Руины в цвету

      Поначалу жить с чем-то инородным, постоянно находящимся во рту, было жутко неудобно. Первые дни лист мандрагоры пёк язык и царапал нёбо, а по ночам Гарри просыпался в панике, проверяя, не выпал ли тот случайно, пока он активно жевал приснившуюся мятную помадку. Приём пищи, кстати, тоже оказался тем ещё развлечением. Как и уроки, где он фактически не мог колдовать и отвечать на вопросы учителей. Те, конечно, в восторге от этого не были, но делали вид, что входят в положение. По крайней мере, не было и нужды декламировать перед всем классом дурацкие рунические стихи — хоть какой-то плюс. О том, как тихо было в их спальне теперь, когда и Гарри, и, что самое главное, Альфард не могли вымолвить ни слова, и говорить казалось излишним. Говорить — ха, будто он мог!       Однако, как и предсказывала Лукреция — да, в принципе, и весь Слизерин, — терпения Альфарду едва ли хватило на две недели, и однажды утром Гарри с удивлением понял, что разбудила его весёлая трескотня Блэка, которому вдруг посреди ночи пришло озарение, будто анимагия и впрямь была скорее баловством, нежели жизненной необходимостью. Попробовал — не понравилась, ну и Мордред с ней! Случись это неделей раньше, Гарри бы жутко завидовал, но к тому моменту, как Альфард гордо прошествовал через улюлюкающую толпу, он, в общем-то, уже успел привыкнуть к листу мандрагоры во рту и, бывало, даже ловил себя на мысли, что и вовсе забыл о его существовании.       Впрочем, раньше времени радовался он зря. По истечении месяца, в полнолуние, лист мандрагоры надлежало наконец-то достать изо рта и поместить в небольшой хрустальный фиал, поставив тот под прямой лунный свет. Но, как назло, ночь следующей полной луны выдалась пасмурной, и весь ритуал пришлось начинать заново с самого начала — по-прежнему под присмотром профессора Дамблдора, только теперь их осталось всего трое — Гарри, Ларк и Пиппа.       — Ну? — с надеждой во взгляде встретил его Том, один-одинёшенек засидевшийся в гостиной — сонный, помятый, босой.       Виновато — будто сам нагнал на небо тучи! — Гарри качнул головой. Устало приковыляв к другу, он плюхнулся рядом на скрипучий диван, примостил голову у Тома на плече, взял его за руку и вывел: «О-Б-Л-А-К-А».       — Неужели пришлось начать заново?! — возмущённо взвился Том, от негодования аж подпрыгнув.       Гарри кивнул. Какое-то время они молчали. Он чувствовал внутреннюю борьбу друга: искреннее желание поддержать Гарри в его начинаниях не на жизнь, а на смерть билось с болезненной тягой к привычной рутине. Последняя вскоре одержала победу.       «Б-Р-О-С-А-Й», — предложил Том, легко касаясь его лопатки.       «Н-И З-А Ч-Т-О!» — мысль подняла в груди волну возмущения, хотя на какое-то мгновение там, в Восьмиугольной башне, Гарри и сам допустил её.       «У-П-Р-Я-М-С-Т-В-О И Г-О-Р-Д-Ы-Н-Я», — поджав губы, констатировал Том, взглядом припечатав так, будто поставил ему неизлечимый диагноз.       С каждым днём минувшего месяца они становились в этом всё лучше. Порой Гарри даже казалось, что у себя в голове он слышит интонацию, с которой Том выводит предложения у него на коже. Странно было признавать, но он не то чтобы не скучал по настоящим разговорам — ему нравился этот новый язык общения. Их язык. Под лёгкими касаниями Тома его кожа становилась тонкой и чувствительной, словно старинная бумага, а по спине и плечам каждый раз пробегала приятная будоражащая дрожь и волоски на руках вставали дыбом. Запястья пылали, точно обожжённые, там, где рождались невидимые слова. И хотя ожогов никогда не было видно, порой, когда холодные пальцы Тома скользили слишком близко к его горячей шее, Гарри непроизвольно пропускал вдох или два, будто в лёгкие вдруг забилась пригоршня пепла.       «Н-И-К-Т-О Н-Е С-Т-А-Н-Е-Т С-М-Е-Я-Т-Ь-С-Я», — добавил Том, расценив его молчание по-своему. Видно, не обошлось без воспоминаний о позорном шествии Альфарда.       «Н-Е В Э-Т-О-М Д-Е-Л-О», — от раздражения Гарри усилил напор, слишком поздно спохватившись, что другу может быть неприятно.       «З-Н-А-Ю, Т-Ы С-А-М Х-О-Ч-Е-Ш-Ь Э-Т-О-Г-О, — Том предусмотрительно замедлился, как делал это перед длинными предложениями, чтобы Гарри не сбился с чтения. — Н-О Е-Щ-Ё З-Н-А-Й И Т-Ы, П-О-Ж-А-Л-У-Й-С-Т-А, Ч-Т-О, К-А-К П-О М-Н-Е, У-Ж Л-У-Ч-Ш-Е П-У-С-Т-Ь М-О-Й Л-У-Ч-Ш-И-Й Д-Р-У-Г Б-У-Д-Е-Т С-А-М-Ы-М О-Б-Ы-Ч-Н-Ы-М, Н-О Н-А-С-Т-О-Я-Щ-И-М, Ч-Е-М В-Е-Л-И-К-О-Й Т-Е-Н-Ь-Ю С-Е-Б-Я П-Р-Е-Ж-Н-Е-Г-О».       «С-А-М-Ы-М О-Б-Ы-Ч-Н-Ы-М, З-Н-А-Ч-И-Т?» — наигранно возмутившись, Гарри ткнул его в бок.       «Н-Е-Т! — поспешно выпалил Том, пристыженный настолько, что буквы, складывающиеся в оправдание, нервно запрыгали. — Н-Е-Т. Я Н-Е Э-Т-О И-М-Е-Л В В-И-Д-У. Т-Ы С-А-М-Ы-Й Н-Е-О-Б-Ы-Ч-Н-Ы-Й, Т-Ы…»       Гарри беззвучно рассмеялся и накрыл его тревожные пальцы свободной ладонью.       «В-С-Е-Г-О Л-И-Ш-Ь Е-Щ-Ё О-Д-И-Н М-Е-С-Я-Ц», — примирительно пообещал он.       Том вздохнул — отчасти облегчённо, отчасти поражённо.       «Э-Т-О Т-О-Т М-О-М-Е-Н-Т, К-О-Г-Д-А Я Д-О-Л-Ж-Е-Н С-К-А-З-А-Т-Ь, Ч-Т-О У Т-Е-Б-Я В-С-Ё П-О-Л-У-Ч-И-Т-С-Я?»       «П-Р-Е-Д-П-О-Л-О-Ж-И-Т-Е-Л-Ь-Н-О».       «З-Н-А-Ч-И-Т, У Т-Е-Б-Я П-О-Л-У-Ч-И-Т-С-Я. С-Т-О-Л-Ь-К-О Р-А-З, С-К-О-Л-Ь-К-О П-О-Т-Р-Е-Б-У-Е-Т-С-Я Э-Т-О-Й П-Р-О-К-Л-Я-Т-О-Й Л-У-Н-Е», — кончиком пальца Том скользнул под манжету его рубашки, и Гарри снова поёжился от приятного щекочущего нашествия мурашек.       «С-П-А-С-И-Б-О», — неловко улыбнулся он и замер, надеясь заставить это ощущение продлиться ещё хоть немного.       Впрочем, у жизни были свои планы, и узнать, каким вышло следующее полнолуние, Гарри так и не удалось.       Холодное мартовское солнце в тот день светило обманчиво ярко. Обманчиво — потому что ни о какой настоящей весне ещё даже речи не шло, но, принимая тёплые солнечные ванны на Истории Магии, Гарри дрейфовал на грани сна и реальности и ему грезилось, что на дворе уже наступил май. Из дрёмы его вырвал резкий, зловещий стук. Профессор Биннс, кажется, его даже не услышал и продолжал монотонно бубнить про средневековое Европейское собрание колдунов; не заметил он и как в проёме приоткрывшейся двери показались золотистые кудряшки и огромные глаза Эли Розье.       — Пс-с! Абраксас! — дрожащим шёпотом позвал он, привлекая внимание всех скучающих — а скучали на уроке действительно все, даже Том.       Побледневший Малфой вскочил с места и, вцепившись бедняге Эли в плечо, вылетел из класса, позабыв не то что свои вещи, но даже спросить у удивлённо моргнувшего Биннса разрешение. Гарри нахмурился. Встретившись с Томом взглядом, он одними губами произнёс: «Что случилось?» Тот пожал плечами.       Ответ поджидал их прямо за дверью, где, меряя шагами расстояние от одного окна до другого, взволнованно расхаживал туда-сюда Хагрид. Заметив Гарри с Томом, он бросился к ним, бесцеремонно — хотя, скорее, по наивности своей не понимая, что сшибает всех вокруг, как шальной бладжер, — раздвигая перед собой толпу.       — Гарри! — проплыл над головами его крик. — Гарри! Скорее! Сюда!       Внутри у Гарри всё поджалось от нехорошего предчувствия, и в глубине души он уже знал ответ прежде, чем Хагрид заговорил.       — Гарри! С Айви беда! Она в Больничном крыле!       Не разбираясь, что именно случилось, Гарри помчался к лестнице, а оттуда, перепрыгивая через четыре ступеньки за раз, — вниз. Никогда ещё Хогвартс не казался таким огромным, а его коридоры — настолько длинными!       — Что случилось? — услышал он за спиной прерывистый голос Тома.       — Я, это… на опушке был, у леса, носил фестралам кой-чего, — отдувался Хагрид. — А у них, у второгодок то-ись, Гербология была. Я сначала-то ничегошеньки и не понял, а потом как углядел, что все засуетились да туда-сюда зашныряли… в замок — из замка, в замок — из замка…       — Что случилось?! — рявкнул Том, вмиг будто став ожившим голосом у Гарри в голове — раздражённым, нетерпеливым… напуганным.       — Я к-когда подошёл, — Хагрид икнул, — Айви того, без сознания лежала. Я предложил от-отнести её в Больничное крыло, вы ж знаете, для меня она как пё-пёрышко, но её сестра, злая близняшка, та-так на меня рявкнула. А там уж и мадам прибежала…       Ступать в Больничное крыло посетителем было в миллион раз страшнее, чем прибывать туда пациентом. Ярко пахло травами и зельями. Проходя одну за другой огороженные койки, Гарри боялся заглядывать за ширмы, будучи совершенно не готовым увидеть, что случилось с Айви. Ведь она была такая… нет, он не хотел обижать её, называя слабой. Такая хрупкая. Да, хрупкая.       Все Малфои и переминающийся с ноги на ногу Эли обнаружились почти в самом конце палаты. Бледная Айви лежала в постели — умиротворённая и казавшаяся просто спящей, будто Белоснежка из маггловской сказки. Айслин сидела подле, держала сестру за руку, но так, будто боялась её касаться. Непривычно тихая, она едва ли одарила новоприбывших взглядом — Мерлина ради, да она даже Тому не улыбнулась! — отчего Гарри словно облили ушатом ледяной воды.       Мадам Блэйни порхала над бессознательной Айви, как птица. В её руках мельтешили, сменяя друг друга, пузырьки с зельями и жуткие шприцы с длиннющими иголками, из кончика палочки то и дело сыпались искры. Абраксас нависал сверху мрачной бдительной тенью, будто проверял, верно ли мадам выполняет свою работу.       — Что случилось? — сглотнув сухость в горле, прохрипел Гарри. Звук собственного голоса показался ему незнакомым; лист мандрагоры оцарапал горло.       Только заметив их, мадам Блэйни взмахнула руками и запричитала, что в приёмном покое и без того многовато народу, но Абраксас настоял, чтобы она позволила им остаться.       — Это её… — замялся он, по-прежнему не сводя настороженного взгляда с Айви. — Нога. Её нога. Она перенапрягла её.       — Что, до потери сознания? — ровно спросил Том, будто ответ его не удовлетворил.       Их взгляды скрестились в безмолвном сражении, но спустя минуту Абраксас сдался и устало потёр глаза, без сил падая на свободную соседнюю койку. Все они последовали его примеру. Даже насчёт присутствия Хагрида никто не возражал — если Малфои его и заметили, то сочли меньшей из проблем. Закончив, мадам Блэйни удалилась в свой кабинет, строго-настрого наказав им позвать её сразу же, как Айви придёт в себя.       Ожидание затягивалось; время над ними будто издевалось. Спустя минут пятнадцать накарябав короткую записку родителям, Абраксас попросил Эли сбегать в совятню и отправить её с семейным филином, что тот охотно выполнил. Ещё через час заглянул Альфард. Подозрительно дёрганый, он попытался привычно разрядить обстановку ещё более дурацкими, чем обычно, шутками, но, так и не добившись желаемого, понуро поплёлся прочь, напоследок сочувственно похлопав друга по плечу. В конце концов, и Том взял Гарри под локоть и отвёл в сторону.       — Ты говорил, — глядя испытующе, сообщил он, будто Гарри этого не заметил.       А ведь он и впрямь не заметил! Точнее, не отдал себе отчёта. Испуганно выпучив глаза, Гарри схватился за горло, куда проскользнул лист мандрагоры, к которому он так привык, что, осознав, наконец, его отсутствие, ощутил во рту внезапную пустоту.       — Чёрт побери, — просипел он, пробуя слова на вкус.       — Да, дела…       Тревога за Айви не позволяла Гарри в полной мере прочувствовать горечь полутора месяцев, пущенных коту под хвост. Решив, что подумает об этом в более подходящий час, он привычно скользнул пальцем к ладони Тома и, пообещав «Я С-К-О-Р-О» — мрачное лицо друга вдруг чуть-чуть посветлело, — подошёл к Хагриду.       Тот, сгорбившись, занимал добрую половину оккупированной ими койки. Видно было, как раздирают его противоречивые чувства — беспокойство за подругу, скованность от присутствия Абраксаса и Айслин, а ещё одиночество, которое мог ощутить только тот, кто выбивался из компании своей инаковостью.       — Эй, Хагрид? — позвал Гарри, присаживаясь рядом. Голос всё ещё казался чужим, и он неловко кашлянул. — Спасибо, что сразу прибежал к нам. И прости Тома, он не хотел грубить. И меня прости.       — Да чего ты, Гарри, я понимаю, он переволновался, — Хагрид удивлённо округлил глаза, будто и вовсе уже забыл о случившемся или, что вероятнее, не ждал извинений. — А тебя-то за что?       За то, что тоже хотел накричать на тебя, ответил он мысленно.       — За то, что был для тебя плохим другом. Давно не спрашивал о твоих делах, не ходил с тобой на кухню…       Хагрид махнул рукой.       — Да я ж всё понимаю, не дурак. Занят ты был со своей анимагией, да и говорить никак нельзя. Тебе и самому, поди, тошно было.       — М-гм, — промычал Гарри, и впрямь чувствуя, как тошно ему стало от самого себя.       Вскоре Хагрид ушёл, сославшись на так и не покормленных фестралов. Потом, перестав шмыгать носом — хоть и слышал Гарри это всего пару раз, так что, вполне возможно, ему всего лишь показалось, — засобиралась Айслин, пролепетав что-то про разболевшуюся от больничных запахов голову и оставленные в теплицах вещи.       «П-Р-О-В-О-Д-И Е-Ё, — попросил у Тома Гарри. — Т-О-Л-Ь-К-О П-Р-Е-Д-Л-О-Ж-И С-А-М».       Том скривился, будто под нос ему подсунули нечто крайне ужасно пахнущее.       «П-О-Ч-Е-М-У Я?»       «О-Н-А Р-А-С-С-Т-Р-О-Е-Н-А, А Т-Ы Е-Й Н-Р-А-В-И-Ш-Ь-С-Я. Е-С-Л-И Я П-Р-Е-Д-Л-О-Ж-У, О-Н-А М-Н-Е Г-Л-О-Т-К-У П-Е-Р-Е-Г-Р-Ы-З-Ё-Т. Д-А И Я С-А-М Т-Е-Р-П-Е-Т-Ь Е-Ё Н-Е М-О-Г-У, — Гарри виновато пожал плечами. — П-О-Б-У-Д-Ь Д-Ж-Е-Н-Т-Л-Ь-М-Е-Н-О-М».       «Т-Ы П-Е-Р-Е-О-Ц-Е-Н-И-В-А-Е-Ш-Ь М-О-Ю Л-Ю-Б-О-В-Ь К Ч-Е-Л-О-В-Е-Ч-Е-С-Т-В-У», — ворчливо вывел Том и, поднявшись на ноги, бросился Айслин вслед.       — Айслин, подожди! Я провожу тебя.       Её бледное лицо вдруг озарилось и порозовело, отчего у Гарри в груди заворочался колючий клубок раздражения. Минуту назад она плакалась, а теперь стояла и строила Тому глазки! Фу, какая неискренняя девчонка!       Айви пришла в себя, уже когда в стрельчатые окна лазарета начали любопытно заглядывать сумерки. Она была так слаба, что не могла даже пошевелить рукой — еле-еле приоткрыла запавшие глаза, едва слышно выдохнула:       — Бракси…       — Я здесь, — тут же кинулся к ней Абраксас. Его ладонь бережно легла на её голову, повлажневшие глаза забегали по лицу сестры, выискивая признаки болезни. — Всё хорошо, Айви, всё будет хорошо. Тебе больно? Чего-нибудь хочется? Только скажи…       Впервые за всё время знакомства Гарри видел его таким… напуганным, потерянным, виноватым, будто он сам подвёл сестру, будто из-за него она оказалась в Больничном крыле.       — Нет, — вздохнула Айви. — Всё в порядке, просто больно стало. Чуть-чуть.       — Родители с ума сойдут, — склонившись к ней, зашептал Абраксас, из-за чего часть слов Гарри не расслышал. — …забрать тебя домой. Я не могу… не справляюсь… большая ответственность…       — Нет, Бракси, пожалуйста, прошу, я не хочу учиться дома! Я больше так не буду, клянусь, попроси маму с папой не забирать меня!       — Это не твоя вина, Айви, но и я не могу всё время быть рядом! А Айслин — ты же знаешь… любое напоминание…       Гарри хмурился, шёпот Малфоев становился всё пылче, но тише, будто они спорили о чём-то жутко секретном.       — Бракси, я… медленно… дома! Легче сразу меня убить!       — Не говори так! — Абраксас резко отстранился, его лицо полыхало. Оглядевшись вокруг, словно загнанный зверь, он будто только сейчас, запнувшись взглядом о Гарри, вспомнил о его присутствии. — Мне нужно связаться с родителями, — заставив голос звучать ровно, сказал он, после чего обратился к Гарри: — Ты за ней присмотришь?       Тот молча кивнул. Заметив, что Айви попыталась подняться, чтобы увидеть, с кем он разговаривает, Абраксас мягко положил ей руку на плечо, не позволяя двигаться, и подсказал:       — Это Гарри.       Когда за ним тихо затворилась дверь, Гарри несмело подошёл к койке, но не успел он и слова произнести, как из своего кабинета вылетела мадам Блэйни и начала возмущаться, что её так никто и не позвал. Закончив осмотр и напичкав Айви полудюжиной зелий, она наказала Гарри не утомлять пациентку.       — Привет, — нервно улыбнулся он. День выдался ужасно длинным, и он не помнил, видел ли подругу утром, болтали ли они — ну, точнее, она — за завтраком, выглядела ли она такой же нездоровой, как сейчас.       — Привет, — вздохнула Айви, и через пару мгновений её лицо озарило потрясение: — Ты только что слово сказал!       — Ага, — Гарри криво усмехнулся, переминаясь с ноги на ногу. — Неважно. Как ты себя чувствуешь?       — Давай без этого, а? И так тошно от того, что моим сёстрам и брату пришлось рано повзрослеть из-за моей болезни, если и лучший друг будет ходить вокруг да около, будто я фарфоровая, я не переживу.       — Ладно, — он осторожно примостился на краешке кровати. — Тогда давай прямо. Как твоя нога? Абраксас сказал, в ней дело.       Айви приоткрыла рот — то ли в изумлении, то ли в протесте. Закрыла. Подумала. Решилась.       — Да, это нога. Болит жутко. Жить буду.       — Что случилось?       — Перенапряглась, — Айви поджала губы. — Болью пронзило, а потом ничего не помню.       — Правда, что родители могут забрать тебя из Хогвартса?       — Они наверняка захотят, но я так просто не сдамся, — она кивнула, затем бросила на него подозрительный взгляд. — Долго подслушивал?       — Я не подслушивал, — терпеливо поправил Гарри. — Здесь тишина чуть ли в ушах не звенит, а вы с Абраксасом уж очень оживлённо спорили. Если тебя это утешит, я уловил лишь пару слов.       Пробормотав что-то себе под нос — Гарри показалось, он услышал «и слава Мерлину», — Айви спросила:       — Давно ты здесь?       — Целый день, — он пожал плечами. — Все мы — и Том, и Айслин, и Эли, и даже Хагрид.       К глазам Айви вдруг подступили слёзы, но она быстро их сморгнула, а Гарри тактично сделал вид, будто ничего не заметил.       — Можно взять тебя за руку? — спросил он, опасаясь, как бы это не было лишним или не причинило боль.       — Ну конечно, — Айви вдруг весело фыркнула. — Я же не хрустальная. Не сломаюсь.       Накрыв её сухую ладонь своей отчего-то вдруг вспотевшей, Гарри кивнул.       — Да, ты прочнее слоновой кости.       — Вот такая ирония, ага, — согласилась она.       И это правда была ирония. Несмотря на внешнюю хрупкость, внутри у Айви скрывался стержень из калёного железа. Она вовсе не была сломанной, слабой или испуганной — это все остальные потерялись в страхе за неё.       Пока они болтали о том о сём — Айви не преминула упрекнуть его в оборванном анимагическом ритуале, — успел вернуться Абраксас, а вскоре после снова заглянули Том и Альфард, принёсшие целую гору сладостей. За Томом следом, вероятно, потеряв хозяина, увязался Кузнечик, который, несмотря на доблестную защиту Больничного крыла, всё же смог протаранить его двери, обругал всех присутствующих на своём кошачьем языке и, вскочив на постель, свернулся клубком в ногах Айви.       Развлекая Айви, засиделись они до самого отбоя. Остались бы, наверняка, на всю ночь, если бы мадам Блэйни не выгнала их поганой метлой, разъярённая присутствием в палате книзла. Впрочем, Кузнечику от её криков было ни тепло ни холодно. Оставленный хозяином в качестве личной охраны и компании на ночь для Айви, он забился под кровать и яростно лупил лапой всё, что пыталось его оттуда вытащить — руку, метлу, даже волшебную палочку, и мадам Блэйни пришлось, в конце концов, сдаться.       На прощание Гарри сжал руку Айви и прошептал:       — Ты храбрее, чем подозреваешь, и сильнее, чем кажешься.       — Я знаю, — с напускной бравадой отмахнулась та, но после её губа дрогнула, она вздохнула: — Спасибо, Гарри.       Пообещав, что вернётся утром, Гарри пожелал ей и Кузнечику спокойной ночи. Айви улыбнулась ярко и отважно, и в груди у него потеплело, будто она положила свою улыбку ему в карман, чтобы он смог взять ту с собой.       По пути в гостиную Том ворчал, что за весь день, проведённый в больничном крыле, у Гарри не были ни крошки во рту, ни минуты отдыха, а уж о домашнем задании он даже не заикался!       — Безумие — как сильно ты заботишься о других и как упрямо отказываешься уделить хоть капельку внимания себе!       — Не ворчи, — добродушно отмахивался Гарри. — Чтобы обо мне заботиться, у меня есть ты. Заглянем на кухню?       Смягчённый его словами, Том со вздохом согласился.       Следующим утром Гарри разбудило бесцеремонное топтание на его груди кошачьих лап. Почесав Кузнечика за ухом, он нехотя выбрался из-под тёплого одеяла, умылся, оделся и, не став будить Тома, который до поздней ночи делал уроки — сам Гарри на них махнул рукой, — отправился в Больничное крыло. На полпути в голову пришла мысль, что являться с пустыми руками неловко, и, сбежав вниз ещё на пару лестничных пролётов, он выскользнул из всё ещё дремлющего замка.       Узнай профессор Бири о затеянной им диверсии, он бы открутил и без того не самому любимому ученику голову, а потому, проникнув в теплицу с обычными растениями — без острых зубов, ядовитых шипов и высокочастотного крика, — Гарри варварски посрывал всего по паре цветков с каждого куста или кадки и, довольный своим небольшим разномастным букетом, поспешил обратно к Больничному крылу.       Несмотря на раннее утро, мадам Блэйни уже вовсю порхала по палате, поправляя и без того идеальные покрывала и взбивая подушки. К удивлению Гарри, Айви в лазарете не оказалась — кровать, которую она занимала, своей аккуратностью ничем не отличалась от других.       — Ах, опять этот вредный книзл! — взмахнула руками мадам Блэйни, заметив Гарри и Кузнечика. — Ещё и с грязными лапами!       — А где Айви? — забыв даже поздороваться, спросил Гарри.       — Мисс Малфой рано утром забрали родители.       — Ей стало хуже?       — Состояние не изменилось, — вздохнула мадам, выпроваживая их из палаты. — К добру или к худу.       Как выяснилось ближе к завтраку, исчезла не одна только Айви. Несмотря на то что до конца триместра оставалась ещё пара недель, мистер и миссис Малфой забрали из Хогвартса на ранние каникулы всех детей — по крайней мере, так рассказывал Альфард. Вот так вот — посреди ночи, не сказав ни слова, не дав даже попрощаться, а ведь они буквально виделись с Абраксасом перед тем, как лечь спать!       Весь день у Гарри в голове крутился вчерашний секретный разговор Малфоев. Несмотря на заверения и упрямство Айви, волей-неволей, все его размышления сводились к одному вопросу: увидится ли он ещё хоть когда-нибудь с подругой?

* * *

      «Мама и папа не хотят отпускать меня обратно в Хогвартс, но мы ведём с ними переговоры», — писала Айви.       Они переписывались каждый день, чем бедные малфоевские совы были крайне недовольны и наверняка каждый раз, как Айви относила письмо в совятню — или когда кто-то делал это за неё, ведь Гарри понятия не имел, как жили в таких семьях, где имелись собственные домовые эльфы, — про себя думали «лишь бы не я!». Несмотря на заверения Айви, что ей уже гораздо лучше, на душе у Гарри было неспокойно. Он понимал, почему мистер и миссис Малфой не хотят рисковать, но не мог представить Айви одну-одинёшеньку, пленницу в хоть и роскошных, но всё равно всего-навсего лишь четырёх стенах, как не мог вообразить и то, что больше никогда её не увидит.       «Но в то же время я понимаю, что эгоистично заставлять Абраксаса вечно обо мне заботиться и откладывать на потом собственную жизнь. Он никогда не признает, что это ему в тягость, никогда даже, наверное, не подумает об этом, но он уже так много для меня сделал… Я слишком люблю брата, чтобы обременять его своим присутствием».       «Абраксас не единственный, кто будет заботиться о тебе, — потратив на выбор правильных слов целую вечность, в конце концов писал Гарри. — Есть я, и Том, и Кузнечик. Хочешь, он всегда будет с тобой ходить? Без тебя Хогвартс — и не Хогвартс вовсе. Кто ещё мне напомнит, что я дурак, и подскажет, как поступить правильно?»       На Пасху, чтобы поднять Айви настроение, они с Томом отправили ей кучу собственноручно нарисованных открыток с до боли страшными пасхальными кроликами и несколько упаковок кособоких расписных марципановых яиц, которые тоже приготовили сами под чутким руководством хогвартских эльфов. Спустя несколько дней в качестве благодарности им пришла огромная корзина домашней выпечки, к которой приложила руку непосредственно миссис Малфой, и очередное письмо от Айви.       «Дорогой Гарри!       Я показала прошлое письмо маме и папе. Благодаря твоим словам родители уже почти сдались — настолько их это тронуло, так что не удивляйся, если обнаружишь под горой печенья слёзное послание, как признательны они тебе за дружбу со мной. Знаешь, они даже хотели сделать какой-нибудь дорогой подарок, но я напомнила им о метле и убедила, что очередная такая выходка доведёт тебя до инфаркта. Прости, если взяла на себя слишком много, и не стесняйся написать, если тебе вдруг действительно что-то нужно. Или Тому. Кстати, передавай и ему от меня спасибо.       Расскажи, как проходят ваши каникулы? Дома ужасно скучно! Кто-то вечно находит предлог, чтобы не оставлять меня одну: Айси только и болтает, что о волосах и украшениях, а Эффи не замолкает о своём Флимонте Поттере, том старике со свадьбы. Я надеялась, что её влюблённость улетучится так же быстро, как возникла, но они, оказывается, пару раз пересекались. Эффи говорит, “случайно”, как будто она не узнала всю его подноготную, вплоть до ежедневного расписания, у Дореи и Карлуса. Одним словом — ужас, в этой семье можно рассчитывать на покой и тишину только в компании Абраксаса…»       Похихикав над негодованием Айви, Гарри принялся сочинять ответ. Ничем таким они с Томом не занимались: играли в шахматы (Гарри вечно проигрывал), пытались научить Кузнечика кое-каким командам (тот смотрел на них так, будто скорее они отрастят хвост и начнут за ним гоняться, чем он), за невозможностью выбраться в Хогсмид прогуливались у Чёрного озера и временами допоздна засиживались в библиотеке, по крупицам собирая информацию о Марволо Гонте, что, впрочем, не давало никаких новых результатов. С каждым днём Том всё больше мрачнел, но Гарри больше не заикался о помощи Дамблдора, да и от стыда сам старался избегать профессора после того, как прервал анимагический ритуал.       К концу пасхальных каникул наконец-то заявила о своих правах весна. Ломая лёд на озере, просыпался гигантский кальмар. Кузнечик, гоняясь за грачами, сходил с ума. Воздух наполнился сырой свежестью, начал стремительно таять снег, который вновь замерзал под покровом ночи, из-за чего Гарри поскальзывался на каждом втором шагу, украшая себя изысканным узором из шишек и желтушно-фиолетовых синяков, а однажды даже умудрился разбить нос, после чего Том водил его всюду исключительно за руку.       Радостная весть от Айви пришла в предпоследний день каникул, позволив Гарри облегчённо выдохнуть впервые за долгое время.       «Мы победили! Я возвращаюсь!»