Руины в цвету

      «Священные двадцать восемь» стала трудом всей жизни Кантанкеруса Нотта, но опубликована была лишь в тридцатых годах. Даже для такой относительно продвинутой эпохи, не так ярко, как в былые времена, обременённой прежними понятиями о достоинстве и превосходстве чистой крови, книга вызвала сильнейший резонанс в магическом сообществе. Некоторые семьи, которые вели свой род ещё с незапамятных времён до нормандского вторжения, оскорбились тем, что не были включены в список. Другие, наоборот, возмущались, что вошли в его шовинистский состав, вследствие чего были клеймены «предателями крови».       Среди самих двадцати восьми, впрочем, тоже не было поголовного единства во взгляде на то, что именно можно было считать «чистотой крови». Одни семьи полагали, что для сохранения чистоты достаточно лишь не принимать в род тех, в ком текла хотя бы капля маггловской крови — полукровок, магглорождённых и уж тем более магглов. Другие свято верили, что чистоту крови можно сберечь лишь в рамках одной семьи, а потому нередко практиковали инбридинг, даже инцест — иными словами, кровосмешение.       Кровосмешение позволяло сохранить внутри семьи — в её крови — отличительные признаки, таланты и дары рода, но в то же время и многое забирало: жизнеспособность и ясность ума каждого последующего поколения, способность производить потомство, а порой даже самое священное, что было даровано каждому волшебнику, — магию, из-за чего всё чаще на свет стали появляться сквибы. Фанатичная погоня за чистотой крови приводила к вырождению целых кланов, и с каждым столетием таких семей оставалось всё меньше, но тем не менее они были: Блэки, Лестрейнджи, Флинты.       Гонты.       В доказательство своих слов Кантанкерус прилагал семейные древа — целые поколения, десятки имён, двоящиеся в глазах даты жизни и мало о чём говорящие краткие выдержки из биографий особенно отличившихся представителей рода. Даже по меркам волшебников, Гонты были… странные. Они и впрямь вели свой род от самого Салазара Слизерина и передавали из поколения в поколение не только способность говорить со змеями, но также и яростную веру в превосходство чистой крови, а ещё тайное знание о заложенной Слизерином где-то в замке Хогвартс Тайной комнате и чудовище, что в ней обитало и повиновалось только истинным наследникам.       Не было чуждо им и кровосмешение. Поначалу это были дальние родственники — что в целом считалось нормой в довольно ограниченном с точки зрения популяции чистокровном сообществе. С размахом фанатичности и помешанности на сохранении наследия, представители рода всё чаще женились на кузинах. На последние поколения, где линии, обозначающие узы брака, соединяли братьев и сестёр, Том смотрел с ужасом и отвращением.       Иногда ему казалось, что древо Гонтов отпечаталось у него на сетчатке глаза или даже самом мозге. Имена для него перестали быть просто именами; прочитав о каждом из них, вызубрив наизусть, кто кому приходился братом, сыном, матерью, ему казалось, будто он был знаком с этими людьми всю жизнь, но это чувство всё равно не давало ощущения родства. Писал Кантанкерус и об истории Гормлайт и Исольты, которая была Тому уже известна, но ни единожды он не упомянул имя Риддл.       Впрочем, ничего удивительного в этом не было: генеалогическое древо, составленное Кантанкерусом, заканчивалось концом девятнадцатого века — последний известный представитель, Оминис Гонт, при загадочных обстоятельствах погиб в середине 1890-х.       «Третий сын Корвуса и Табиты Гонт. Слизерин, 1886-1893 годы. Последний представитель семьи, обучавшийся в Хогвартсе. Состояние рода на данный момент неизвестно», — сухо подписал Кантанкерус это имя, поставил точку, перевернул страницу и начал новую историю — на сей раз о Гринграссах.       Ноктуа Гонт, о которой обмолвился Пивз, тоже упоминалась в книге Нотта. «Последняя женщина из рода Гонт, переступившая порог Хогвартса» — так он её называл, добавив, что уверен в существовании по крайней мере ещё одной особи женского пола, что давало ему право полагать, будто по каким-то причинам девочкам Гонт после Ноктуа в образовании было отказано. Она приходилась Оминису тёткой, родной сестрой его отца Корвуса. Если верить Кантанкерусу, который писал, что Ноктуа пропала без вести зимой 1881 года, за полгода до своего семнадцатилетия, и если — что самое главное — верить Пивзу, утверждавшему, что её кости покоились в стенах замка, то всё и впрямь сходилось. Только вот… что останки Ноктуа делали в стенах? Или, быть может, не в стенах, а в том, что пряталось за ними? В Тайной комнате? И что такого ужасного она могла натворить, что всем женщинам после неё воспретили обучаться магии?       Возможность существования Тайной комнаты щекотала нервы Тома. Подумать только — из всех учеников Хогвартса только у него одного в замке было секретное место, по праву рождения принадлежавшее исключительно ему! Построенное специально для него его предком — величайшим основателем школы! Да ещё и с каким-то таинственным чудовищем! Это давало Тому невиданное превосходство, о котором не могли мечтать ни Малфои, ни Блэки, ни Лестрейндж с Эйвери. Правда, он понятия не имел, где находилась эта комната, а многие маги, обыскавшие Хогвартс дюйм за дюймом, утверждали, что она была не более чем выдумкой… Впрочем, пока что это казалось меньшей из проблем, что занимали его голову днём и ночью.       Оминис, Ноктуа, Тайная комната — столько загадок манили его, но Том знал, на чём должен сосредоточиться.       Марволо Гонт.       Это было его имя! Его второе имя, если точнее, и оно значилось в книге — чёрным по белому. Том знал, что во многих родах существовали семейные имена, и он всегда чувствовал, что «Марволо» значило куда больше «Тома». Если раньше, бывало, бессонной ночью или в результате долгих, но тщетных поисков у него начинали закрадываться сомнения в правильности выбранного пути, то теперь от них не осталось ни следа.       Марволо Гонт — имя было мелодией для его ушей и перекатывалось на языке, как самый вкусный леденец из «Сладкого королевства», — приходился старшим братом Оминису. Он тоже учился в Хогвартсе несколькими годами ранее, но был исключён на четвёртом курсе за пытки, которым подверг магглорождённого ученика.       Марволо Гонт вполне мог оказаться его отцом, пусть сейчас ему и было больше семидесяти лет. Это могло объяснить, почему Кантанкерус не сумел закончить генеалогическое древо — мать Тома, эта жалкая маггла, не дала волшебному миру возможности официально познакомиться с наследником Гонтов. Том не знал, как относиться к этой мысли. В своих мечтах он представлял отца красивым, умным, талантливым чародеем, но никак не семидесятилетним стариком, по совместительству плодом инцеста в третьем поколении с четырьмя неполными годами образования — но зато звучным именем!       Марволо Гонт, снова попробовал Том на вкус. Марволо Гонт, Марволо Гонт, Марволо Гонт. Марволо Гонт — таким должно было быть его настоящее имя, которое его глупая мать-маггла украла у него.       — Мысленно ни черта не получается, — почти беззвучно прошептал Гарри, ткнув его локтем в бок. — Да ты и не мысленно меня не слышишь!       Они сидели на Древних Рунах. Часть мозга Тома регистрировала трескотню профессора Бабблинг, отдавая команды руке, чтобы та писала, другая всё время возвращалась к Гонтам, в то время как третья пыталась уловить ментальные сигналы, посылаемые Гарри. Порой им и впрямь удавалось предугадывать мысли друг друга, но чаще это было лишь делом интуиции. К сожалению, куда легче Тому было считать чувства друга, чем то, что скрывалось в его голове.       Как только Гарри твёрдо решил обучаться анимагии, перед ними встал вопрос: как быть дальше. Серебристый серп на небе медленно, но верно рос, приближая первый этап ритуала. На протяжении целого месяца — от полной луны до следующей — обучающемуся анимагии надлежало продержать во рту один-единственный лист мандрагоры, не проглотив его и не сплюнув даже случайно, при этом, естественно, воздерживаясь от любых разговоров. Однако Том просто не мог представить, что снова не сможет разговаривать с лучшим другом, да ещё и целый месяц! Конечно, они не будут в ссоре, но… К счастью, Гарри тоже не горел желанием снова играть в молчанку, а потому последние несколько дней они усиленно пытались прорыть лазейку в ритуале, не требующую лишний раз раскрывать рот. Буквально.       Перво-наперво, разумеется, они попробовали общаться записками, но этот способ оказался далеко не самым удобным, хоть и не самым скверным. На уроках или в библиотеке он вполне мог сгодиться, но в гостиной, спальне или любом другом месте, где не было возможности разложить пергамент и писчие принадлежности, всё обещало обернуться неприятной оказией — как, например, когда Гарри забывчиво дёрнул ногой и стоявшая у него на колене чернильница, выписав пируэт, расплескала всё содержимое на задремавшего и не ожидавшего атаки Кузнечика, который после этого рассерженно шипел и обходил их стороной ещё пару часов. От чар пылающих слов они отказались почти сразу же, как только каждый, кому не лень, начал вслух зачитывать их переписку. Теперь вот они пытались общаться мысленно — Том вычитал, что могущественные волшебники могли так делать, — но плодов их потуги пока что не приносили.       — Прости, — уголком рта прошептал Том. — Я думаю, что моя мать могла дать мне свою фамилию и имя отца. Если так, то всё сходится: Марволо — имя Гонтов, но Риддл…       — Мистер Риддл, — почти проворковала профессор Бабблинг, подойдя к их парте. — Не могли бы вы повторить, что я только что сказала про руну «эйваз»?       — Руна «эйваз», — Том вывел в воздухе мерцающую линию с загнутыми в противоположные стороны концами, — кельтская, позднее заимствованная англосаксонская руна. Обозначает защиту, терпение, ожидание, спокойствие. Также символизирует тис, отсюда и остальные значения. — Задумавшись на мгновение, не покажется ли выскочкой, Том всё же процитировал перевод древнего англосаксонского рунного стихотворения, которое нашёл, пока в один из вечеров занимался самообучением: — «Тис — дерево с грубой корой, твёрдо и прочно основанное в почве, поддерживаемое корнями; хранитель пламени и радости на родной земле».       Глаза профессора Бабблинг озарились восторгом. Её всегда было несложно впечатлить.       — Очень хорошо, мистер Риддл! Отдельное спасибо за чудесную декламацию! Десять баллов Слизерину! — С осуждением взглянув на нетронутый, за исключением жирной кляксы, сорвавшейся с кончика пера, пергамент Гарри, профессор поджала губы. — Мистер Эванс, советую записать.       — Да, профессор, — очаровательно улыбнулся тот. — Знаете, я попрошу мистера Риддла выделить для меня пару часов на чтение всех известных ему рунных поэм.       Соседние парты дружно фыркнули. Том закатил глаза.       — Дошутишься… — предостерегающе буркнул он, когда Бабблинг отвернулась и углубилась в разъяснение различий рун «эйваз» и «эваз».       Опомнившись только когда колокол возвестил об окончании урока, профессор взмахнула палочкой и перед каждым учеником появилась копия древнего рунического письма.       — К следующей неделе вам нужно расшифровать эту поэму. Если вдруг кто-то из вас обладает особым даром стихосложения, можете сделать это в рифму. Инициатива всегда приветствуется и поощряется, — её взгляд упал на Гарри. — Ну а мистер Эванс вдобавок продекламирует для класса пару рунных стихотворений — так мистер Риддл увидит, что не зря потратит на вас время.       Гарри елейно улыбнулся и уже в коридоре, где профессор Бабблинг не могла его слышать, проворчал:       — Какое счастье, что на следующей неделе я уже буду блюсти обет молчания. Ненавижу Руны.       Том хмыкнул. Гарри любил ясность: Трансфигурацию и Чары с их чёткостью формул и движений, Защиту от Тёмных Искусств с её проклятиями и подходящими против них щитами, Нумерологию с её числами, которые, в отличие от рун с полудюжиной значений на каждую, не стремились обмануть и ввести в заблуждение, Уход за магическими и простыми тварями, которые, если что-то вдруг придётся им не по душе, сразу позволят об этом знать пинком в живот или огненным плевком в лицо. Квиддич, в конце концов, с его пусть и варварскими, но хоть какими-то правилами и приёмами. Оттого-то Гарри так сильно раздражали дисциплины вроде Прорицаний и Древних Рун, где один-единственный символ мог обозначать с десяток противоречащих друг другу понятий.       — Я помогу, — предложил Том.       — Сам разберусь, — Гарри махнул рукой. — У тебя и так куча дел.       — Мне несложно.       — Знаю, но у меня, в отличие от Лестрейнджа и Эйвери, и своя голова на плечах есть. К тому же, твои услуги мне не по карману.       Том раздражённо выдохнул. В последнее время эта шутка стала у Гарри любимой.       — Лестрейндж, кстати, совсем обнаглел, — продолжал тот. — Экзамен в конце года тоже ты за него будешь сдавать?       — Если придумаю как, — усмехнулся Том и, прежде чем друг вставил что-то резкое, сменил тему: — Помнишь, что я говорил на уроке?       — М-гм. Гонтовское имя отца, маггловская фамилия матери.       — Это объясняет, почему за всё время мы так и не нашли ни одного упоминания Риддлов! — ожидая вердикта друга, он нервно теребил лямку сумки.       — Может быть, — наконец, согласился тот. — Значит, будем искать Марволо Гонта?       — Кажется, ты только что смог прочитать мои мысли, — уголок губ Тома дрогнул в улыбке.       — Не-а, у тебя всё на лице написано, — Гарри мотнул головой. — Просто уточняю, так что не кипятись. Точно не хочешь, чтобы я спросил у Дамблдора?       — Только через мой труп, — отчеканил Том.

* * *

      Пока остальной Хогвартс жил в предвкушении выходных и походов в Хогсмид, за долгое время единственной отрадой Гарри, лишённого данной привилегии до конца триместра, стала игра Слизерина против Рейвенкло. Отыграв рекордно быстрый матч, он решил, что первые минуты после победы представляли собой наилучшую возможность вывалить на команду неприятную новость, отсрочивать которую больше не было возможности.       Вполуха слушая разнос в целом довольного Монтгомери («Что это был за пропущенный квоффл, Хёрст?», «Блэк, в следующий раз сосредоточься на защите своей команды, а не выведении из игры чужой!», и лично у Гарри самое любимое — «Снитч можно было поймать и позже!»), он подбирал слова. Когда Прескотт закончил, напоследок всех, бурча, похвалив и распустив, Гарри поднялся, прочистив горло.       — Задержитесь на минутку, все вы.       Удивлённые, сокомандники присели обратно на скамейки, бросая на него и друг друга озадаченные взгляды.       — Месяц назад мой курс проходил тестирование на предрасположенность к анимагии, и оно показало, что у меня такая предрасположенность есть, — издалека начал он. — Всё это время я думал, надо ли мне это, но вот, через три дня полнолуние, и я решил, что должен попробовать.       Слизеринцы переглянулись, будто ожидали чего-то совершенно иного, чего-то гораздо… хуже. Сойер пожала плечами, Лу ободряюще подмигнула, юлой крутанув свою метлу.       — Ладно, — Монтгомери просто кивнул.       — Ладно? — недоверчиво переспросил Гарри. — Вы не злитесь?       — Почему должны? В нашем деле говорить необязательно. Всё, что от тебя требуется, — ловить снитч.       Не удержавшись, Гарри фыркнул. Слова Прескотта омыли его тёплой волной облегчения. Все вместе они двинулись прочь из раздевалки.       — Рен тоже на третьем курсе прошла тест, — заговорщически подмигнула Сойер. — Но обучаться не стала.       — Почему? — удивился Гарри.       — Процесс кропотливый и опасный, — Рен поморщилась. — А результат не всегда практически полезен.       — Да, вдруг превратишься в червяка? — закинув руку ему на плечо, спросила Лу.       — Э-э-э… — Гарри, по правде говоря, о таком даже не думал. — А насколько это вероятно?       — Я не об этом, — возразила Рен. — Анимаги должны состоять на учёте в особом реестре Министерства. Составляется целое досье вплоть до формы точек на спине у анимагической формы, если они, к примеру, есть. Кроме того что ни о каком таинстве речи не идёт — а зачем иначе становиться анимагом, если ты, конечно, не кайфуешь от блох? — так вдобавок теряется любая конфиденциальность. Помимо этого, Министерство может призвать тебя как гражданского шпиона, если посчитает твои навыки достаточно полезными, даже если ты не состоишь на службе.       — Занудствует, — констатировала Лу. — Призовёт тебя Министерство, только если им вдруг потребуется червячок, чтобы перепахать горшок с гортензией.       — Не слушай её, — Рен упрямо поджала губы. — Анимагическая форма является внутренним отражением мага. Вряд ли Гарри любит копаться в земле.       — Если исходить из того, что Гарри любит, он обратится золотым сниджетом. Что, Министерство тогда его вместо снитча будет использовать? — Лу фыркнула. — Альфард тоже решил обучаться анимагии, ты знал? Его родители им ужасно гордятся. Дядя Поллукс даже наконец-то подписал ему разрешение на посещение Хогсмида.       — Как будто отсутствие этого разрешения его останавливало, — хмыкнул Гарри. — Ты знала, что Лестрейндж принимает ставки на то, сколько Альфард продержится?       — Правда? — Лу вскинула брови. — Какие прогнозы?       — Кажется, кроме меня, никто не верит, что он закончит обучение. Речь идёт не о «да» или «нет», а о сроках, в которые он сдастся.       — Не ставь деньги, — предупредила она. — Проиграешь.       — Не веришь в Альфарда?       — В него верю, а вот в его выдержку…       Слова Рен о министерском учёте анимагов насторожили его. Почему Дамблдор об этом не подумал? Ведь он же и сам прекрасно понимал, что Гарри ни в коем случае нельзя светиться где-либо рядом с Министерством Магии. Или профессор рассчитывал, что его прошлое никого не заинтересует? Или же, напротив, надеялся, что Министерство поможет решить загадку его появления в этом времени и найдёт способ отправить обратно? Чувствуя, как в животе снова завертелся клубок сомнений, Гарри, едва вошёл в гостиную, тут же отыскал взглядом Тома. В компании Альфарда и Малфоев тот грелся у камина. От верхней одежды все они уже избавились, но покусанные морозом щёки и носы всё ещё выдавали напряжённый разгар минувшего матча. Другие слизеринцы, завидев свою команду, вновь замахали самодельными плакатами и флажками.       Том сидел к Гарри спиной. Подкравшись, тот опёрся локтями на спинку его кресла, легонько подул на затылок, где отросшие тёмные волосы, завиваясь колечками, соприкасались с воротником рубашки, и на оголившейся шее кончиком пальца вывел печатные буквы: «Х-Э-Й». Кожа под его холодным прикосновением покрылась мурашками.       — Хэй, — извернувшись, чтобы заглянуть ему в глаза, повторил Том. — Ты ледяной.       Положив Чистомёт на пол и плюхнувшись на подлокотник его кресла, Гарри довольно улыбнулся. После стольких проб и ошибок у них наконец-то появился свой тайный — помимо парселтанга — язык. Порой, конечно, с непривычки случались конфузы, но пара дней тренировок вывела их на совершенно новый уровень взаимопонимания.       — Ты знал, что анимаги должны регистрироваться в специальном министерском реестре? — стягивая квиддичные перчатки, спросил Гарри у Альфарда.       — Ну да, — удивлённо вскинул тот брови. — А что?       «Ч-Т-О Н-Е Т-А-К?» — торопливо вывел на тыльной стороне его ладони Том.       Вкратце пересказав слова Рен для всех, Гарри написал у него на лопатке: «М-И-Н-И-С-Т-Е-Р-С-Т-В-О И Я».       — Лу права, — отмахнулся Альфард, но его слова прозвучали не слишком уверенно. — Кому мы нужны?       Абраксас покачал головой.       — Шафик говорит правду, Министерство может призвать волшебника-анимага для какого-нибудь спецзадания. Отец как-то рассказывал, когда была война с великанами, его прадеда, анимага-лебедя, отправили шпионить во вражеский лагерь.       — Я тоже помню, — вдруг кивнула Айви. — Но я думала, это лишь выдумка. Просто сказка на ночь.       — А если просто не регистрироваться в этом министерском реестре? — хмуро спросил Том.       Первой тоном до безобразия легкомысленным успела ответить Айслин:       — Это нарушение закона. Если кому-то станет известно, тебя отправят в Азкабан.       — Азкабан? — переспросил Гарри.       — Тюрьма для волшебников, — пояснила Айви. — Самое страшное и охраняемое место в мире.       — За всю историю существования Азкабана никому не удалось оттуда сбежать, — округлил глаза Альфард.       — Да ну, — с сомнением отмахнулся Гарри, вспоминая маггловский документальный фильм, который мельком увидел в детстве, когда дядя Вернон уснул в кресле перед телевизором, случайно переключив на исторический канал. — Даже из Алькатраса преступникам удавалось сбежать, а это самая строгая в мире тюрьма.       — Не знаю насчёт твоего Алькатраса, — взглядом приморозила его к месту Айслин. — Но уверена, что он не охраняется дементорами.       — Дементоры?       — Существа, питающиеся счастливыми воспоминаниями, — зябко повела плечами Айви. — У находящегося рядом с ними не остаётся ничего, кроме отчаяния и ужасов прошлого. Они даже могут лишить человека души — недаром поцелуй дементора считается приговором хуже смертной казни.       Вечером того же дня Гарри и Том сидели на подоконнике в коридоре проклятий, глядя на метель за окном, пока Кузнечик висел на гобелене Варнавы Вздрюченного, помогая тому отбиваться от троллей.       «П-Е-Р-Е-Д-У-М-А-Е-Ш-Ь?» — выводил у него на ладони Том.       «Н-Е З-Н-А-Ю».       «П-У-С-Т-Ь Д-А-М-Б-Л-Д-О-Р Р-Е-Ш-А-Е-Т Э-Т-У Э-М-Б-Л-Е-М-У».       На мгновение Гарри нахмурился, потом фыркнул. Пусть Дамблдор решает эту проблему.       «П-У-С-К-А-Й», — согласился он.       Том нервными постукиваниями пересчитывал костяшки его левой руки, потом, наконец, снова начал выводить буквы: «Р-А-З-Г-О-В-А-Р-И-В-А-Й С-О М-Н-О-Й, П-О-К-А М-О-Ж-Е-М».       Гарри удивлённо вскинул брови.       — Ты же знаешь, что сможешь просто говорить со мной, Том? Тебе не надо хранить обет молчания.       — Знаю, — меланхолично ответил тот, молча добавив: «Б-Е-З Т-Е-Б-Я Н-Е Х-О-Ч-У». — Расскажи что-нибудь.       На несколько секунд Гарри пришлось глубоко задуматься, пока, наконец, в памяти не всплыло забавное утреннее происшествие, случившееся с Тэтчем и Прескоттом, запутавшимися в собственных мантиях, на которые кто-то из противников, вероятно, наложил заклинание пеленания. Пока он, изо всех сил давя рвущийся смех, пытался описать красное лицо Монтгомери, Том выводил случайные на первый взгляд слова, которые Гарри не слишком-то пытался объединить в одну фразу.       «З-А-П-О-М-Н-И-Т-Ь»       «Т-В-О-Й»       «Г-О-Л-О-С»

* * *

      Дамблдор внимательно выслушал его опасения и пообещал, что что-нибудь придумает, когда перед Гарри действительно встанет выбор. Сейчас же, убеждал его профессор, рано задумываться о том, что будет, если правда выйдет наружу, ведь они даже не начали обучение, но если Гарри и впрямь так сильно переживает, то ещё не поздно отказаться… Когда Гарри передал слова профессора Тому, тот раздражённо поджал губы и выдал:       — Знаешь, в любом случае все камни полетят в Дамблдора, ведь это он взрослый и он скрыл правду от Министерства.       — Не хочу, чтобы у него из-за меня были проблемы, — вздохнул Гарри.       Своего решения он, тем не менее, не поменял. В вечер полнолуния они с Томом сидели в гостиной, напряжённо подглядывая за тягучим ходом больших часов над главным камином. Колкость ожидания обостряла ощущения, заставляла чувствовать себя незнакомцем в привычной обстановке — и голоса слизеринцев звучали так, будто кто-то скрёб ногтем по стеклу, и кресло казалось сплошь пружинами и щепками.       «О-Б-Е-Щ-А-Й, Ч-Т-О В-Е-Р-Н-Ё-Ш-Ь-С-Я», — дотянулся до его плеча Том.       Гарри обернулся, но успел лишь улыбнуться, когда Альфард бесцеремонно ухватил его за руку, заставляя подняться.       — Идём, — решительно сказал он. — Пора.       — С тобой всё будет в порядке, — вскакивая следом, кивнул Том, пытаясь убедить то ли себя, то ли Гарри. Хитрый прищур Альфарда заставил его добавить: — С вами обоими.       Дотянувшись до его руки, Гарри вложил в ладонь друга обещание: «В-Е-Р-Н-У-С-Ь». Не заметивший этого Альфард, видимо, посчитал, что он оставил слова Тома без ответа, и, подмигнув, заверил вместо него:       — Не переживай, Риддл, я за ним присмотрю.       В спины им доносились подбадривания многочисленных Блэков и Малфоев, но что действительно унимало внутренний трепет Гарри, так это встревоженный, но от этого не менее верящий взгляд Тома, касающийся его затылка, заалевших кончиков ушей, полоски кожи, выглядывающей из-за ворота мантии.       Восьмиугольную башню, до того заброшенную и неиспользуемую, специально по просьбе Дамблдора привели в порядок для их занятий анимагией. Остальные двое уже были там — Ларк Салим, въедливая девчонка с Рейвенкло, и Пиппа Дэйхолт (единственное, что знал про неё Гарри, так это что она училась в Хаффлпаффе). Поприветствовав их с Альфардом привычной слегка грустной улыбкой, профессор Дамблдор предложил занять места.       Ночь выдалась ясной, как по заказу. Полная луна освещала незастеклённую смотровую площадку, серебря макушки и становясь безмолвным свидетелем того, как под чутким присмотром профессора Дамблдора четверо третьекурсников, взяв в рот по листу мандрагоры, который должен был там и оставаться вплоть до следующего полнолуния, начинали нелёгкий путь становления анимагами.