.       Том устало повалился на его кровать прямо поверх покрывал. Голова гудела… или это Гарри до сих пор напевал «о, славный город»?       — Том, — покопошившись в сундуке, откуда-то издалека позвал Гарри. — Это тебе.       На колени полусонному Тому упало что-то тяжёлое. Пробормотав заклинание, кончиком палочки он посвятил на пёструю обёртку и, почти полностью потеряв дар речи, пролепетал:       — Это…       — Подарок, — Гарри смущённо взлохматил волосы.       — Но ты уже подарил мне подарок на Рождество!       Это была чистая правда, на его прикроватной тумбочке рядом с кентавром теперь стоял неуклюжий и смешной, но от этого не менее дорогой сердцу человечек — в доспехах, с длинными ногами бегуна, копьём в руке и оливковой ветвью в волосах. «Ахилл», — сконфуженно подсказал Гарри, хотя Том и так это знал.       — Это подарок на твой день рождения. Я знаю, что он только через неделю, но и ты знаешь меня: я не умею терпеть.       Сорвав подарочную обёртку подобно изголодавшемуся зверю, срывающему шкуру с добычи, Том не смог удержаться от потрясённого вздоха. У него на коленях, сверкая золотым тиснением и окованными латунью уголками, лежала книга, о которой он мечтал уже очень давно. Пальцем он обвёл витиеватые буквы: Гомер, «Одиссея».       — Тебе не нравится? — неловко завозившись из-за затянувшегося молчания, спросил Гарри.       — Нет, — выдохнул Том и тут же опомнился. — Точнее, да, мне безумно нравится…       — Теперь тебя ждут новые приключения.       — Нас ждут, — поправил он, наверное, впервые в жизни желая, чтобы вредина Айвори Малфой как можно скорее вернулась в Хогвартс. — Спасибо, Гарри. Хочешь, почитаем?       — Очень, — кивнул тот, забирая у него книгу и откладывая в сторону. — Но сейчас у нас есть дела поважнее. Самое время пробраться в Запретную секцию!       — Что? — опешил Том. — Сейчас?       — Лучше шанса, чем сейчас, не представится, — закивав, Гарри потянул его за руку. — Подумай: все учителя уже на полпути к своему десятому сну, никто сегодня не будет караулить коридоры.       С этой мыслью, дыша друг другу в затылок и ступая на цыпочках, они выбрались из слизеринских подземелий. Густая темнота скрадывала их тени и заглушала шаги. Как Гарри и предсказывал, в коридорах им не встретилось ни одной живой души. Тишина изредка прерывалась похрапыванием доспехов, но тонкий месяц был единственным свидетелем их преступления.       Библиотека оказалась предсказуемо заперта, но дверь отворилась от простейшей Алохоморы. Непривычно тёмное помещение чудилось логовом опасного чудовища: столы щерились остроконечными книжными подставками, которые для чересчур разыгравшегося воображения казались зубами монстра, стулья, за которые запинались ноги, были его цепкими лапами. Запретная секция, ещё более зловещая, чем обычно, чернела за закрытой на замок решёткой. Для места, куда доступ нужно было выбивать потом и кровью, проникнуть в неё, что подозрительно, тоже не составило особого труда.       — Не трогай ничего просто так, — прошептал Гарри. — В прошлый раз, когда я здесь был, одна из книг завизжала так, что принёсся Филч с миссис Норрис.       Чтобы поскорее закончить начатое, они решили разделиться. Идя вдоль стеллажей высотой аж до потолка, Том спешно пробегал взглядом по тиснёным названиям на корешках: «Сильнодействующие зелья», «Тайны наитемнейшего искусства», «История Махотокоро», «Знаменитые пожиратели огня», «Дьяволиада пятнадцатого века», «Священные двадцать восемь»… последняя книга привлекла его внимание, но, тряхнув головой, он зашагал дальше. Настороженно потянувшись за «Проклятиями для проклятых», Том зажмурился, ожидая обещанного визга, но всё, как и прежде, было тихо — лишь Гарри где-то в глуби Запретной секции снова начал тихонько насвистывать «Славный город Вифлеем».       — Гарри, — спустя какое-то время позвал Том, найдя то, что нужно. — Иди сюда!       Когда тот пробрался-таки к нему, по дороге врезавшись и едва не снеся несколько стеллажей, Том ткнул в найденное заклинание. Несколько минут у Гарри ушло на то, чтобы прочитать описание.       — Это не слишком жестоко? — прошептал, наконец, он.       — Пивз от этого не умрёт, — пообещал Том, поспешно переписывая заклинание на кусок пергамента.       Вернув книгу на место, они стали пробираться к выходу. Снова проходя мимо «Священных двадцати восьми», Том не смог удержаться и, пока Гарри возился с решёткой, украдкой стащил книгу с полки и глянул оглавление — никаких Сейров и Стюардов. Аббот, Эйвери, Блэк, Булстроуд, Бёрк, Кэрроу, Крауч, Фоули, Флинт, Гонт… Гонт! Так звали тётку и мать Исольты! Недолго думая, Том сунул книгу под мантию и заторопился на голос Гарри. Заперев все замки, они бегом бросились в подземелья.       В спальню Том и Гарри ворвались, безудержно хохоча от разыгравшегося в крови адреналина. Несмотря на глубокую ночь, сна не было ни в одном глазу, а потому до самого утра они планировали месть Пивзу. В итоге решив, что лучше будет воплотить план в жизнь, когда остальные ученики вернутся в Хогвартс (чтобы как можно меньше подозрений пало на них), вдвоём они забрались в кровать Тома, как делали это летом в приюте Вула, и тот, открыв на первой странице свою новенькую «Одиссею», начал тихонько читать её вслух. К тому моменту, как снаружи затеплились первые признаки холодного зимнего рассвета, оба мальчика только-только уснули — головой к голове, плечом к плечу и с открытой книжкой, брошенной на середине предложения, у Тома на груди.

* * *

      Остаток каникул они продурачились в своё удовольствие: катались на коньках по замёрзшей глади Чёрного озера, лепили кривобоких снеговиков и снежных ангелов, строили ледяную крепость, откуда потом отбивались снежками от назойливых гриффиндорцев и хаффлпаффцев, а после, мокрые и счастливые, заваливались на кухню, где жарко горели громадные очаги, пели кипящие чайники, а домовики учили их печь имбирное печенье. По вечерам они собирали волшебный пазл, который им на Рождество прислала Айви, а когда на Гарри накатывало вдохновение научиться-таки играть на подаренной Хагридом дудке — для Тома это было пыткой, хоть он и делал вид, что у друга отлично получается, — он листал украденную из Запретной секции книгу про Священные двадцать восемь.       Некий Кантанкерус Нотт посвятил по разделу истории каждой включённой в список чистокровной семьи. Он писал, что Гонты и впрямь были прямыми потомками самого Салазара Слизерина и что в пятнадцатом веке от семьи отделилась побочная ирландская ветвь, след которой затерялся два столетия спустя. Сравнив с тем, что ему уже было известно, Том решил, что речь шла об Исольте и её дочерях. Старшая из них, Марта, оказалась сквибом и впоследствии вышла замуж за маггла, сначала потеряв своё имя, а потом, не сумев родить детей, и своё наследие. Другая, Риона, рождённая волшебницей с исконно слизеринскими талантами — а именно способностью говорить со змеями, — добровольно отказалась от замужества и материнства, дабы прервать тёмную кровную линию Слизеринов и Гонтов. Это давало Тому все основания полагать, что прежние догадки насчёт собственного родства с Исольтой и американского происхождения отца, оказались лишь плодом его чересчур разыгравшегося воображения, но Кантанкерус куда подробнее описывал английскую ветвь дома Гонт, а потому он не спешил опускать руки.       Окончание рождественских каникул ознаменовалось шумным прибытием остальных слизеринцев-третьекурсников. Сначала Гарри и Том, впервые за две недели спавшие порознь, услышали, конечно же, Альфарда, привычно жалующегося на всю свою многочисленную родню. Ему в ответ раздавалось машинальное мычание Абраксаса, а это значило…       Подскочив на кровати, Том, как был в пижаме, понёсся в гостиную. В спину ему весело улюлюкал Блэк и озадаченно кричал Гарри, но он едва ли обратил на кого-то из них внимание. Айви, нетерпеливо притопывая, ждала его посреди гостиной. До сих пор в верхней одежде, припорошенной снегом, с чемоданом у ног, она держала под мышкой огромную клетку с чудовищно уродливым серым котом с огромными ушами, чёрными тигриными полосками на спине, хвостом с львиной кисточкой на конце и вырвиглазным оранжевым бантом на шее. Жёлтые глаза смотрели на Тома с нескрываемой злостью.       Округлив в ужасе рот, Том зашипел Айви в лицо:       — Что за монстра ты купила?! Я просил кота! Обычного кота!       — Это чистокровный албанский книзл! — сунув ему в руки клетку, из-за чего чудище внутри угрожающе зашипело и ударило когтистой лапой по прутьям, поджала губы та. — Он вдвое умнее тебя, знает, кому стоит доверять, и может охранять целый дом!       — Что здесь происходит? — раздался у него за спиной удивлённый голос Гарри.       Побледнев от разочарования и злости, он медленно развернулся. Книзл в клетке всё ещё пытался ударить его лапой, а потому Том отстранил его от груди на вытянутых руках.       — Это…? — начал было Гарри, ткнув в чудище пальцем.       — Это для тебя, — вымученно улыбнулся он.       — Я так и знал, что вы сговорились!       — Я просил её достать нормального кота! — всплеснул руками Том, возмущённо ткнув в Айви. — Нормального!       — Это лучше, чем нормальный кот, — уперев руку в бок, яростно ответила та.       Весело рассмеявшись, словно их перепалка только раззадорила его, Гарри забрал из рук Тома клетку и, поставив её на пол, открыл дверцу. Совершенно не опасаясь, он протянул книзлу свои пальцы. Подозрительно потянувшись, тот обнюхал их со всех сторон, пару раз лизнул и наконец ткнулся мордой в ладонь, вынуждая почесать его между ушами. Подняв вдруг затарахтевшее, словно двигатель, чудище на руки, Гарри посмотрел на Тома и Айви сияющими глазами.       — Он восхитителен… спасибо! Но… почему? С чего вдруг?       — Я знал, что смерть мистера Пирата стала для тебя ударом. Конечно, этот монстр не заменит потерю…       — Перестань называть его монстром, — раздражённо вздохнула Айви, протянув руку к книзлу. — Это всего лишь котёнок.       — Котёнок? Ты хочешь сказать, он станет ещё больше? — чуть ли не задохнулся от возмущения Том, чем вызвал у Гарри новую волну журчащего смеха.       — Как его зовут? — спросил тот, когда книзл вскарабкался ему на плечо и принялся нюхать волосы.       — Мы с Эффи звали его Кузнечиком, потому что он вечно скакал по чайным столикам и маминым любимым шторам из китайского шёлка, но Айси называла его Армандом Вторым. Кажется, она думала, что он для неё… Но вы можете назвать его, как хотите!       — Что ж, — сняв книзла с головы и взглянув ему в глаза, сказал Гарри. — Что насчёт Мерлина?       Сердито мяукнув, книзл ясно дал понять, что думает на этот счёт.       — Вредный Гремлин больше подходит, — пробормотал Том, заслужив горящий яростью взгляд жёлтых глаз.       — Он так не считает, — усмехнулся Гарри. — Может, Годрик? Берти? Арчибальд?       На поиск нового имени ушёл целый день, но каждое новое предложение кот встречал категоричным «мяу» и начинал драться. В конце концов, сдавшись, они решили и впредь называть его Кузнечиком, чем сам Кузнечик — и Айви — оказался чрезвычайно доволен.       Ночью, глядя, как чудище, сбежав из клетки, устроилось в ногах уже спящего Гарри, Том ощущал, как его сердце переполняет искренняя радость за друга… и капелька зависти к противному созданию.