Руины в цвету

Please picture me

In the trees

I hit my peak at seven feet

In the swing

Over the creek

I was too scared to jump in

But I, I was high in the sky

With Pennsylvania under me

Are there still beautiful things?

Sweet tea in the summer

Cross your heart, won't tell no other

And though I can't recall your face

I still got love for you

Love you to the moon and to Saturn

Passed down like folk songs

The love lasts so long

(Представь меня Среди деревьев — Я побил свой рекорд в семь футов, Качаясь на качелях Над ручьём. Я слишком боялся спрыгнуть, Но я был высоко в небе А подо мной простиралась вся Пенсильвания — Осталось ли ещё что-то прекрасное? Сладкий чай летом, Клянусь, что никому не расскажу, И хоть я не могу вспомнить твоего лица, Я всё ещё люблю тебя, Люблю тебя как до луны и Сатурна; Передаваясь, словно народная песня, Любовь живёт долго.)

Taylor Swift — seven

      Быстро прошла пора последних уроков, экзаменов и походов в Хогсмид, и Гарри старался взять от последних дней в Хогвартсе, выдавшихся на удивление жаркими и солнечными, всё самое лучшее. Том же, несмотря на чемоданы, про запас забитые сладостями, и одиннадцать «Превосходно», не мог радоваться погожим дням и заслуженному отдыху — не находил себе места от переживаний, что вновь придётся возвращаться к магглам, а теперь ещё вдобавок и в неизвестность.       Гарри удалось-таки выведать у Дамблдора, что отправляли их на северо-запад Уэльса. Хороший дом, успокаивал его профессор (а потом теми же словами уже Гарри успокаивал друга), красивая природа, а главное — безопасность, но у Тома был другой взгляд на пресловутую безопасность. Всё, что выходило за рамки его контроля, автоматически лишалось даже толики доверия. Приют Вула и тот казался ему лучше неизвестности, ведь то было уже знакомое зло. С одной стороны, Гарри его понимал. С другой — ну не отправит же Дамблдор их чёрт-те знает куда!       Возникал и другой закономерный вопрос: как быть с Кузнечиком. Айви предложила на остаток лета забрать его себе, но Гарри вежливо отказался. Книзл, заметно подросший за полгода, стал неотъемлемой частью его жизни. К тому же, Маленький принц завещал нести ответственность за тех, кого приручили. Можно было ещё поломать голову над тем, кто кого приручил, конечно, но даже так Кузнечик вряд ли отпустил бы хозяина без боя. Тем не менее, это не решало проблемы — родственник обычным кошачьим или нет, книзл был активным и полудиким существом, требующим свободы и вряд ли согласившимся бы провести два месяца под кроватью, прячась от посторонних глаз, — но Гарри и Том сговорились, что будут решать проблемы по мере их поступления.       К сожалению обоих, день отбытия наступил слишком скоро. Вещи были собраны, запряжённые фестралами кареты ожидали во внутреннем дворе школы, чтобы отвезти студентов — за исключением Гарри и Тома — на станцию, и, пока слизеринское общежитие стремительно пустело, они умыкали последние минутки, прощаясь с друзьями.       — Мне всё равно, что скажет ваша матрона в этот раз, — качала головой Айви, как и Том не обрадовавшаяся идее, что их отправляют невесть куда. — Буду писать вам каждую неделю и, если не получу ответ хоть однажды, тут же забью тревогу!       Прошлым летом миссис Коул настолько переполошилась из-за внезапных визитов чёрного малфоевского филина, что Гарри пришлось попросить Айви больше им не писать. К добру ли, к худу, но теперь та была настроена чуть ли не воевать за право отправлять им письма. Пока Том на прощание обменивался рукопожатиями с соседями по комнате (с Лестрейнджем и Эйвери в том числе), Гарри взял Айви под руку и отвёл в сторонку.       — Айви, можно попросить тебя об услуге? — прошептал он ей на ухо.       Та удивлённо взглянула на него.       — Конечно.       — Твой отец ведь работает в Министерстве?       Айви кивнула. Гарри неловко переступил с ноги на ногу.       — Не могла бы ты попросить его узнать про этого человека? — торопливо сунув клочок пергамента ей в руку, протараторил он. — Только не говори Тому.       — Марволо Гонт? — заглянув в записку, переспросила она.       — Чш-ш! — зашипел Гарри и, оглянувшись, чтобы удостовериться, что Том продолжает о чём-то болтать с другими мальчишками и Айслин, ещё сильнее понизил голос. — Том не должен пока что ничего знать. Не хочу давать ему ложную надежду. К тому же, он жутко разозлится, если узнает, что я втянул в это кого-то ещё.       Сами о Марволо Гонте они так ничего и не нашли, будто тот испарился сразу после исключения из Хогвартса. Других ниточек у них тоже не было. В какой-то момент Гарри всерьёз рассматривал вариант обратиться с подобной просьбой к профессору Дамблдору, но, зная Тома, понимал, что друга это не на шутку обидело бы. Насчёт Айви, по крайней мере, он обещаний не давал.       — Ладно, — согласилась та, спрятав бумажку в карман мантии. — Как я понимаю, об этом лучше не писать?       Гарри кивнул.       — Подождёт до осени. Спасибо.       — Пока что не за что. Не обещаю, что что-то смогу разузнать.       — И всё равно.       К остальным они вернулись как раз в тот момент, когда от постоянных поглядываний на часы у Абраксаса начался нервный тик. Последние зазевавшиеся слизеринцы впопыхах тащили чемоданы и клетки с питомцами. Мимо, не обратив на них внимания, прошли Сойер и Рен. Гарри проводил их взглядом. После финального матча Сойер не обмолвилась с ним ни словом. Будто он специально бросился под бладжер, чтобы вылететь из игры, подставить команду и насолить ей лично!       — Вот вредина! — не стесняясь, крикнул ей вслед Альфард, пока Том вонзал Сойер в спину, словно нож, мрачный взгляд.       Расставание было неловким и торопливым. Альфард, в какой-то момент услышав, что Вальбурга кричит на младших Блэков, умчался на помощь. Издалека доносилась какофония хохота и рвотных позывов — Орион обманом подсунул Сигнусу блевательный батончик, и тот, и без того обычно зеленоватый на вид, выворачивал содержимое своего желудка на ноги старшей сестре, заодно предвкушая незабываемую многочасовую поездку домой. Айслин без остановки тараторила о грядущих семейных каникулах во Франции, Абраксас тащил чемоданы. Гарри обнял Айви на прощание.       — Если что-то пойдёт не так, дай мне знать, — попросила та. — И папа сразу решит все проблемы.       — Всё будет в порядке, — заверил он её, помогая забраться в карету. — Мы с неприятностями и рядом не стояли.       Айви закатила глаза и, пробормотав себе под нос что-то вроде «глупые мальчишки», потрепала его по голове.       Стоя бок о бок с Томом, чувствуя его напряжение, Гарри махал вслед каретам, пока те не скрылись из виду, после чего опустил руку и ободряюще обвил пальцами запястье друга, мысленно говоря: пора, Дамблдор давно заждался.       Их чемоданы, уже готовые, стояли у стены в кабинете профессора. Почётное место рядом занимала клетка Кузнечика, который бросал на всех злобные взгляды и яростно бил хвостом по прутьям своей тюрьмы.       — Вам знакомы порт-ключи? — после вежливой болтовни о том о сём за чашкой душистого чая наконец спросил профессор.       Оба — и Гарри, и Том — коротко качнули головой. Тот вздохнул. Порывшись в столе, Дамблдор явил на свет заставший лучшие дни носовой платок и аккуратно положил его на стол, бросив мимолётный взгляд на часы.       — Порт-ключ — это магическое средство перемещения, — осторожно объяснил он. — Если правильно его зачаровать, он перенесёт человека в нужное место. Некоторые порт-ключи срабатывают от первого прикосновения, другие же, как этот, — в определённое время. Наш сработает через шесть минут.       — Они все выглядят как старый носовой платок? — с сомнением протянул Том.       — Нет, зачаровать можно совершенно любой предмет, но обычно выбирают те вещи, которые ни за что бы не привлекли внимание случайных магглов. Иными словами, что-то, что они бы сочли мусором.       — Если это безопасное место так далеко, что нам требуется порт-ключ, как мы вернёмся осенью в Хогвартс? — потребовал ответа Том. — Как отправимся в Косую аллею за школьными принадлежностями?       — Этот вопрос пока что обсуждается. Возможно, Министерство…       — Министерство? — насторожился Гарри, стиснув подлокотники.       Словно застигнутый врасплох, Дамблдор удивлённо вскинул брови, но уже мгновение спустя черты его лица смягчились.       — Не беспокойся, Гарри, — мягко вздохнул он. — Министерство Магии не следит за каждым мальчиком на тот случай, если тот вдруг явился из будущего.       — Не каждый мальчик доставляет Министерству хлопоты, являясь сиротой, проживающим в маггловском мире во время войны, — резонно заметил Том.       — Достаточно упомянуть лишь одного из вас, что я и сделал, когда ходатайствовал в Министерство об эвакуации приюта Вула, — будто бы нехотя признался профессор.       Гарри нахмурился, только начиная догадываться, что бы это могло значить, но Том опередил его.       — Вы упомянули только меня, — он не спрашивал — утверждал.       Дамблдор кивнул.       — Значит, в Министерстве обо мне так до сих пор никто и не знает? — догадался Гарри.       — О тебе наверняка кто-то да знает, всё же мы не можем держать твоё существование в полной тайне, — задумчиво ответил профессор. — Но вот про тебя известно лишь нам троим.       — Это хорошо, — спустя минуту обдумывания кивнул Том. — Это умно — ваш ход с Министерством.       Комплимент заставил в глубине души удивиться обоих — и Дамблдора, и самого Тома. Улыбнувшись, профессор снова взглянул на часы.       — Осталась минута, — предупредил он. — Вам лучше бы взять свои вещи да держать их покрепче, если не хотите, чтобы содержимое чемоданов разлетелось по всей Британии.       Вообразив, как его нижнее бельё флагом свешивается со шпилей старых замков или, например, Стоунхенджа, а шоколадные лягушки скачут по всей стране от шотландских гор до самого побережья Ирландского моря, куда они и направлялись, Гарри стиснул ручку чемодана, под мышкой еле удерживая клетку с извивающимся внутри Кузнечиком.       — Будьте готовы, — наставлял их Дамблдор, встав перед ними и протягивая платок. — Путешествие порталом зачастую не самое приятное, но первый раз и вовсе может застать врасплох. Прикоснитесь к платку, вот так…       Следуя инструкциям профессора, Гарри чувствовал, как напрягается с очередной секундой мучительного ожидания каждая его мышца. Однако не успел он обернуться к Тому, чтобы скривить рожицу, как случилось это. Он ожидал боли — так красочно описывал перемещение порталом Дамблдор, — и лучше бы это действительно была боль, чем гадкое ощущение, что его, словно рыбёшку в пруду, подцепили крючком за пупок и куда-то тянут с ошеломительной скоростью.       Хоть и длилось это лишь несколько секунд, перемещение показалось вечностью. Портал выплюнул их с остервенением и отвращением. Чувствуя тошноту и головокружение, словно долго крутился на месте, Гарри не устоял на ногах и повалился навзничь. В нескольких футах от него та же участь постигла Тома, их чемоданы и Кузнечика, чья клетка отворилась от удара о землю, чем книзл не преминул воспользоваться, выпрыгнув на волю, щерясь и шипя. Застонав, Гарри кое-как вскарабкался на ноги и, изо всех сил борясь с рвотными позывами, пошатнулся. Чья-то рука уверенно, обнадёживающе легла ему на плечо. Оглянувшись, он увидел совершенно безмятежного, спокойного Дамблдора.       — Ты в порядке, Гарри? — спросил он и, дождавшись нетвёрдого кивка, пошёл справиться о самочувствии Тома.       Закрыв глаза, чтобы остановить вертящийся мир и утихомирить взбунтовавшийся желудок, Гарри набрал полную грудь чистого, пряного воздуха, а когда вернулся в реальность, его встретила чудеснейшая картина, которую до того момента он и во сне не мог вообразить. Направо и налево, на юг и на север — всюду, куда мог достать его взор, расстилались белые просторы ромашек, вдалеке переливались миллионом оттенков зелёного и золотого обширные поля и пашни, а над головой — матерь божья! — раскинулась необъятная, тёплая, сладкая лазурь неба. Словно желая познакомиться, тёплый порыв ветра растрепал Гарри волосы и залез под рубашку, нежно и игриво коснувшись живота и спины, заставив задохнуться от неожиданности и щекотности ласки. Мир внезапно стал цветным — а ведь до этого он и подумать не мог, что жил в чёрно-белом!       Кузнечик уже вовсю скакал в высокой траве, пытаясь сцапать стрекозу. За свою свободу он бился не на жизнь, а на смерть, наотрез отказываясь залезать обратно в клетку. В конце концов, Гарри сдался, и они втроём — вчетвером, если считать рассекающего великое травяное море книзла, — подобрав чемоданы, двинулись вперёд, ведомые профессором Дамблдором.       Вскоре Том указал ему на одинокую — насколько доставал глаз — тёмную точку дома, но не только по этому Гарри понял, что именно он был местом их назначения: ещё издалека ветер начал доносить обрывки детских криков и смеха. Когда крошечная точка выросла перед ними до видавшего лучшие времена двухэтажного коттеджа со свежевыкрашенными зелёными ставнями и обросла полудюжиной пристроек и садом, он почувствовал, что с каждым шагом Том будто отдаляется — по прежнему идёт плечом к плечу, но мысленно огораживается от грядущей неизвестности, — но, впопыхах поспевая за длинноногим Дамблдором, Гарри не успевал переброситься с другом даже парой слов.       Кто-то наверняка завидел гостей ещё издалека, потому как у калитки, скрестив руки на груди и нервно постукивая ногой, их уже встречала миссис Коул. Около неё крутилась Эми Бенсон — девочка с рыжими косичками примерно одного с Гарри и Томом возраста.       — Добрый день, миссис Коул, — улыбнулся Дамблдор, чуть склонив голову.       — Профессор… — поджала губы матрона, явно запамятовав его имя.       — Дамблдор, — с прежней вежливой улыбкой подсказал тот. — Как и обещал, привёл вам мальчиков…       Жестом предложив миссис Коул обменяться парой слов, Дамблдор отвёл её в сторону, оставив мальчиков переминаться с ноги на ногу со школьными чемоданами в руках. Гарри огляделся, узнавая и вспоминая знакомые лица, изменившиеся за год — кто-то вытянулся, кто-то уже успел покрыться толстой коркой загара. Пара девчонок развешивала бельё на натянутых верёвках, несколько мальчишек окружили козу, пытаясь научить её прыгать по команде. Дурачок Нед Бо сидел на качели, свешивающейся с ветки громадного дуба, и считал собственные пальцы, постоянно сбиваясь уже на трёх, а кто-то мерзко гоготал над его потугами, даже не скрываясь. Гарри прищурился, разглядывая залитые солнцем лица. Ну конечно, Билли Стаббс с дружками — Смитом, Салливаном и Ирвингом.       — Так вы из своей школы вернулись, да? — пропищал девчоночий голос, заставив Гарри вздрогнуть.       — Э-э… да… — пробормотал он.       — Долго же вы, — прощебетала Эми, о присутствии которой он уже успел забыть. — Мы все тут уже как пару месяцев. Такое волшебное место, прямо как в сказке…       От каждого её слова Том мрачнел всё сильнее и всё больше походил на натягивающуюся струну, которая вот-вот грозила лопнуть. Положив руку ему на лопатку, Гарри торопливо вывел:       — Я С Т-О-Б-О-Й. Н-О Т-Ы М-Н-Е Т-О-Ж-Е Н-У-Ж-Е-Н. О-С-Т-А-В-А-Й-С-Я С-О М-Н-О-Й. Н-Е З-А-П-И-Р-А-Й-С-Я В С-Е-Б-Е.       От беды, какой бы она ни была, их спасло появление миссис Коул и профессора Дамблдора. Последний, подмигнув им на прощание и пожелав хороших каникул, насвистывая, бодрым шагом направился в открытое поле, откуда они явились, и в какой-то момент просто растворился в воздухе, чего магглы, казалось, даже не заметили.       — Эми, проводи мальчиков в дом, — велела матрона, придирчиво взглянув на их школьную форму. Мантии они предусмотрительно надевать не стали. — Расскажи им, что да как здесь заведено.       Послушная и прилежная Эми сделала так, как было велено. Щебеча без устали, она провела их в дом с зелёными ставнями, а оттуда — на второй этаж, в небольшую комнатушку, где в два ряда ютились три кровати и ещё с полдюжины брошенных прямо на пол матрасов и подушек. Два из них, втиснутые в самый угол, пустовали, очевидно, ожидая Гарри и Тома. Ещё некоторое время поболтав сама с собой (лишь изредка получая в ответ от Гарри глубокомысленное «м-м», «ага» или «угу») и сетуя, что, хоть и всё-то здесь, на ферме, было замечательно, но вот по отдельным комнатам она действительно скучала, Эми в конце концов сдалась и оставила их обустраиваться.       Том огляделся.       — Нас выбросили на край света, в какой-то деревенский дом, где два месяца придётся спать на полу. — Он со злостью пнул тюфяк, из которого тут же вылетело облако пыли. — Мы отрешены от мира. А если что-то случится? В Лондоне могли бы отправиться в Косую Аллею, и хотя бы была кровать и своя комната, а здесь я даже не знаю, в какой стороне Лондон!       — Вот именно, — Гарри поймал его взгляд, в свете солнца полыхающий золотыми искрами. — Всего лишь два месяца. Не то, с чем мы не могли бы справиться. Верно?       — Верно, — нехотя согласился Том, поджав губы.       — Как быстро ты нашёл правильный ответ, — фыркнул Гарри, взъерошив ему волосы. — Вот бы всегда был таким покладистым. Идём, найдём Кузнечика. И оставь ты уже этот чемодан, никто его не тронет.       — Пусть трогают сколько хотят, — проворчал Том, ставя чемодан в угол. — Не терпится посмотреть, что сделает с особо забывчивыми это новое проклятье пылающей руки.

* * *

      Ферма — одна из немногих на несколько миль в округе — принадлежала одноногому капралу, который сорок лет назад, ещё «будучи юнцом немногим старше вас», участвовал в войне в Южной Африке. Минувшие с тех времён годы не исправили его армейских привычек, а одиночество и ненадобность идти кому-то на уступки ещё больше укоренили в его каждодневной жизни одну и ту же рутину, которую теперь капрал Уоткинс (так он требовал обращаться к себе, но за глаза все называли его стариком Гаретом) пытался навязать детям из приюта Вула.       Их поднимали с рассветом, кормили плотным завтраком, зачастую состоявшим из каши на козьем молоке и ломтя хрустящего свежего хлеба, намазанного мягким — козьим же — сыром, сдобренным базиликом или укропом, или тоненьким слоем сливочного масла и ягодного джема, после чего отправляли по делам. Обязанности были пустяковые, почти символические: полить сад, собрать первый урожай, вывести коз и овец в поле, покормить птицу, вымыть полы в доме или сходить к речушке прополоскать простыни — ничего такого, с чем нельзя было бы справиться до полудня. Иногда старик Гарет брал кого-то из мальчишек постарше в лес на охоту или рыбачить на озеро.       По воскресеньям, как заведено, ходили на службу. Небольшая церквушка стояла на отшибе и ничем примечательным не выделялась: снаружи — простое белое здание с узкими окнами и намёком на шпиль, внутри — тишина, покой и прохлада одного-единственного тёмного зала. Часть красивых витражей была выбита, но даже несмотря на это внутри стоял тяжёлый дух фимиама. Извечная пара свечей в подсвечниках таила чью-то молитву или желание. Одним словом, не Собор Святого Павла, но для такой запустелой местности удивительно было наличие даже такой церкви.       На службу ходили, как полагалось, при параде. Девчонки вплетали в косы цветы, мальчишки же, за неимением волос — всех их побрили наголо, чтобы защитить от паразитов, — довольствовались накрахмаленными воротникам рубашек и чистыми отутюженными холщовыми брюками. Гарри и Тома нянечки тоже обрили сразу по прибытии и впоследствии изгалялись над ними ещё несколько раз, но за ночь их волосы неизменно отрастали до прежней длины. С Гарри такое уже случалось в детстве, когда тётю Петунию вконец вывели из себя его вихры, а потому он знал, что, сколько бы Марта и Лотти ни вздыхали над их головами — а как-то за ножницы взялась сама миссис Коул, — каждый раз исход будет один. Четыре стрижки спустя не выдержал даже старик Гарет: плюнув и махнув рукой, велел оставить парней в покое.       Всё это, разумеется, не приободряло дух Тома, да ещё и этот задира Билли Стаббс вечно приставал, будто весь учебный год только и делал, что скучал по Риддлу и записывал в блокнот дурацкие шуточки, которых за десять месяцев накопилось хоть отбавляй. Пока ещё Том терпел, но Гарри знал: придёт время — и он в долгу не останется, а потому под предлогом исследовать ферму начал вытаскивать Тома прочь от других детей и из-под не слишком-то бдительных очей Марты и Лотти.       Начинали они с малого — с сада, огороженного старым перекошенным забором, который давным-давно никто не красил, но который, судя по резным фигуркам птиц и зверей, наверняка был предметом гордости старика Гарета лет этак пять или десять назад. Пожалуй, в конце концов на всей ферме сад оказался их любимым местом. С его тяжёлым ароматом магнолий, которые Гарри вечно нечаянно переливал, с его старой качелью — простой доской на двух канатах, — свешивающейся с гигантского дуба, и с его главным сокровищем — ярко цветущими в ожидании первого урожая яблонями, сливами и дикими вишнями, в ветвях которых можно было спрятаться от всего мира, тот сад стал для них безопасной гаванью, раем на земле.       Когда, бывало, сад переставал быть только их местом — к сожалению, они не обладали роскошью запрещать другим ступать на их святую землю, учитывая, что она им вовсе и не принадлежала, — Гарри и Том отправлялись дальше.       Амбар оказался скучным пристанищем — одни мешки с зерном да сено, — но порой там можно было спрятаться от любопытных глаз. Там же поселился Кузнечик, которого все сочли диким котом, коих в местных лесах водилось немало. Старик Гарет, казалось, был ему даже рад, часто угощал прямо со стола особенно жирным кусочком сыра или ломтиком пряной буженины или по вечерам, взяв на руки и почёсывая за ушами — он был единственным, помимо Гарри и Тома, кому Кузнечик не пытался выцарапать глаза, — вёл с ним беседы о сокровенном и вечном. За короткое время книзл стал всеобщим любимчиком, за которым, правда, приходилось наблюдать издалека. Никто не смел его обижать, опасаясь накликать гнев старика Гарета и напороться на ремень миссис Коул, да и скорее Кузнечик бы сам кого-то обидел, чем позволил ранить себя. Каково же было удивление приютских, когда те поняли, что из всех нежных девчонок, пытавшихся подманить кота лаской, и смекалистых мальчишек, строивших хитроумные планы по завоеванию кошачьего доверия, Кузнечик всюду следовал за фриковатыми Эвансом и Риддлом. Гарри смеялся: что это был просто-напросто их кот, никто так и не додумался.       Порой тайными гостями амбара становились не только они. Как-то раз, прячась в узком кармане под крышей, где пахло нагретым солнцем деревом, недавно скошенной и оставленной сохнуть травой и немного мышиным помётом, они услышали скрип двери. Притихнув, глянули вниз, хотя по стуку деревянной ноги и так стало ясно, что то был старик Гарет. Вместе с ним порог амбара перешагнули приторный сладко-спиртовой аромат духов, женский смех и цокот каблуков — раскрасневшаяся Марта, не злая, как обычно, а хихикающая, словно девчонка. Высунув нос из своего укрытия, Гарри круглыми глазами наблюдал, как старик Гарет припадал ртом к её шее, уже не защищённой бронёй из мелких пуговиц, шелестел юбками, жадно лапая белые бёдра, а после, нагнув девицу над стогом сена и покопавшись в собственных штанах, навалился на неё, сорвав с губ стон — то ли боли, то ли наслаждения. То был первый раз, когда Гарри увидел женскую грудь — та вывалилась из растерзанного платья Марты — и стал невольным наблюдателем чего-то интимного. Не сразу он заметил, что Том рядом с ним окаменел, но краем глаза приметив его стеклянный взгляд, вдруг с ужасом подумал: вспоминал ли друг тот, свой… случай? Оттащив Тома от края крыши вглубь кармана, Гарри держал свои вдруг вспотевшие ладони у него на плечах, с замиранием сердца слушая доносившиеся снизу шлепки и вздохи и желая закрыть другу уши руками, пока спустя пару минут после короткого вскрика старика Гарета всё не прекратилось. Снова зашелестели юбки, захихикала Марта и застучала деревянная нога капрала, но Гарри отпустил Тома, лишь когда скрипнула дверь, с ужасом понимая, что то, чему они оказались свидетелями, свернулось тугим горячим клубком где-то в самом низу его живота.       О том, что случилось в амбаре, и о том, что ощутили тогда Гарри и Том, они не говорили даже друг с другом, но после того случая Гарри начал замечать и другое: щипки за бока и нежные места, которыми старик Гарет одаривал не только Марту, но и Лотти, или один и тот же приторный шлейф духов у всех них, включая даже миссис Коул, или растрёпанный вид посреди бела дня, который если застанешь, тут же получишь трёпку за ухо и выговор за неаккуратно заправленную постель.       После того случая и амбара стало мало. Границы фермы начали давить, и Гарри с Томом рискнули выйти за них, а там, оказалось, их ждала целая маленькая жизнь. Сельская местность, да и сам Уэльс разительно отличались от всего, что Гарри видел. Здесь не было серых многоэтажных сот, что люди звали домами, не было шума автомобилей, к которому настолько привыкаешь, что после этого чистая тишина кажется оглушительной и агрессивной, не было постоянной спешки и давки — только тихие текучие послеполуденные часы, малахитовые холмы, полевые цветы, словно разноцветные мазки акварелью, белёсая дымка одуванчикового пуха, кремовые точки овец, прячущихся в высокой траве, бликующая лента мелкой речушки, где-то вдалеке — отливающий металлом сланец скал, тёмно-изумрудные сосны и дубы, а ввысь по скалистой тропе — посеревшая зелень и охра неказистых горных кустарников и деревцев.       Июнь здесь был таким сладким, что, даже просыпаясь на полу, Гарри ощущал на губах приторность персиков, которые им давали по субботам, или прогорклую кислоту грейпфрута (его выдавали по средам), или поцелуи солнца, которые то украдкой подсовывало ему через незанавешенные окна, или колючую щекотку высокой травы, хотя он и из-под простыни-то ещё не успел выбраться — это его тело хранило воспоминания.       На всю жизнь Гарри запомнил и то, как шёл здесь дождь: и его свежий зелёный вкус, и мгновенно чернеющее небо, нависающее над вековыми скалами и заставляющее даже их — что уж говорить о каких-то мальчишках! — казаться маленькими и незначительными, и ветвистые жемчужные вспышки молний, которые мгновением позже догоняли раскаты грома, отдающиеся эхом в каждой косточке тела, и как немедленно промокали насквозь покатые холмы, заставляя оскальзываться и падать, собирая шишки и травинки в волосах и одежде.       В непогодливые дни Гарри и Том предпочитали оставаться на ферме — чаще всего забирались в амбар, чтобы не проводить часы в компании других мальчишек, но однажды, пойманные миссис Коул на попытке сбежать, не нашли выхода лучше, чем обследовать сам дом. На кухне нашли заначку полыни и дамианы — старик Гарет каждую ночь курил их перед сном, чтобы избавиться от головной боли и кошмаров, — и коллекцию охотничьих ножей. Мельком заглянув в комнаты матроны и нянечек, пока те их не прогнали, и впрямь заметили на прикроватной тумбочке у каждой из них одинаковый флакончик духов. Ящики комода в гостиной, где все они, бывало, собирались по вечерам послушать старика Гарета, были заперты на ключ — может, предосторожность от воришек, коих было достаточно (несколько парней уже красовались ожогами на ладонях — и не потому, что нечаянно ухватились за котелки с супом или рагу голыми руками), а может, и впрямь что-то тайное.       Но главной находкой Гарри и Тома стал чердак — крошечное, насквозь пропыленное помещение, знатно погрызенное термитами. Единственное грязное окно давным-давно заклинило, щеколда заржавела настолько, что засов и основание стали одним целым. И чего там только не было! Страшная кукла и сдувшийся мяч, свинья-копилка, из которой удалось выудить пару старых центов с изображением королевы Виктории на обратной стороне, шкатулка с одинокой ниткой жемчуга внутри, расшитые бисером туфли с изношенными каблуками — даже старая детская кроватка и крошечный гардероб, в котором одиноко висело изрядно поеденное молью платье в сине-зелёную клетку.       Конечно же, там было много книг, отчего глаза Тома жадно загорелись желанием. Под мерный перестук дождя — крыша была прямо над ними; сначала казалось, что капли ударяют прямо по голове, но со временем Гарри даже начал слышать в голосе природы своеобразный музыкальный мотив — они, задержав дыхание, перелистывали страницы. От сырости и затхлости многие книги были измучены плесенью и жучками, а некоторые и вовсе рассыпались в руках. Среди жёлтых страниц нередко встречались засушенные цветы: синие незабудки и ромашки, от прикосновения тут же осыпавшиеся лепестками тоньше бумажного листа, фиолетово-белые магнолии наподобие тех, что росли в саду. Были там, среди страниц, и детские рисунки углём, подписанные детским же скачущим почерком: «Ффион, 5 лет», «Ффион, 6 лет», «Ффион, 7 лет». Самые поздние из них были подписаны уже более твёрдой рукой: «Ффион, 8 лет».       Те немногие книги, что более-менее сохранились, Том тут же прибрал себе. Их было немного — в основном, детское и сказочное — как раз то, что он любил: что-то про короля Артура, Мерлина, рыцаря Гавейна. Гарри был приятно удивлён, обнаружив «Сказки старой Англии» Редьярда Киплинга — книжку, знакомую ему ещё с маггловской начальной школы, которую он посещал — или только посетит через пятьдесят лет? — в Литтл-Уингинге.       Нередко Том читал ему вслух — положив голову другу на плечо, Гарри про себя фыркал, что он даже пахнуть стал, как эти книги: пылью и приторной сладостью старости, — но порой его посещали мысли, которыми он не спешил делиться с Гарри. Как-то раз он провёл несколько вечеров, уставившись в «Сказки старой Англии» и даже ни разу не перевернув страницу, а в другой попросил у старика Гарета карту местности, которой у того не оказалось. Заметив понурость Тома и, видимо, сжалившись, тот со вздохом набросал схему округи от руки.       С чердака они вылезали, когда переставал дождь и земля, очистившись и напитавшись влагой, пахла сытостью и плодородием. Конец их третьей недели на ферме был одним из таких дней. Заперев на ночь скот и погасив фонари, старик Гарет собрал всех в гостиной для очередной истории. В густой темноте, лишь едва разгоняемой парой керосиновых ламп — окна были завешены плотными чёрными шторами, чтобы наружу не просачивался свет, который мог бы привлечь немцев, а камин не зажигали принципиально: лето выдалось и без того жарким и душным, — мальчишки и девчонки из приюта Вула ютились, прижавшись боками друг к другу и подтянув к груди колени. Рассказывал старик Гарет почти всегда одно и то же — про то, как воевал в Африке. Жёлтый огонёк лампы в такие моменты каким-то волшебным образом неизменно падал на две медали за военную службу, которые капрал всегда носил на груди. Как-то раз он позволил рассмотреть их вблизи. Медали сверкали серебром, будто старик еженощно полировал их перед сном; на одной была изображена королева Виктория, в последние годы правления которой буры и подняли восстание, на другой — король Эдуард, её сын, который это восстание подавил (он же, если верить Гарету, лично вручил ему столь высокую награду). На другой стороне была отчеканена красавица Британия, древняя богиня-покровительница Королевства, — точно такая же, какая красовалась на пятидесятипенсовой монете.       После третьего рассказа о том, как старик Гарет потерял ногу при взятии Йоханнесбурга, такие вечера начали нагонять на Гарри сонливость. Ранние подъёмы и насыщенные красками, запахами, вкусами, ощущениями и эмоциями дни давали о себе знать, так что даже попытки Билли Стаббса и его парней напугать девчонок — обычно они скребли ногтями по полу или пускали по стенам сложенные из пальцев жуткие тени — и визг последних нисколько не бодрили. Единственное, ради чего он терпел духоту и боролся со сном — песни, которые старик Гарет, сам себе аккомпанируя на высокой старой арфе, заводил в те вечера, когда пропускал стакан-другой портвейна.       Они всегда были разные и отчего-то безумно Гарри нравились. Вот и теперь, докурив самокрутку из полыни и дамианы, старик задумчиво перебрал струны. Пролившаяся мелодия и слова показались Гарри смутно знакомыми, словно подзабытое далёкое воспоминание. Подавшись вперёд, он с неосознанно начал кивать в такт.       

В родном Бирмингеме есть один дом,       В том доме солнце встаёт.       Он многим несчастным гибель принёс,       И — Бог мой! — мне принесёт!

      

Мне мама в дорогу пошила джинсу,       Чтоб легче по свету бродить.       Отец мой — известный кутила и вор,       И лучше вам с ним не шутить.

      

Что нужно идущим на дело парням?       Лишь кейс да взведённый курок.       Отец каждый вечер был резок и пьян,       В одной руке кольт, в другой — грог.

      

О, мать, расскажи своим детям,       Куда их мой путь приведёт.       Пройдёт их жизнь в грехах и слезах       В том доме, где солнце встаёт.

      

Одной ногой на платформе,       Другой — на подножке стою,       Опять возвращаюсь я в Бирмингем,       Тюремные цепи тяну.

      

В родном Бирмингеме есть один дом,       В том доме солнце встаёт.       Он многим несчастным гибель принёс,       И — Бог мой! — мне тоже несёт!

      Через всю гостиную — миссис Коул словно специально посадила их как можно дальше друг от друга — Гарри попытался поймать взгляд друга. Он надеялся увидеть улыбку или заметить лёгкое покачивание головой, но Том всегда вёл себя отстранённо, будто ему всё это — такие вечера, истории старика Гарета, музыка — не доставляло ни капли удовольствия. Конечно Гарри знал, что это не так. Знал, что Том специально сдерживал себя, дабы не выставлять на чужое обозрение чувства, расцветавшие в его сердце или, наоборот, мучившие душу, и длилось это не три недели и не пару летних месяцев, а целые годы. И спустя годы постоянного самоконтроля он уже просто разучился вести себя иначе — если когда-то и вовсе умел.       Наконец Том взглянул на него. Когда Гарри пальцами показал пресловутый кольт (понятия не имея, как тот выглядит, и зная лишь, что это какой-то пистолет) и указал сначала на него, а потом на себя — мол, представь, что эта песня про нас с тобой, он даже приподнял в едва заметной улыбке уголки губ.       Спустя час после того, как миссис Коул безапелляционно заявила, что пора по постелям, Гарри в кромешной тьме ворочался на тонком тюфяке. Кругом сопели и похрапывали мальчишки разных возрастов, дурачку Неду Бо снилось что-то неприятное, судя по тому, как жалобно он временами поскуливал. У Гарри же в крови всё ещё пела музыка, не давая ни шанса уснуть. Или в том была виновата духота забитой битком комнаты. Вот бы ухнуть с головой в свежие объятия звёздной темноты! Вот бы напиться сладкого ночного воздуха!       Протянув руку к соседнему матрасу, он на ощупь отыскал прохладную даже в такой жаре ладонь Тома. Сжал. Почувствовав ответное пожатие, улыбнулся.       — С-П-И-Ш-Ь? — вывел торопливо.       — Н-Е-Т.       — И-Д-Ё-М В С-А-Д. К-О-Е-Ч-Т-О Т-Е-Б-Е П-О-К-А-Ж-У.       Без лишних вопросов выскользнув из-под простыней, прямо в чём были — в пижамах и босые, чтобы создавать меньше шума, — они огибали раскинутые на полу руки, ноги и головы, на носочках пробираясь к двери. В какой-то момент снова захныкал Нед Бо и сердце Гарри нырнуло в пятки, но остальные парни по-прежнему спали, и они смогли без приключений выскользнуть из спальни.       В доме царила кромешная темнота, в гостиной на первом этаже протяжно ухали старые часы. Все уже давным-давно видели седьмой сон, но иррациональный страх напороться на миссис Коул или одну из нянечек прибавил громкости бегу крови в жилах, и та теперь стучала в самых ушах. Несмотря на опасения и разыгравшееся воображение, подкидывавшее в голову картинки, будто где-то протяжно стонет скрипучими пружинами кровать и кто-то то и дело томно вздыхает, выбраться из дома удалось без приключений. Пальцами ног зарывшись в мокрую траву — старик Гарет уже несколько дней обещал скосить газон — и шушукаясь, Гарри и Том наперегонки бросились в сад.       — Иди сюда, — поманил Гарри, ловко забираясь на дуб.       Босыми ступнями сделать это оказалось легче лёгкого. Прочно устроившись на мощных ветвях, скрытые густой кроной, они отпили воздуха. Жадные до его терпкости, сделали ещё глоток.       — Я покажу тебе кое-что, — снова предложил Гарри, уцепившись за ветку над головой. — Жди здесь.       Он карабкался всё выше и выше, пока не достиг верхушки соседней сливы. Пришлось поднапрячь зрение, чтобы в ночи заново отыскать то, что приметил ещё днём. Выбросив вперёд руку, держась за ветку дуба лишь номинально — если упадёт, даже этот гигант ничем ему не поможет, — от усердия даже закусив кончик языка, Гарри вытянулся, словно струна, и, только почувствовав под пальцами упругость плода, подался назад, срывая и его, и несколько нежных ажурных листьев. Спустившись к Тому, он ощутил вибрации его напряжения и неодобрения.       — Вот, — чтобы поскорее задобрить его, Гарри вложил в его ладонь сливу. — Ещё днём заметил. Она самая первая, потому что росла на самой верхушке, прямо под солнцем. Правда, днём она была ещё наполовину недозрелая, так что я перевернул её зелёной стороной кверху, рассчитывал сорвать завтра или послезавтра…       Понять, дозрела ли слива за день, в темноте было никак нельзя, но Гарри надеялся, что зелёная половина хотя бы порозовела. Том покачал головой — Гарри надеялся, что его это хоть немножко порадовало, — и погрузил пальцы в мякоть, разрывая плод надвое. Выковыряв косточку, облизал её вместе с липкими пальцами, после чего протянул половинку сливы Гарри. Тот закинул её в рот целиком.       — Кислая, — передёрнув плечами и сощурившись, поёжился он.       — Недозрелая же, — кивнул Том, но поспешил добавить, кончиком языка обведя губы: — Но и так вкусная.       — Не ври, — фыркнул Гарри, слегка толкнув его в плечо.       — Не вру.       По сравнению с жарой, что царила здесь днём, ночь действительно окутывала блаженной прохладой, но отчего-то Гарри даже сейчас бросало в жар. Откинув голову, среди покачивающихся ветвей дуба он уловил проблеск прояснившегося звёздного неба. Пели кузнечики и цикады, а в голове всё ещё играли отзвуки баллады старика Гарета, в такт которым он постукивал по коленке. Какой-то жук тронул его щёку, и Гарри легко его смахнул.       — Я выучил стих, — вдруг сказал Том, заставив его вздрогнуть. — Из одной из чердачных книг. Послушаешь?       — Конечно.       Том долго не начинал, словно забыл первую строчку или передумал, а потому его вдруг раздавшиеся слова своей взрослостью и фатальностью заглушили все другие звуки.

      Один из тысячи, рёк Соломон,       Будет тебе ближе брата.       И полжизни не жаль — того стоит он, —       Чтоб найти его хоть когда-то.       Девятьсот девяносто девять себя       Подстрахуют мнением света,       Но Тысячный будет стоять за тебя       Ненавидимый всеми за это.

Ни обеты, ни просьбы или обряд       Находку одобрить не вправе.       Девятьсот девяносто девять твердят       О лице, делах или славе.       Но если того одного смог добыть —       Не ищи подтверждений нигде;       Ибо Тысячный будет тонуть или плыть       С тобою в любой воде.

      

Для друга карман его наперёд       Открыт, как и твой — без спора,       О займе намёка не проскользнёт       И в шутку среди разговора.       Девятьсот девяносто девять успех       По прибыткам твоим рассчитают,       Но ты знаешь, что Тысячный стоит их всех —       Он в сердце твоём читает.

И грех, и правда его — твои,       По чину или без чина.       Его дела защищай, как свои,       По этой одной причине.       Девятьсот девяносто девять стыда       И насмешек не смогут стерпеть,       Но Тысячный будет рядом всегда,       До эшафота — и впредь!

      Том замолчал, шумно вобрав ртом воздух, будто последнее дыхание отдал, чтобы поделиться с Гарри этим признанием. Гарри же не хватало воздуха по другой причине — поток нелепых слов благодарности, признательности и привязанности спазмом сжал его горло. Всё это казалось глупым, мелким — Том подарил их дружбе целое стихотворение, и пусть он его написал не сам, Гарри знал, что каждое слово он пропустил через себя и прожил так, будто эта история принадлежала им двоим. Как же всё-таки удивительно и странно, что кто-то будто уже заранее знал, чем они станут друг для друга. Или их дружба — вовсе не такая уж и редкость?       Положив ладонь Тому на шею — и не удержавшись от того, чтобы накрутить на палец вьющееся колечко волос, — Гарри прижался лбом к его лбу и выдохнул:       — Ты тоже мой Тысячный, Том.       На востоке начинал теплиться рассвет, в ветвях дуба над их головами закопошились птицы, пока что ещё изредка обмениваясь парой нот. Нужно было возвращаться в постели, пока Лотти и Марта не проснулись, чтобы состряпать завтрак, но Гарри хотелось продлить мгновение ещё хотя бы немножко.       — Здесь не так уж и плохо, да? — спросил он, щурясь на нежно-розовый восход.       — Да, — в кои-то веки просто согласился Том.       На цыпочках они пробрались обратно в дом, а оттуда — на второй этаж, где нос к носу столкнулись со стариком Гаретом, выходящим из комнаты миссис Коул. Приложив палец к губам — то ли наказывая хранить его тайну, то ли обещая сохранить их секрет, — тот подмигнул и бодрым шагом направился прочь, оставляя после себя терпкий шлейф сладкого парфюма.       Как следует обдумать, что он ночью делал в спальне матроны, не удалось: где-то на этаже скрипнула дверь, и они вихрем влетели в мальчишескую спальню. Минутой позже кто-то заглянул внутрь, но увидел лишь, что Гарри и Том, как и должно, спят на своих тюфяках, размеренно дыша. Единственная улика, которая могла их выдать — мокрые от росы ступни, — была надёжно спрятана под простынями.