Руины в цвету

I stepped on a bird I cried in my boyfriend’s arms to live is to kill

(Я наступила на птицу, Я плакала в объятиях своего парня; Жить — значит убивать.)

Lana Del Rey, Violet Bent Backwards Over the Grass

      Загадочная болезнь продолжала терзать Тома время от времени — то его бросало в жар ни с того ни с сего и внутренности в животе вновь скручивались в узел, то посреди раскалённого дня окатывало холодным потом. Любой недуг был постыдным, но из-за того, как порой реагировало тело, этот казался прямо-таки апогеем срама. Никому обо всём этом он, разумеется, не обмолвился ни словом — не хватало ещё, чтобы миссис Коул сочла его заразным и отправила обратно в Лондон, в один из тифозных бараков или карантинных лагерей, что ютились на окраине города и куда больных отбросов общества ссылали умирать в агонии под предлогом лечения.       Тем временем, иссочившись золотом, словно душистый липовый мёд, подкрался конец июля. Они по-прежнему проводили дни в компании друг друга — пару раз снова поднялись на Ир-Уитву и искупались в Ллин Ллидау, у северного подножья горы в буйных зарослях нежного лилового вереска обнаружили заброшенную старую шахту, настолько глубокую, что кинутый в чернильно-чёрную глубину камень ударился о дно лишь целую вечность спустя, совершенно случайно на полпути к церкви наткнулись на не примеченную до того (вот же странность!) бурную речку, переливающуюся серебром и бронзой от обилия юрких карпов.       Вечер накануне четырнадцатилетия Гарри выдался одним из последних солнечных дней того лета: они вновь сидели на лугу, спрятавшись в до неприличия высокой траве от остального мира. Том возился с найденным пару дней назад на этом самом месте гнездом ужиков, которых почему-то бросила мать, пока Гарри вслух зачитывал отрывки из письма Айви.       — «…пришлось покинуть Сент-Мари-де-ла-Мер. Обстановка здесь напряжённая: повсюду — на стенах домов, на дверях типографий и магазинов, на мантиях волшебников — знак Гриндевальда. Тётя Эглантина жалуется, мол, подобным раболепством свободная Франция на её веку ни разу не была больна. Конечно же, о том, чтобы пересечь границу с маггловским миром, тоже не идёт и речи…»       — Бедные Малфои, — фыркнул Том без капли сочувствия. — Пришлось сократить каникулы во Франции, подумать только, как же они переживут такой удар?       — Не зубоскаль, — ткнул его локтем Гарри и продолжил читать: — «Единственный плюс во всём этом видит только Эффи: сразу по возвращении она “по чистой случайности” — если вы не понимаете сарказм, кавычки стоят здесь не просто так, — напросилась на обед к младшей чете Поттеров именно в тот день, когда у них гостил Флимонт. Уж не знаю, что она подмешала в чай ему — или себе, — но наконец-то спустя полтора года он будто бы обратил на неё внимание (уж по крайней мере, не отказался от её же предложения посетить тестирование новой модели “Чистомёта”, которым занимается один из приятелей отца)...» Ужас, я не летал будто бы целую вечность! — мечтательно вздохнул он, оторвавшись от убористо исписанных строк.       — Всего лишь несколько недель, — поправил Том. — Думаю, я и мои нервы заслужили хотя бы этот малый отдых.       Гарри закатил глаза.       — «В любом случае, я тоже не слишком-то против возвращения в Англию — как раз остаётся время, чтобы заняться просьбой одного хорошего друга…», — последние слова он торопливо протараторил, но внимание Тома привлекло даже не это. Друзей у Айвори было всего полтора, и уж он-то точно ни о чём таком её не просил.       — Что за просьба? — хмурясь, спросил он.       — О чём ты? — неправдоподобно изобразил удивление Гарри. — Понятия не имею.       — Если есть что-то, с чем тебе нужна помощь, ты мог обратиться ко мне… — чуть обиженно затянул Том, но от дальнейшего неприятного разговора их спас Кузнечик. Выпрыгнув из высокой травы, книзл подбежал к хозяину и, донельзя довольный собой, бросил Гарри на колени нечто крошечное и пищащее.       — Спасибо, приятель, — спрятав очередной подарок в ладони и отведя руку за спину, похвалил его тот, ласково потрепав за мохнатым ухом.       Дождавшись, пока счастливый Кузнечик снова унесётся на охоту, Гарри осторожно разжал пальцы и поднёс к носу едва живого, замершего в первозданном животном ужасе мышонка. Свободной рукой порывшись в кармане в поисках специально припасённых на такой случай хлебных шариков, Гарри положил один из них перед мышонком, но тот даже усом не повёл — не спешил выдавать себя за живого на тот случай, если опасность ещё не миновала. Кончиком пальца Гарри осторожно подтолкнул к нему хлеб.       — Ну, давай же.       В конце концов соблазн оказался слишком велик, и, сграбастав в зубы угощение, мышонок юрко спрыгнул с ладони и умчался, махнув на прощание хвостом.       — Надеюсь, Кузнечик никогда не узнает об этом предательстве.       — Когда-нибудь он поймёт, что ты их отпускаешь, и его маленькое злопамятное кошачье сердце будет разбито. Не удивляйся, если однажды утром твои ботинки окажутся сырыми, — фыркнул Том, подставляя пальцы под любопытные языки змеёнышей, пробующих на вкус воздух, приправленный запахом ускользнувшей добычи. — Лучше бы скормили его им.       — Ты их и так перекармливаешь!       Кольцами извиваясь вокруг его пальцев, ужики несвязно шипели, делясь мыслеобразами: сытость, буйство запахов, нагретая солнцем чешуя, человек, который пахнет безопасностью — последнее льстило особенно сильно.       — Я волнуюсь за них, — честно признался он, испытывая необъяснимый трепет. — Что с ними станет, если мать не вернётся в гнездо?       Гарри фыркнул.       — Кажется, они уже считают тебя своей матерью… или… э-э… отцом?       — Смейся сколько угодно, — не сдержавшись, с обидой проворчал Том.       — Я не смеюсь, — в искреннем порыве коснулся его руки Гарри. — Но я вполне уверен, что природа всё предусмотрела. Если ты будешь кормить их пойманными тобой же насекомыми и мышами, они не научатся охотиться и умрут от голода, как только мы вернёмся в Хогвартс.       Нехотя, Том всё-таки вынужден был признать его правоту.       — Хотел бы я, чтобы можно было взять их с собой.       — Я тоже.       — Правда?       — Конечно, — серьёзно кивнул Гарри и тут же шутливо добавил: — С настоящими змеями мы бы стали самыми крутыми слизеринцами во всём Хогвартсе. А теперь папочка пожелает деткам спокойной ночи, потому что пора возвращаться — завтра рано вставать.       — Я не их папочка! — ворчал Том, возвращая ужиков в гнездо в полусопревшей, подгнившей кипе кошеной травы, пока Гарри, смеясь, свистом подзывал к себе Кузнечика. — Мы вернёмся завтра, — пообещал он им, в ответ услышав возбуждённое шипение, полное новых мыслеобразов: пахнущий молоком розовый новорождённый мышонок, настораживающий запах хищника, холодная кожа человека, под которой пульсирует ароматная горячая кровь.       Как и предсказывал Гарри, на следующий день мальчиков подняли ещё до рассвета: в этот раз старик Гарет брал в лес на охоту именно их. От волнения Том полночи не сомкнул глаз, а потому под утро чувствовал себя разбитым и больным — сильнее даже, чем прежде. В молчании, чтобы не разбудить остальных, они оделись и обулись, и на выходе из комнаты, вдруг спохватившись, Том попридержал Гарри за руку.       «С Д-Н-Ё-М Р-О-Ж-Д-Е-Н-И-Я», — торопливо вывел он на предплечье друга, сопроводив начертанные слова беззвучным шевелением губ. Просияв, Гарри, фонтанируя заразительной энергией счастья, пружинистым шагом двинулся по коридору.       Капрала они застали на кухне; тот был в приподнятом настроении — то ли предвкушал грядущую охоту, то ли наслаждался чем бы то он ни делал, пришпилив Лотти к столу своим телом. Заметив их, взрослые тут же вскочили. Старик ловко привёл в порядок штаны и нацепил пояс с прикрепленными к нему ножами и кольцом верёвки. Попунцовевшая Лотти, отвернувшись, поправляла юбку и верхние пуговицы сорочки. Пока Гарри старательно отводил взгляд, Том боролся с желанием изобразить рвотный позыв. Во всей этой ситуации один лишь Кузнечик невозмутимо завтракал, облизывая усы от остатков ежеутренней порции сметаны.       Лотти, с лица которой румянец не схлынул, наверное, даже к тому моменту, как они ушли, собрала их в дорогу — чтобы не напекло голову, набекренила каждому на макушку по проеденной молью кепке с острым козырьком, тело заставила измазать пакостным масляным раствором, сдобренным гвоздикой и ванилью (якобы защита от кишмя кишащих в лесу паразитов), всучила по фляге с водой и узелку, куда заблаговременно впихнула яблоко и пару лепёшек с изюмом, и вставила в передние карманы рубашек по веточке вереска — оберег на удачу. Старик Гарет перед самым выходом снарядил их охотничьими ножами. Ожидая, что им выдали тупое старьё, Том приложил палец к лезвию и ойкнул от неожиданности и боли, когда то в мгновение ока глубоко вспороло кожу.       — Пообожди-ка с этим, малец, — неодобрительно цокнул мужчина. — Острой стороной не в себя тычь, а в зверя иль птицу.       Палец Лотти забинтовала, но не успели они шагнуть и за калитку, как на плотном белом полотне марли начало разрастаться алое пятно. Опасаясь, как бы старик не отправил его обратно, Том сжал ладонь в кулак и поглубже сунул руку в карман.       Он и сам не знал, отчего так сильно желал пойти на охоту со стариком Гаретом. Ножи, одна-единственная винтовка за спиной у капрала, лес — всё это нисколько его не волновало, но зависть, что все остальные парни Вула, эти простейшие, ей-Мерлин, магглы, в чём-то его обошли, вернувшись с настоящей добычей — а Билли Стаббса с Ирвингом и Салливаном старик брал с собой так и вовсе дважды! — глодала его вот уже несколько недель.       День обещал быть пасмурным; с востока, с Ир-Уитвы, тяжёлые облака несли грозу, оттуда же, страшно завывая и трепля одежду, долетали порывы ветра, но старик Гарет ни одной своей морщиной не дал знать, что собирается повернуть назад.       — Славная девка эта ваша Лотти — вон же, как свезло вам с нею, — по пути к лесу говорил он вроде бы и с ними, но больше сам с собой. — Шляпы вам отыскала один Бог знает где, вересковый оберег заготовила, да чтоб отраву для гадов замесить, спозаранку поднялась. Козырьки-то эти ещё, поди-ка вспомни, я в юности нашивал, а вот про вереск легенда местная есть, слыхали иль нет?       Скосив взгляд на качнувшего головой Гарри, старик Гарет довольно хмыкнул — его хлебом не корми, дай рассказать какую-нибудь байку.       — Когда Всевышний создавал эту землю, взглянул он на тоскливые голые склоны холмов, неприступные скалы и бескрайние пустоши и решил, что их надобно чем-то украсить. Ласково просил он поселиться в здешних местах то могучий дуб, то благоуханную золотистую жимолость, то царственную красавицу-розу, да вот только и дуб, и жимолость, и роза — все отказались. Разочарованный, Лорд решил прекратить свои попытки и оставить всё как было, и вдруг его взор упал на скромный низенький кустик с куцыми цветками — это-то и оказался вереск, хотя в ту пору и он был другим. Посмотрел вереск на безжизненные холмы, бедную почву, суровый климат и — согласился, пообещал сделать эти земли прекрасными. Обрадованный, Всевышний решил щедро наградить отважное растение и одарил его силой дуба, ароматом жимолости и сладостью розы. С тех самых пор и по сей день кора вереска крепче, чем кора любого другого кустарника или дерева; масло его нежных цветков добавляют в мыло, свечи и духи, а для пчёл нет на этих просторах ничего желаннее, чем целебный вересковый нектар. Оттого-то, что он такой сильный телом и духом, вереск используют и как оберег от бед и насилия.       Кончив рассказ, старик Гарет закашлялся — лёгкие его от постоянного курения были совсем плохи, но без самокрутки с полынью и дамианой ему становилось ещё хуже. Щёлкнув зажигалкой и глубоко затянувшись, старик бросил на них хитрый взгляд. Гарри, по обыкновению своему предпочитавший слушать, нежели говорить, шагал, заложив большие пальцы за лямки походного мешка; Том, полночи проворочавшийся в предвкушении этого самого дня, теперь зевал, тщетно пытаясь прикрыть сонливость рукой и сморгнуть усталость с тяжелеющих век. Так и не отыскав в их лицах охотных собеседников, старик Гарет, совершенно не обидевшись — наверное, за столько лет, прожитых в одиночестве вдали от целого мира (не считая занудного пастора в единственной на тройку ферм в округе церквушке), он привык разговаривать сам с собой, не получая ответа, — докурил свою траву, прокашлялся и какое-то время спустя затянул песню.       Борясь со сном, Том пытался разобрать мотив и уже было испугался, будто что-то случилось с его мозгом, потому что ни слова он не понял, но в песне, что дошло до него смущающе поздно, ни слова на английском-то и не было. Шепелявые звуки с протяжным присвистом на конце слов — пару раз ему доводилось слышать, как старик Гарет ругается или разговаривает сам с собой на этом языке. Валлийский.       

Pais Dinogad, fraith fraith,       O grwyn balaod ban wraith.       ‘Chwîd, chwîd, chwidogaith.’       Gochanwn, gochenyn’ wythgaith.

      Допевая куплет на валлийском, он затягивал его же на английском — рифма страдала, но она, казалось, и вовсе была не нужна.       

Плащ твой, Диногад, крапчатый, крапчатый,       Сделан из шкурок куницы.       «Свищ! Свищ!» — свистела игла,       Я вшила в него остроумие и отвагу.

      Привлечённый песней, Гарри оживился и трусцой подбежал к мужчине. Склонив голову к плечу, слушал древний, как сами эти земли, напев с каким-то особым прилежанием, с каким не слушал ни одного хогвартского профессора.       

Pan elai dy dad di i helia,       Llath ar ei ysgwydd, llory yn ei law,       Ef gelwi gŵn gogyhwg:       ‘Giff! Gaff! Daly, daly! Dwg, dwg!’       Ef lladdai bysg yng nghorwg       Mal ban lladd llew llywiwg.

      

Всякий раз, когда твой отец идёт на охоту —       Копьё на плече, дубина в руке, —       Он кличет своих шустрых псов:       «Гифф! Гафф! Лови, лови! Принеси, принеси!»       Он разит рыбу из своей лодки,       Как лев разит свою добычу.

      То наверняка была какая-то особая песня для охоты. Том не считал любопытство пороком, но изо всех сил боролся с ним, чтобы не нагнать старика, как цепная собачонка — много чести для какого-то старого маггла. Однако интерес от этого никуда не пропал, и он что было мочи напрягал слух.       

Pan elai dy dad di i fynydd,       Dyddygai ef ben iwrch, pen gwythwch, pen hydd,       Pen grugiar fraith o fynydd,       Pen pysg o Raeadr Derwennydd.       O’r sawl a gyrhaeddai dy dad di â’i gigwain       O wythwch a llewyrn a llwynain       Nid angai oll ni fai oradain!

      

Всякий раз, когда твой отец идёт в горы,       Он приносит косулю, кабана, оленя,       Крапчатого горного тетерева,       Рыбку из вод водопада Дервеннидд.       Никто, в кого целится его копьё,       Будь то лисица, рысь или дикая свинья,       Не может спастись, коли у него нет могучих крыльев!

      Слова кончились, но ещё какое-то время старик Гарет продолжал напевать мелодию себе под нос.       — Когда-то я пел её моей малышке Ффион, — вдруг признался он.       Лицо его впервые за всё время, что Том его знал, сделалось печальным и действительно старым. Мальчики переглянулись; Том был уверен, что подумали они об одном и том же: так вот кому принадлежали все те игрушки и книги с чердака. Внезапная мысль вогнала ему в позвоночник ледяной металлический прут: постоянно пел песни и рассказывал байки капрал не оттого, что так уж сильно любил поболтать, а потому, что в худых чумазых лицах детей Вула видел лицо своей девочки и хотя бы ненадолго мог вообразить, будто поёт и сказит все те истории именно ей.       — Ффион была особенной, — неожиданно он скосил на них проницательный взгляд, — как вы двое.       Они снова переглянулись. Особенной? Как они двое? Неужели старик Гарет знал о…       — Что с ней стало? — отчасти из жалости к мужчине, отчасти из любопытства спросил Гарри.       — Умерла много лет назад, повалилась с дерева, да прямо на лебединую шейку. Ей тогда минуло девятое лето.       Некоторое время они шли в молчании, придавленные разделённой на троих мрачной тайной… хотя, может, старик Гарет рассказывал эту историю всем мальчишкам, которых брал с собой на охоту.       — Красивая песня, — донёсся до Тома голос Гарри, заглядывающегося на того снизу вверх. — Показалась мне знакомой.       Капрал похмыкал, похекал, почесал седую щетину.       — Как, говоришь, твоя фамилия?       — Эванс.       Нагнав их, Том весь обратился в слух.       — Старое валлийское имя, — будто своим ответом Гарри подтвердил его догадку, кивнул старик. — Добротное, славное. Глаза у тебя тоже валлийские, как пить дать. Будь ты рыжим, я бы решил, что ты местный, ну или в худшем случае ирландец.       — Моя мама была рыжая, — к неудовольствию Тома — казалось, ещё чуть-чуть, и друг выложит этому магглу всё подчистую, — продолжал Гарри.       Старик Гарет хохотнул и хлопнул его по плечу.       — Вот видишь — всё и сошлось! Может, матушка пела тебе ту колыбельную, когда ты был мал. Вот здесь, — он постучал Гарри по виску, — мозгом, такое не запоминается. Оно остаётся тут, — приложив руку к его груди, добавил Гарет, — в сердце, что качает нашу древнюю горячую кровь и хранит память предков.       Момент, конечно, был чудный, и речи трогательные, но Том был бы рад, убери старик от его друга свои грязные руки, которыми облапал всех молодых — и не слишком — девок.       — Долго ещё? — громко кашлянув, спросил он мужчину, глянув на того исподлобья.       — Да уж почти на месте, — ухмыльнулся тот, махнув рукой на малахитовый гигант леса впереди.       Первые орешники окружили их и впрямь скоро — плотно и глухо. Приложив палец к губам, старик Гарет обернулся и шикнул на мальчиков, призывая к тишине — будто это они всю дорогу трещали без умолку, раздражённо нахохлился Том.       — Смотрите под ноги, — предостерёг капрал, вмиг посерьёзнев. Не переставая оглядываться, он вслепую потянулся за загодя припасённой верёвкой. — Да поосторожнее с природой здесь, в лесу. Мы пришли не грабить, а принять её добровольный дар и использовать его так полно, как только можно.       Углубившись в чащу, первым делом они расставили заячьи силки. Ну, точнее, расставлял старик, попутно что-то втолковывая Гарри, внимательно наблюдающему за ловкими движениями на вид далеко не таких ловких рук. Том отчего-то чувствовал себя не в своей тарелке. Спина и ладони у него взопрели, на лбу выступила испарина, в голове засела навязчивая мысль, что здесь они были как на ладони перед чем-то неизвестным, первобытным, смертоносным. Он крутил головой, как заведённый, и всё-то ему чудилось неладное: то кусты ежевики странно шелохнутся, то птица резко соскочит с ветки, подняв такой шум, что сердце упадёт в пятки. Один из таких звуков заставил Тома вытащить из-за пояса охотничий нож. Краем уха он слыхал рассказы других парней про примеченные ими следы диких кабанов и медведей, что водились в здешнем лесу.       — Эй-эй-эй, малец, — схватил его за руку старик Гарет, отчего Том подпрыгнул, а его сердце пропустило удар. — Убери нож. Ни к чему доставать его без надобности и злить Зелёную леди, не то она не преминет обрушить на наш дом кару всех стихий.       Златовласая Зелёная леди — очередное мифическое существо, которое почитал старик наравне с феями и Богом, — если и впрямь существовала, до того была к ним благосклонна. Будучи духом природы, она дарила защиту тем домам и фермам, которые с уважением относились к ней и её владениям: защищала семью от злых призраков, берегла урожай от непогоды, а скот — от болезней и воров. Своеволие и неучтивость в подвластных ей землях превращали Зелёную леди в демона с козьими копытами и волчьим оскалом. На нарушителя спокойствия вмиг обрушивалась природная кара: ураган сносил крышу его дома, мор поголовно губил скот, разлившаяся река топила поля и пастбища, а град перебивал всё зерно подчистую. Впрочем, Том во всю эту ерунду не верил. Крепче сжав рукоять ножа, он нахмурился, упрямо выдвинув подбородок.       — А вдруг это дикий кабан?       — Кабаны так не ходят, — отрезал Гарет, мастерски ловко отобрав у него оружие, не поранив ни себя, ни мальчика. Спрятав нож за пояс, старик назидательно выставил перед ними палец. — Зарубите на носу, как только вы взяли в руки оружие, вы должны кого-то убить. Не спешите хвататься за нож, если не готовы пролить кровь.       Том сердито засопел, но даже когда из кустов выползло нечто вроде огромной белки — или барсука, или куницы, или ещё Мерлин знает кого, — он не был готов признать свою неправоту. Впрочем, вскоре старик Гарет смягчился и сам, потрепав мальчика по волосам — Том отшатнулся, будто тот его ударил, — вернул ему нож.       Охота оказалась донельзя скучным занятием: они только и делали, что брели по лесу, тут и там расставляя силки. Всё ещё обиженный, а оттого враждебно-острый на язык, Том спросил, зачем в таком случае им понадобилась винтовка.       — Для тех, кто может охотиться на нас, — был ему короткий ответ.       Ветер тем временем всё крепчал; плотный ряд деревьев, защищая их от его порезов, мученически роптал, листья перешёптывались под ударами первых дождевых капель. Старик Гарет вскинул взгляд на спрятанное за густыми кронами небо.       — Сдаётся мне, худой день мы выбрали для охоты, ох худой       — Почему?       — Гроза ударит — всё зверьё разбежится.       Тем не менее ворачиваться с пустыми руками старик Гарет явно не намеревался. Всё дальше углубляясь в чащу, теперь он осматривался по сторонам в надежде приметить и подстрелить-таки испугавшихся первых раскатов грома зверя или птицу. Влажная земля и размокшая подстилка скрадывали их шаги, гнетущая атмосфера заставляла хранить молчание, а потому хруст обломившейся ветки заставил мальчиков подпрыгнуть от неожиданности и испуга.       Хоть и давно в отставке, хоть и годы уже взяли своё, старый капрал среагировал мгновенно. Том даже не успел понять, с какой стороны донёсся шум, как прозвучал выстрел — настолько оглушительный, что он невольно зажмурился.       — Ай, дьявол! — проворчал Гарет, снова закидывая винтовку на плечо, бросаясь в погоню и крича на ходу: — Я подстрелил пятнистого! Далеко ему не убежать! Огибайте с той стороны!       Не разбирая дороги, Том метнулся в том направлении, куда махнула рука старика. Ветви хлестали по лицу, но он этого не чувствовал. Внутри закипело горячее желание обойти Стаббса и его дружков, доказать всем, что он лучше. В крови его забурлила чудотворная, живительная жажда… крови.       Олень лежал на боку в куче перепрядших листьев, мученически откинув назад морду и тяжело дыша. Его красно-рыжая шерсть была мокрой — не от дождя, осознал Том, только подойдя ближе, — от крови. Старик Гарет был уже здесь — возвышался над умирающим зверем, как палач, деловито осматривал шкуру, ещё не разросшиеся молодые рога, прикидывал вес.       — Вот вы где, — заметив, окликнул он мальчиков. — Да чего ж ты там стоишь, поди-ка ближе.       Том оглянулся. Гарри переминался с ноги на ногу в нескольких ярдах от них — на голове воронье гнездо, очки перекосились и запачкались, а за ними — глаза полные ужаса. Будто в трансе, он послушно приблизился.       — Пятнистые — самые редкие и славные в наших краях, — продолжал по обыкновению своему болтать старик Гарет. — Он принесёт удачу в наш дом. Часть мяса засолим и завялим на зиму, из шкуры пошьём вам — раз уж вы его поймали — какую-нибудь одёжку, а из рогов… из рогов, пожалуй, настрогаю вам солдатиков, а девчонкам — кукол…       Краем глаза Том заметил, что друг неотрывно глядит на умирающего оленя, а тот — на него, будто между двумя установилась невидимая связь.       — Перережь ему горло, — вдруг велел старик, взглянув на Гарри.       — Ч-что?.. — икнул тот, растерянно оглянувшись на Тома. — Я?..       — Да, — сурово кивнул Гарет. — Бедняга достаточно намучился. Если бы я попал куда нужно, он был бы уже мёртв, но теперь кому-то придётся замарать руки.       — Я… — Гарри снова взглянул в большие, полные боли глаза зверя. — Я не могу! Мы не должны!.. Можно… можно спасти его! — упав на колени рядом с оленем, он притянул его тяжёлую голову к себе и метнул взгляд на Тома. — Мы можем спасти его!       В глазах друга застыла мольба, но прежде чем Том и впрямь предстал перед тяжким выбором, старик Гарет обогнул тело и своей большой рукой ласково взлохматил Гарри волосы, отчего в груди Тома подняла уродливую голову кобра-тревога.       — Не замечал у тебя раньше такого малодушия, — хмыкнул он. — Зайцев и коз уплетаешь за обе щеки, а ведь они тоже живые.       — Дело не в этом!.. — бессильно огрызнулся Гарри, скидывая его руку. — Я не знаю, как объяснить… Мы не за ним пришли! Он не должен умереть сегодня! Если бы не мы…       — Жить — значит убивать, — простодушно дёрнул плечом Гарет и вытянул из-за пояса нож. — Перережь ему горло.       — Нет!       — Я это сделаю, — шагнул вперёд Том, забирая у старика оружие. — Скажите, как.       Не глядя на друга, щекой прижавшегося к морде оленя и что-то ласково шепчущего ему на прощание, Том склонился над зверем, и без того, пока они спорили, почти издохшим, и вдруг увидел себя и всё вокруг другими глазами: своё грязное лицо в царапинах, тускло блеснувший в руке нож, кровавую пену на губах животного, его запятнанную шкуру — крапчатую-крапчатую, как плащ Диногада из охотничьей песни. Когда остро заточенное лезвие взрезало оленю горло, алые капли брызнули Гарри на лицо, запятнав очки. Том почувствовал горячую кровь у себя на руках и в чужом рту, который отчего-то чудился своим.       Тучи наконец-то разрешились от бремени, пролившись на землю стеной дождя, и никакой лес больше не мог стать для них укрытием. Старик Гарет побежал обратно на ферму за телегой, наказав мальчикам сторожить оленя от хищников, для защиты оставив им винтовку. Гарри по-прежнему прижимался щекой к мёртвому оленю. Дождь смыл кровь с его лица и стекал по щекам, словно слёзы. Только подойдя ближе, чтобы помочь другу подняться, Том с ужасом осознал, что тот и впрямь плачет.       С самого первого дня, как Том встретил его, Гарри предстал пред ним мальчишкой, любящим вещи, которые никто больше не любит: дождливые дни, непритязательные одуванчики, безглазых котов, хромоногих девчонок, гриффиндорцев-полувеликанов и его — Тома Риддла. Том должен был знать, что нечто настолько жестокое, как охота, глубоко ранит Гарри, должен был остановиться, когда друг умолял спасти оленя, но…       Ведь было слишком поздно, верно? Что они могли сделать? Зверь уже умирал, Том лишь прекратил его мучения. По крайней мере, именно этими словами он пытался убедить Гарри, протирая его очки рукавом собственной рубашки. Но в глубине души Том чувствовал, что лжёт другу.       Правда заключалась в том, что он не хотел — не мог — остановиться. Не старик Гарет, а отчаянная зависть и желание доказать миру — пускай всего лишь тому маленькому мирку, в котором они жили, — что он лучше их всех, вложили в его ладонь нож и продиктовали, что нужно сделать. Его сердце обливалось кровью, а часть души рыдала вместе с Гарри, но другая ни о чём не жалела.       К моменту, когда вернулся капрал, начало казаться, будто прошла целая вечность — темнело, а отдалённый волчий вой холодил кровь в жилах. С собой старик привёл двух парней постарше и покрупнее — Энгуса и Бойда. Разрываясь между нежеланием делиться с другими своей добычей и потребностью быть рядом с Гарри, Том задушил ростки жадности и подставил плечо другу.       Обратный путь на ферму по ощущениям занял вдвое больше времени, чем дорога до леса. Ноги вязли в грязи и слякоти, раскаты грома перетряхивали все кости. Гарри у него под боком совсем окоченел и осунулся. Том придерживал для него ветви деревьев, держал над их головами брезент, который старик Гарет захватил с фермы, но заговорить не решался.       Вернулись на ферму долго после ужина. Нянечки встретили их оханьем и аханьем, тут же усадив возле огня и втиснув в окоченевшие пальцы по миске с бульоном, девчонки и мальчишки тайком бегали в амбар, чтобы взглянуть на убиенного оленя. Последние возвращались мрачнее тучи, некоторые — с завистью и злобой во взгляде. Выпрямив спину и изо всех сил стараясь не стучать зубами, Том лениво глядел на них из-под полуопущенных ресниц.       Спать им с Гарри постелили прямо у камина, чтобы они за ночь смогли обсохнуть и согреться. Когда все остальные разбрелись по своим койкам и тюфякам, Том улёгся, но адреналин бурлил в крови, не позволяя уснуть. Перекатившись на бок, он проследил взглядом тёмный на фоне тлеющего камина силуэт Гарри, сгорбившегося под двумя одеялами спиной к нему, открыл было рот, чтобы что-то сказать. Одумался. Снова открыл.       — Ты просверлишь во мне дыру, — донёсся до него глухой сиплый голос, после чего Гарри шмыгнул носом и сухо закашлялся.       — Ты… в порядке?       — Я просто хочу, чтобы этот день поскорее кончился. На моей памяти, это худший день рождения из всех.       На мгновение Том забыл, как дышать, — точно так же, как он забыл про день рождения Гарри. Все события последних часов пронеслись у него перед глазами: кровь, смерть, мольбы и слёзы. Неужели… неужели он стал причиной худшего дня рождения своего лучшего друга?       «П-Р-О-С-Т-И», — вывел Том у него на плече, но ответом ему стал лишь очередной приступ кашля.