Руины в цвету

Howling ghosts, they reappear In mountains that are stacked with fear But you’re a King and I’m a Lionheart And in the sea that’s painted black Creatures lurk below the deck But you’re a King and I’m a Lionheart And as the world comes to an end I’ll be here to hold your hand ‘cause You’re my King and I’m your Lionheart

(Воющие призраки встают на нашем пути В горах, что полны страха, Но ты — Король, а я — Львиное Сердце. В море, выкрашенном в чёрный, Под палубой притаились чудовища, Но ты — Король, а я — Львиное Сердце. И покуда миру снова грозит конец, Я здесь, чтобы держать тебя за руку, Ведь ты — мой Король, а я — твоё Львиное Сердце.)

Of Monsters and Men — King And Lionheart

      Том запрокинул голову и, щурясь от щекотных прикосновений горячего солнца, прислонил ладонь козырьком ко лбу. Издали, с безопасного отдаления огороженной белым забором фермы, Ир-Уитва — самая высокая гора Уэльса, если верить подписи на нарисованной стариком Гаретом карте, — казалась почти игрушечной, теперь же она возвышалась над ними настоящим гигантом. С запада, откуда они подошли, тропа была самой безопасной — пологой и травянистой, но на севере и востоке, предупреждал старик, на милю раскидывались крутые скалистые хребты — костяные шипы И-Драйг Гоха, Красного дракона, забывшегося мирным сном и копящего мощь для того дня, когда Уэльсу вновь потребуется защитник.       С вершины Ир-Уитвы, обещал старик, открывался вид на все Британские острова. В ясные дни, каким как раз выдался этот, оттуда можно было увидеть Ирландию и остров Мэн, Англию и Шотландию. Смогли бы они увидеть Хогвартс? Вряд ли успеют — они вышли на рассвете, ещё когда простыни, вывешенные после вечерней стирки, отдавали влажностью и прохладой, и только-только добрались до подножия, а время уже близилось к обеду. Обратный путь под нещадно палящим солнцем сулил быть ничуть не легче, и Том беспокоился, получится ли и вовсе отыскать хотя бы то, за чем явились.       — Держи, — Гарри сунул ему в руки флягу с водой — сам он уже напился вдоволь, да так что измочил весь ворот, — и вгрызся зубами в яблоко, с полдюжины которых они нарвали в саду перед выходом. — Думаешь, найдём?       Том сделал большой глоток и, утерев губы ладонью, пожал плечами.       — Оно не должно быть слишком высоко.       Восхождение оказалось тяжелее, чем они предполагали. Пот градом катился по лбу, застилая Тому глаза. Несколько раз они даже умудрились свернуть не туда, несмотря на то, что тропинка была одна-единственная. В какой-то момент Том начал грешить на людей-полуэльфов, что охраняли свою территорию. Эту легенду им тоже в один из вечеров рассказывал старик Гарет — как когда-то давно юноша полюбил фею озера, и та согласилась выйти за него замуж при условии, что в их доме никогда не заведётся ни пылинки железа. Юноша дал обещание, счастливо прожили они несколько лет, обзавелись хозяйством и детьми, и на годовщину он решил сковать жене в подарок кольцо — да вот только минувший год выдался неурожайным, серебра удалось купить лишь чуть, да и решил он сплавить его с толикой железа, думая, что никто и не узнает. Вот только, как надела его жена-фея кольцо на пальчик, так и сгорела заживо, проклиная его и весь его род. Обратились их дети противными полуэльфами, утратили всё человеческое и с тех самых пор бродили вокруг озёр в поисках матери, что прокляла их, вымаливая милость тем, что сбрасывали с горы каждого, у кого при себе была хоть унция железа. Том во все эти глупости не верил. По большей части, по крайней мере.       Задумавшись о людях-полуэльфах и прикидывая, так ли ценна фляга с водой, он и не заметил, как шедший чуть впереди Гарри остановился, из-за чего врезался ему в спину.       — Эй! — недовольно шикнул Том, но Гарри даже не обратил на него внимания.       — Это оно? — вместо того, спросил он.       Уэльс не просто так считался краем озёр — вон, сколько легенд с ними связано. Многие были размером с большую лужу, другие славились великими сражениями, третьи за сотни лет измельчали, но другого такого, как Ллин Ллидау, во всём мире больше было не сыскать.       Ллин Ллидау — или озеро Повелительницы, как его называли в простонародье, — притаилось среди покрытых малахитовой зеленью скал, крепко стиснувших его со всех сторон. Именно из его вод некогда восстала Владычица Озера, чтобы даровать королю Артуру великий Экскалибур. Сюда же, согласно легенде, Бедивер, последний рыцарь Круглого стола, по просьбе смертельно раненого Артура вернул меч — правда, только со второго раза, поначалу попытавшись прибрать Экскалибур к рукам. Несмотря на агонию близящейся смерти, Артур раскусил ложь Бедивера, успокоившись и упокоившись навек лишь тогда, когда тот явился снова, поклявшись, что возвратил меч в озеро, из глубин которого поднялась рука и поймала клинок прежде, чем тот разбил зеркальную гладь. Старик Гарет верил, что на дне озера скрывался город Канит Гертаф, где жили в ожидании часа, когда миру понадобится их помощь, старые короли Уэльса, а среди них и Артур с его верными рыцарями. Том десятки раз представлял этот момент — как они наконец окажутся здесь и как вдруг оживёт дюжина легенд, которые он вычитал в чердачных книжках и которыми завалил Гарри, как всегда выслушавшего его с неподдельным интересом и чуткостью. Всё и впрямь было так, и теперь торжественность момента комом застряла у него в горле.       — Такой синевы днём с огнём не сыщешь! — восхищённо выдохнул Гарри, озвучивая его мысли и двигаясь вперёд. Бросив сумку с немногочисленными припасами и на ходу скидывая осточертевшие ботинки, он подхватил невесть откуда выуженную палку, о колено переломил её надвое, половину бросил Тому, а другую вскинул наподобие меча. — Сражайся, подлый Бедивер! Твоя ложь раскрыта! Ты украл Экскалибур — меч королей!       Том ловко перехватил в воздухе свой «меч» и нанёс первый удар.       — Вы ошибаетесь, сир! — крикнул он, усмехнувшись. — Не Бедивер я вовсе, а сам король Артур, восставший для защиты королевства! Враг у ворот, и нам, брат мой, должно объединиться перед лицом смертельной опасности!       Лениво отбив его выпад, Гарри фыркнул.       — Артур? Высоко метишь!       — Я не был рождён для меньшего! Назовись и ты, сир!       Гарри снова фыркнул.       — Я Мерлин, раз на то пошло! — вывернувшись так, что оказался у Тома за спиной, он ткнул своим «мечом» ему между рёбер.       — Удар в спину! — взвыл Том-Артур, крутанувшись на месте. — Вероломный предатель! Некогда ты был моим другом, что годы сотворили с тобой?!       Вонзив «меч» Гарри-Мерлину под колено, Том-Артур повалил его с ног, нависнув сверху.       — Предупреждаю, — занеся оружие над лежащим врагом, некогда бывшим другом, торжественно произнёс он. — Меня учили убивать с рождения. Самое время начать молить о пощаде.       — Вау, — выдохнул Гарри-Мерлин. — А как долго тебя учили быть высокомерным выскочкой?       — Ты не можешь со мной так разговаривать! — оскорбился Том-Артур, приблизив острие своего «меча» к груди соперника.       — Простите, — фыркнул тот. — Как давно тебя учили быть высокомерным выскочкой, милорд?       В следующий миг Том ощутил, как земля уходит из-под ног. Схватив за щиколотку, Гарри опрокинул его на спину и навалился сверху, начав щекотать без разбора. Кубарем из рук и ног они покатились со склона, собирая мелкие камни, царапины и шишки. Заливаясь хохотом, Том силился глотнуть воздуха, но в его груди не было ни дюйма свободного — всё было занято сладкой радостью от того, насколько живым он чувствовал себя на этом клочке изумрудно-лазурной земли.       — Я сдаюсь, — из последних сил прохрипел он. — Сдаюсь, пощади!       Тяжело дыша, Гарри навис над ним, широко улыбающийся и сияющий. Тому казалось, он тонет: снизу вода оплела его по рукам и ногам — склон вынес их к самой кромке озера, — сверху, словно водоворот, его затягивал прозрачно-зелёный, как река, взгляд Гарри.       — Я вспомнил тебя, — тихо молвил тот, всё ещё играя роль. — Я знал тебя тысячу лет назад и тысячу лет тебя ждал. Ты — мой король.       — Верно, — кивнув, прохрипел Том, больше не чувствуя эфемерной грани между игрой и реальностью. — А ты — моё львиное сердце.       Смеясь, Гарри вскочил на ноги и помог подняться ему. Озёрная вода, прозрачная и прохладная даже в такую жару, была им по щиколотку и давным-давно измочила Тому все ботинки. Выбравшись на берег, он стянул обувь и, бросив её сушиться на солнце, устало повалился на траву, чтобы перевести дыхание. Гарри тем временем уже стягивал с себя промокшую одежду, очевидно намереваясь смыть с себя пот и зной июльского полдня.       — Том, иди сюда! — замахал он, уже стоя по колено в воде.       Том мотнул головой. Плавать он не умел — не представилось в его жизни возможности научиться, а позориться, особенно перед Гарри, не было никакого желания. Вслух он этого, конечно же, не озвучил. Издали наблюдая за тоже не слишком-то умелыми попытками Гарри покорить мирную рябь, Том не замечал, как постепенно всё ближе оказывается к каёмке озера. Вода ластилась к его ногам, пальцы задумчиво перебирали мелкие прибрежные камешки.       Гарри вышел из озера весь синий и дрожащий. Отряхнувшись, как собака, окатил Тома дождём из брызг и упал рядом, прижавшись к его нагретому солнцем боку.       — Ты должен хоть раз искупаться! — радостно проклацал он зубами, вытираясь отчасти своей рубашкой, отчасти — о рубашку Тома. Полотенец они, конечно же, не взяли. Предусмотрительность не была их сильной стороной. — Вода отпадная!       «Отпадная». Том фыркнул. Это явно было чем-то из девяностых.       — Воздержусь, — сдержанно ответил он, чуть отстранившись в тщетной попытке спасти хоть клочок одежды от неминуемого промокания.       — Ты сам уговаривал меня сюда прийти!       — Да ведь тебя и уговаривать не пришлось!       — Ну да, и я использую эту возможность по максимуму. И не говори мне, что хотел полюбоваться природой.       — Хотел встретить Владычицу Озера и спросить, не одолжит ли она мне волшебный меч, — съязвил Том.       Гарри закатил глаза.       — Зануда.       Заметно порозовевший, он вновь поднялся, но в этот раз безапелляционно потянул Тома за руку.       — Гарри, ну что ты… — застонал Том, но вдруг оборвал сам себя, когда друг положил руки ему на рубашку. Проворные пальцы ловко расстегнули пуговицы и, крутанув его волчком, высвободили из хрустящих льняных объятий. Поначалу потерявший дар речи, Том вновь обрёл способность говорить, когда Гарри потянулся к пуговице на его брюках. — Прекрати! — вспыхнув до корней волос, воскликнул он, вцепившись другу в запястья и отведя их в сторону. — Это уже чересчур!       — Ну так давай сам, а то как маленький! — фыркнул Гарри, в примирительном жесте подняв руки вверх.       — Да не умею я плавать! — наконец, взорвался Том. — Не умею, ясно? Чего пристал?       Сам не до конца понимая, отчего злится — от собственного уязвимого положения или от вынужденного признания в том, что не умеет такую банальную вещь, как плавать, — он рассерженно засопел и даже почти обиделся, когда брови Гарри взметнулись вверх, а губы сложились в понимающую улыбку. Развернувшись на пятках, Том зашагал вверх по склону, мысленно проклиная всё на свете и в особенности — себя.       — Эй! — Гарри поймал его за руку спустя пару ярдов. — Том, ты чего?       — Смейся дальше! — бросил он через плечо, предприняв тщетную попытку вырваться.       — Так ведь я не смеюсь! — возразил Гарри, оббегая его и становясь лицом к лицу. — Я тоже не ахти какой пловец! Но я могу научить тебя хотя бы этому немногому.       Том искал в его лице насмешку, но находил лишь уязвимую (о чём Гарри наверняка по наивности своей даже не подозревал) открытость и готовность подставить плечо. Впрочем, как и всегда. Рывком спустив холщовые брюки и пинком их отбросив, Том с мрачной решимостью зашагал к озеру.       — В детстве тётя Петуния купила Дадли годовой абонемент на специальные занятия по плаванию, — забалтывал его Гарри, когда они вошли в воду по колено. — Он туда так ни разу и не сходил, и абонемент провалялся без дела, пока не истёк его срок. Однажды я спросил, можно ли мне ходить вместо Дадли, но тётя сказала, что ей некогда возить меня в бассейн дважды в неделю. Сейчас я думаю, что ей просто не хотелось тратить на меня деньги. Наверное, казалось, что уж лучше выбросить их на ветер, чем вложить в такого ненормального, как я. Хотя возможно, что она надеялась, будто, не умей я плавать, рано или поздно утону и сниму с их плеч эту неблагодарную тяжкую ношу — своё содержание.       Том хмурился, даже прохладу воды ощущая лишь отчасти. Его всегда удивляло, как просто Гарри рассказывал о своих совершенно ужасных родственниках. Удивляло и злило. Их детство во многом было схоже, но ведь Том жил в приюте, среди совершенно чужих людей, просто-напросто выполняющих свою работу, а Гарри — в пригородном коттедже, вместе с дядей и тётей, однако разницы будто бы и вовсе не было.       — И как ты научился? — начиная паниковать, спросил он, стоя в воде уже по пояс. Кожа покрылась мурашками то ли от холода, то ли от тревоги, дыхание застряло в горле. Некстати в голову закралась мысль о том, что вот сейчас чья-то мифическая рука схватит его за лодыжку и утащит в волшебный город к мёртвым королям Уэльса.       — В начальной школе Литтл-Уингинга пару раз в триместр на занятиях физкультуры нас водили в бассейн. Долго не получалось, хлебал галлоны хлорированной воды, но в конце концов понял, что нужно не бороться с водой, а стать её частью.       Вода доходила им до груди. Том почувствовал ладонь Гарри у себя на лопатках, и вопрос «Готов?» совершенно застал его врасплох.       — Облокотись на мою руку, — инструктировал его Гарри. — Двигай руками вот так, плавно, но сильно.       Душа страх, Том в последний раз вцепился пальцами в песок и мелкие камушки, будто они были последней ниточкой, связывающей его с землёй, но те предательски ушли из-под ног. Запаниковав, он потерял равновесие и соскользнул с предплечья Гарри, на которое опирался. Погрузившись в воду, вскрикнул, порядочно глотнул воды. Думая, что тонет, закричал, что осталось мочи. Тут же рука Гарри снова подхватила его под мышки, а озеро, словно не желая больше иметь с ним дел, вытолкнуло на поверхность.       — Да держу я тебя, — легко засмеялся Гарри. — Не верещи, как девчонка, а то Красный дракон подумает, что Уэльсу грозит опасность и уже пора просыпаться.       Забарахтавшись сильнее и злее, Том снова хлебнул воды.       — Я держу тебя, — повторил Гарри, на этот раз серьёзно. — Всегда здесь, чтобы тебя поймать и вытащить. Из воды… да откуда угодно.       И Том вспомнил, как друг и впрямь не раз возвращал его оттуда, откуда, казалось, не было выхода: переулок в Лютном, тёмные ночи, полные кошмаров, омуты страха. С трудом, но постепенно ему всё же удалось расслабиться. Руки Гарри под ним, твёрдые и уверенные, заставляли Тома верить в него… и в себя.       Когда уставшие они лежали на берегу, растирая замёрзшие конечности и хвастаясь друг другу сморщенными пальцами, Том вдруг поймал себя на мысли, что безотчётно счастлив. Находясь в этом отдалённом мирке без надоедливых взрослых и ограниченных магглов, которые заставляли его самому себе в их обществе казаться ограниченным, чувствуя, как капли скатываются вдоль шеи по лопаткам, украдкой наблюдая за вытянувшимся рядышком Гарри, чью кожу безжалостное сельское солнце превратило в литое золото и в чьих волосах прятались, вплоть до ночи, пока он не вытряхнет их на подушку, солнечные зайчики, он силился разгадать странное, незнакомое ощущение — тугой ком, что ворочался в самом низу живота — сладкий, будто мёд, и горячий, как уголёк. Но что было особенно странно, неудобно и стыдно, тело Тома реагировало на этот ком так, как никогда ни на что другое прежде. Подтянув колени к груди, чтобы унять или хотя бы скрыть внезапно ставшую очевидной неловкость, чувствуя, как снова краснеет до кончиков ушей, он устремил взгляд на озеро, вдоль берега которого в плывущей дымке приближающегося вечера застрекотали и заблестели мириады стрекоз.       — Пора возвращаться, — откашлялся он, поднимаясь так, чтобы оказаться спиной к Гарри. — Скоро начнёт вечереть.       Сырая одежда противно липла к телу, ни капли не скрывая возникшую неловкость, и Том забрал у Гарри сумку, объяснив это тем, что настала его очередь тащить припасы, на деле же просто-напросто используя её в качестве прикрытия.       Обратно шли босиком: Том потому, что ботинки насквозь вымокли и хлюпали, Гарри — из солидарности. Ир-Уитва за их спинами становилась всё меньше и меньше, впереди расстилались привычные безбрежные дикие луга. Сорвав цветок, затем другой, третий, Гарри ловко сплетал стебли между собой, счастливо напевая себе под нос:       

Придёт отважный Воин,       Могучий меч несёт,       Город ваш сравнит с землёй,       Не оставит ни камня в нём!       О лэй, о лай, о лэй, о лорд!

      — Ну же, Том, давай, ты же её знаешь! — в какой-то момент ткнул он его локтем в рёбра.       Ещё бы Том не знал, то была очередная песня старика Гарета — одна из многих, которые Гарри особенно любил, а из-за прилипчивого весёлого напева постоянно тихонько мурлыкал или мычал, не отдавая себе отчёта. В глубине души Тому тоже нравились эти старые народные мотивы, передававшиеся из поколения в поколение ещё со времён короля Артура и Мерлина, но, в отличие от друга, он не мог отпустить себя настолько, чтобы поддаться заевшей мелодии, постоянно переживая: вдруг он поёт так, будто медведь на ухо наступил, и даже не подозревает об этом, вдруг кто подслушает и засмеёт, вдруг Гарри скривится — Том тогда вообще больше в жизни рта не посмеет раскрыть!       — Давай же, ну давай! — канючил Гарри, и Том, как всегда, сдался, уныло протянув последние строчки:       

О лэй, о лай, о лэй, о лорд!       Город ваш сравнит с землёй,       Не оставит ни камня в нём!

      Во взгляде Гарри блеснуло довольство. Подпрыгивая, он неистово замахал руками в попытке изобразить то, о чём пелось в балладе:       

Придёт благословенный       Поэт, что словом жжёт,       Песней своею он тебя       Прямо в могилу сведёт!

      Забавно изобразив, будто падает замертво, Гарри вывалил на бок язык и сложил на груди руки. Том прыснул. Значительно повеселев, эхом откликнулся:       

О лэй, о лай, о лэй, о лорд!       Песней своею он тебя       Прямо в могилу сведёт!

      Ослабленный смехом, словно лекарством, ком в животе наконец-то распутался, уголёк потух. Насмешливо-торжественно водрузив ему на голову венок из полевых цветов, Гарри затянул финальный куплет:       

После придёт Правитель,       Увенчан терновым венцом,       Мальчик из рода Давида,       Что елеем помазан на трон!

      

О лэй, о лай, о лэй, о лорд!       Мальчик из рода Давида,       Что елеем помазан на трон!

      Потянувшись к волосам, Том тронул бархатистые лепестки, нащупал мохнатые сердцевинки, гладкие стебли. Гарри уже бежал где-то впереди, заметив скачущего в высокой траве Кузнечика, преданно и верно встречающего их на подходе к ферме. Стянув венок с головы, Том бережно положил его в сумку.       На горизонте крошечной точкой уже маячил дом с зелёными ставнями, хотя ни ставен, ни белого забора ещё не было видно. Сделав привал, чтобы чуть передохнуть, перекусить и насобирать цветов для Лотти, чтобы та тайком пустила их в дом, не выдав миссис Коул, что они вновь гуляли допоздна, Том, чувствуя уже ставшую привычной приятную усталость в ногах, бродил в поисках чего-то особенного.       Издали луга Уэльса — обширные зелёные просторы — казались пёстрым морем самоцветов. Кремово-жёлтых нарциссов тут росло немерено — недаром цветок считался здешним национальным символом. Колокольчики и огонёк-трава были особенно любимы пчёлами, а синие с фиолетовым отливом незабудки всегда красиво смотрелись с золотистым вербейником. Ромашки прятались в раскидистых зарослях дикого барбариса, который начнёт плодоносить к концу сентября — много позже их отъезда в Хогвартс. Мелкие дикие розы — не чета тем, что специально выводились домохозяйками или продавались в Лондоне по фунту за штуку, — несмотря на неказистый вид, пахли лучше любых духов… ну или по крайней мере лучше подаренных стариком Гаретом, которыми уливались миссис Коул, Марта и Лотти.       — Что в этот раз? — привычным вопросом встретил его Гарри, старательно оттаскивая любопытно навострившего уши Кузнечика.       Каждый раз, составляя букет для Лотти, Том старался превзойти сам себя — не потому, что хотел сделать приятное ей, а потому, что Гарри всегда задавал этот самый вопрос. В некотором смысле Тому даже казалось, будто цветы он рвёт для него. Лотти иной раз на букет даже не глядела — ставила в воду и выбрасывала через день, но интерес Гарри был неподдельным, и чтобы удовлетворить его, не ударив в грязь лицом, Тому пришлось разузнать у старика Гарета названия всех здешних цветов.       — Гиацинты, — показал он пухлую охапку кистей с сиреневыми соцветиями. Кузнечик, сунув-таки нос в букет, расчихался. Том протянул Гарри руку. — И вот ещё.       На его раскрытой ладони лежало с полдюжины маленьких ягод — остатки дикой полевой земляники, чудом не склёванные птицами. Глаза Гарри загорелись. Сграбастав ровно три штуки, он блаженно улёгся прямо на землю. Том, махом закинув в рот свою долю, последовал его примеру. Лето расцвело у него во рту всеми своими красками. Нежно укутав, небо раскинулось шёлковым покрывалом, расчерченным кучерявыми белоснежными стежками — хвостами вертолётов, что, возможно, несли бомбы куда-то в Лондон, или Кардифф, или Ливерпуль, но здесь это казалось таким далёким; жизнь тут была тягучей, словно мёд, и сладкой, как те самые ягоды земляники, и Том забывал, что где-то там всё было совершенно иначе.       — Я бы жил так вечно, — лениво сказал Гарри, снова тихонько гудя себе под нос мелодию.       Том вдруг подумал: я тоже. А потом подумал, что нет, всю жизнь так жить он бы не хотел. Он скучал по Хогвартсу, по волшебству, по своей палочке, надёжно спрятанной в чемодане, по учебникам и пыльным стеллажам школьной библиотеки, по лестницам, что были сами себе на уме, по слизеринской гостиной и своей крепкой кровати с балдахином, да даже по безумным квиддичный матчам! Ни на что бы в мире он не променял всё это, даже на такое оторванное от мира сказочное место, как это.       — Я рассказывал тебе легенду о том, как на земле появился первый гиацинт? — вдруг спросил он.       Перекатившись на бок и подперев щеку рукой, Гарри качнул головой. Том прочистил горло — его вдруг бросило в краску от того, что он решил об этом заговорить.       — Когда-то давно в Спарте жил принц по имени Гиацинт, — начал он, с преувеличенным интересом разглядывая смуглеющее небо. — Его красота и благодетель были настолько велики, что ставили на колени десятки людей… и богов. Двое из них боролись за внимание принца — Зефир, божество, повелевающее западными ветрами, и Аполлон, бог солнца и искусств.       Том остановился, молчанием прощупывая почву — греческие мифы порой бывали слишком откровенны и вульгарны, — но исходившие от Гарри волны доносили до него всё то же, что и прежде, — безмятежность и умиротворённость.       — В конце концов, Гиацинт выбрал Аполлона, — продолжил он. — Так сильно любил Аполлон юношу, что бросил свой храм в Дельфах, чтобы целыми днями наслаждаться обществом возлюбленного. В колеснице, запряжённой лебедями, Аполлон прокатил Гиацинта по всем своим священным землям, научил стрелять из лука и играть на лире, посвятил в искусство врачевания и знамений. В один день Аполлон учил Гиацинта метать металлические диски — распространённая греческая забава. Увлёкшись, они затеяли дружеское соревнование. Не рассчитав своей божественной силы, Аполлон метнул диск так яростно, что тот разрезал облака в небе. Вдруг в до того безветренный день подул западный ветер. Так и не переживший оскорбление и затаивший обиду, Зефир сбил диск с курса, и тот ударил Гиацинта в голову, нанеся принцу смертельную рану.       Забывшись в льющихся словах, Том водил рукой по траве, пропуская её меж пальцев, как Аполлон в его воображении пропускал меж пальцев волосы умирающего Гиацинта.       — Аполлон испробовал всё, чтобы исцелить возлюбленного: все травы и снадобья, всю свою божественную силу, даже пытался напоить его амброзией — напитком богов, но всё было напрасно, потому что даже великий бог солнца не может заново спрясть нить, перерезанную Судьбами. Рыдая, Аполлон молил забрать и его жизнь тоже, но бессмертному дорога в смерть была закрыта. Тогда он дал умирающему Гиацинту обещание, что никогда его не забудет и не позволит этого сделать остальному миру, увековечив принца, что попал в милость одному богу, а после пал из-за ревности другого, в своей музыке, искусстве и божественной силе. Золотые слёзы смешались с алой кровью, и из них на том месте, где испустил последний вздох Гиацинт, расцвёл пурпурный цветок, получивший то же имя. То был единственный раз за всю историю мироздания, когда солнце плакало о цветке.       — Такая грустная история, — после долгого молчания хрипло произнёс Гарри.       Том чувствовал ищущий взгляд, блуждающий по его профилю, краем глаза отмечал печальный изгиб бровей.       — Спасибо, — тронул его за руку Гарри, и ладонь его была тёплая, как у солнца, — что рассказал. Ты знаешь, как я это люблю.       Трещали кузнечики и цикады, низко жужжали стрекозы. Глубокая синева неба становилась всё ниже и ближе, словно подступающая волна. Шёлковые цветы, к ночи спешащие закрыть бутоны, жгли пальцы. Отчего-то Тома бросило в жар и стало невыносимо душно. На мгновение ему показалось, будто он забыл, как дышать.       — Пойдём, — поднимаясь, сказал он, втискивая ноги в до сих пор мокрые ботинки. — А то скоро нам никакие цветы не помогут.       Кузнечик скакал впереди, Гарри вприпрыжку следовал за ним, прижимая к груди уже подувядший букет гиацинтов. Отстав на пару шагов, Том пытался распутать тугой ком, что вновь засел в груди, но, попеременно дёргая за ниточки, казалось, только сильнее запутывал сам себя. К тому времени, как они скользнули через чёрный ход на кухню, где Лотти уже раскладывала по тарелкам варёную кукурузу, батат и листья шпината, встретив их недобрым взглядом, смягчившимся, впрочем, как они и ожидали, стоило лишь Гарри протянуть ей охапку цветов, Том всё же сумел выяснить для себя три вещи.       Во-первых, несмотря на то, что он безумно скучал по Хогвартсу и волшебству, здесь и сейчас, в этом моменте, он хотел прожить этот день — да что уж там, все последние недели — заново, снова и снова и ещё раз по новой: купаться в легендарном озере, сражаться на воображаемых мечах, лазать по деревьям, чтобы первым ощутить кислый сок слив и яблок на губах, жить острыми ощущениями от рассвета до заката и быть бесконтрольно диким — и обязательно делить всё это с лучшим другом.       Во-вторых, как никогда ясно Том увидел, что Лотти цветы были совсем не к лицу — слишком бледная она была, что ли, волосы какие-то мышиные, глаза близко посажены, рот узкий и почти безгубый.       А в-третьих, он вдруг осознал: все цветы в этом мире — горные колокольчики, гордые нарциссы, дикие душистые розы, фиолетовые от королевской крови мёртвого принца гиацинты, даже орхидеи в саду… все, абсолютно все они тянулись к солнцу, росли для…       Испугавшись, Том оборвал мысль и похоронил её под чередой обязанностей, на которые сам же, к удивлению Лотти, напросился: накрыл на стол, а после ужина, который проглотил так быстро, что не почувствовал ни сладости молочной кукурузы, ни сводящей зубы кислоты грейпфрута, который им выдали на ужин по случаю среды, перемыл всю посуду. Когда Гарри заметил, что вода, которой он ополаскивал тарелки, была почти кипятком, с удивлением ответил, что этого даже не почувствовал.       Ничем не занятые ночью, мысли упрямо возвращались к тому ощущению, что возникло у него днём на озере, и тому жару, что охватил его вечером… По правде говоря, он всё ещё горел. Быть может, то была какая-то болезнь? Да, наверняка она самая. Оставалось лишь надеяться, что скоро она пройдёт сама собой, ведь лекарства ему достать негде.       Когда Гарри, дотянувшись до его плеча, вывел на ткани его пижамной рубашки «С-А-Д?», Том, сцепив под тонкой подушкой ошпаренные пальцы, сделал вид, что спит, про себя молясь, чтобы высшие силы, если они есть, наконец-то смилостивились над ним и позволили сну унести этот путаный день, который по ощущениям длился бесконечно долго, прочь — туда, где хранились все вещи, о которых он предпочитал не думать.       Забыться беспокойным лихорадочным сном удалось ему только к утру.