Руины в цвету

      Разнося над ними свою тревожную песню, ласточки опускались всё ниже и ниже. Капрал говаривал, это к дождю, и чем больше Том обращал внимания на его слова, тем больше убеждался, что старик кое-что да знал о том, как устроен мир.       На рассвете они по обыкновению своему сбежали из дома, держа путь к реке; оскальзываясь на сырой траве, уже по дороге позавтракали оставшимся с вечера пятнистым хлебом и пригоршней ярко-красной зрелой вишни. Чёрт знает, что их дёрнуло — может, мир по другую сторону казался ярче, — но, заскучав, вдруг решили вброд перебраться на противоположный берег. Отломив у старого дерева пару ветвей, закатав брюки, Том и Гарри медленно взрезали хоть и мелкий — вода так и не поднялась выше колена, — но бурный поток, прислушиваясь к возмущённому журчанию течения, убаюкивающему плачу ив и плеску радужной форели.       Клевер на другом берегу и впрямь казался ярче, ромашки — пышнее, а их предсказания — правдивее. Зарывшись мокрыми ногами в зелень травы и напевая себе под нос, Гарри терзал их одну за другой в попытке добиться ответа, который ему пришёлся бы по душе. Том, по щиколотку стоя в воде с занесённой для удара острой палкой, пытался поймать карпа, или форель, или лосося. Большая часть рациона на ферме до сих пор состояла из оленины, от одного вида которой Гарри становилось дурно. И хотя по выздоровлении к нему вернулся прежний аппетит, за минувшие дни у него во рту не было ничего мало-мальски существенного, кроме поджаренного хлеба и каши на козьем молоке. Том надеялся, что если ему удастся поймать рыбу, то Лотти или Марта запекут её в углях вместе с луком-пореем, морковью и фенхелем и Гарри сможет наконец-то здорово поесть, но все его попытки оказывались тщетными: посмеиваясь над ним, река нашёптывала свой секрет — «Я защищаю тех, кого приручила». Зло, тихо, Том в ответ шептал свой: «Я тоже».       — Пора возвращаться! — крикнул ему Гарри, на что он лишь раздражённо отмахнулся.       Но друг был прав. Вся необъятная ширь неба как-то неожиданно пала на них иссиня-чёрными сумерками, в тяжёлых облаках сверкнула первая вспышка молнии, воздух запах грозой, смешиваясь с терпким ароматом влажной земли. Гонимая поднявшимся ветром, река вспенилась и понеслась ещё быстрее. Досадливо отбросив палку, Том обернулся к Гарри.       — Нельзя идти обратно той же дорогой! — крикнул тот.       Том кивнул, внешне стараясь сохранить самообладание, но внутренне холодея: дорога назад, на ферму, пролегала только через реку, а на многие мили вокруг не было ничего, кроме безбрежного буйства природы. Не сговариваясь, они быстро обулись и ринулись бегом вдоль берега, надеясь на чудо.       Ветер сбивал с ног, и единственной мало-мальской опорой им служили всё те же палки, с которыми они перешли вброд реку. Буря свирепела с каждой секундой, во рту явственно ощущался вкус близящегося дождя, и Том с Гарри были как на ладони пред гневом природы. Резко стемнело до такой степени, что Тому начало чудиться, будто наступила ночь; ропот реки создавал зловещий эффект, словно она была то справа, то слева, то вокруг них. Ливень обрушился внезапно: не каплей, не моросью — стеной.       — Я что-то вижу впереди! — перекрикивая вой природы, рукой махнул Том на тёмный силуэт-призрак вдали.       Кренясь друг к другу, словно тонкие деревца, каждые отвоёванные пару шагов отбрасываемые бурей на полпути назад, спустя, казалось, целую вечность они добрались до исполинской громады дома — наподобие того, в котором жил старик Гарет. Тёмные окна были безжизненны, но палисадник, смиренно сносящий удары стихии, говорил о том, что кто-то здесь всё же живёт. На свой страх и риск Гарри и Том затарабанили в дверь, однако дом продолжал хранить скорбное молчание.       Собственным телом Том чувствовал, что Гарри бьёт крупная дрожь, да и у самого него от холода и страха зуб на зуб не попадал, но когда где-то совсем близко раздался угрожающий рык, которому эхом вторил другой, оба они, не подавая признаков жизни, обмерли, повинуясь собственным замершим от ужаса сердцам. Медленно обернувшись, Том попал в ловушку самых страшных глаз, которые ему только доводилось видеть в жизни.       Два громадных пса — сплошь оскаленные зубы и вздыбленные загривки — наступали на них, отрезая путь к побегу. Жёлтые глаза горели зловещим потусторонним светом, вызывая на поединок и тут же вынося приговор: смерть. Крик застрял у Тома в горле.       — Эй, хорошие мальчики, — спокойным, почти ласковым тоном заговорил Гарри, опустив голову и спиной прижавшись к наглухо запертой двери дома. Его свободная рука в защитном жесте вспорхнула к груди Тома. — Хорошие собачки, хорошие, хорошие… — всё повторял он, но собаки продолжали угрожающе рычать. — Что делать?!       — Не знаю, — одними губами ответил Том, до боли в пальцах цепляясь за собственную палку. — Может, огреть их?       Предложение псам явно пришлось не по вкусу — щёлкнув зубами, те сделали ещё шаг вперёд.       — Хорошие собачки, — снова начал увещевать их Гарри, произнося слова почти нараспев. — Хорошие… Эй, Том? Я всё хотел тебе признаться…       — В чём? — голос подвёл, и Том в ответ смог только пискнуть.       Псы подступали всё ближе.       — Помнишь, в мае ты потерял свиток с эссе по Древним рунам?       Ещё шаг.       — Которое я переделывал два дня и получил оценку на балл ниже за задержку?       — Ага, оно самое. В общем, ты забыл его в день сдачи, и я положил его к себе в сумку, чтобы потом тебе отдать, но крышка чернильницы оказалась неплотно закрыта, вот и…       — Серьёзно? Ты решил рассказать всё в этот самый момент?       — Раз уж мы сейчас умрём, хотелось бы снять с души этот камень…       — Мы не умрём! — метнув на друга злой взгляд, истерически взвизгнул Том и за секунду до того, как псы, щёлкнув челюстями, кинулись вперёд, вцепился в его запястье, рванув что было мочи.       Они бежали вверх по холму, оскальзываясь и падая, захлёбываясь дождём и задыхаясь от нехватки воздуха, подгоняемые непрекращающимся воем и клацаньем зубов, которые нагоняли их с каждым шагом. Псы были неутомимы, жажда крови подпитывала их лучше любого топлива. Я больше не могу, думал Том, но его тело продолжало бороться, а Гарри безжалостно впивался ногтями в кожу, сражаясь и за себя, и за него.       Эта битва была проиграна заведомо, но, когда Том в очередной раз подвернул ногу и покатился вниз по сырому склону, выскользнув из хватки Гарри, его всё равно обуяло неверие — в сказках так не бывает! Добро всегда побеждает зло! Крик Гарри подействовал на него отрезвляюще. Вскочив на ноги, Том бросился было обратно, как вдруг почувствовал нестерпимый жар в ноге. Опустив удивлённый взгляд, первым делом он испытал не боль, а шок от того, что массивная челюсть пса охватила чуть ли не половину его бедра. Агония, впрочем, не заставила себя ждать, и он закричал так пронзительно, что, казалось, содрогнулись сами небеса. Громадные тяжёлые лапы повалили его ничком, лицом втоптав в грязь. Том уже ощутил обжигающее дыхание у себя на шее, как вдруг вес, придавивший его к земле, исчез. Не сдерживая крика и слёз, он перекатился на спину, чтобы увидеть над собой Гарри — тот размахивал своей палкой, что-то свирепо крича во всё горло, словно ангел мщения. Псы, хоть и по-прежнему рыча, опасались подходить; один из них, с чёрной от крови мордой, подвывая, поджимал хвост.       Внезапный выстрел заставил всех их замокнуть, будто на мир наложили Силенцио.       — Гифф! Гафф! Ко мне! — проревел зычный голос, а следом над Томом и Гарри нависла тень коренастой крутобокой женщины; в одной руке, высоко подняв над головой, она держала керосиновую лампу, в другой — приложенное к плечу ружьё. Заскулив, собаки поджали хвосты и побежали к хозяйке. — А вы ещё кто такие?       Вопрос, конечно же, был адресован мальчишкам. До сих пор держа наготове занесённую для удара палку, Гарри шагнул вперёд, загораживая собой Тома, и с ошеломительной дерзостью огрызнулся:       — Мы потерялись, а ваши собаки напали на нас!       Женщина хмыкнула.       — Затем их и держу — воров и предателей ловить, иначе какой от них прок?       — Мы не воры! — возмутился Гарри, и голос его наконец-то дрогнул. — И не предатели… Мы заблудились…       Несколько долгих секунд женщина пристально разглядывала его лицо в свете лампы, не обращая внимания ни на бурю вокруг, ни на угрозу в виде палки. Цыкнула на вновь зарычавших было псов. Поджала губы.       — Кто такие?       — Мы живём по другую сторону реки, — трясущейся рукой махнул Гарри влево, хотя они уже давно потеряли всякие ориентиры. — В доме капрала Уоткинса.       — Те самые, из Польши, что ли?       — Из Польши? — в замешательстве переспросил он. — Нет! Мы сироты… из приюта Вула в Лондоне…       Вздохнув, женщина опустила ружьё, будто пазл в её голове наконец-то сложился.       — Идите за мной, — велела она, без опасения поворачиваясь к ним спиной. — Ночью под открытым небом делать нечего, особенно в здешних краях. Переночуете в коровнике. Видит бог, я добрая христианка…       Бросив палку, Гарри рванул к Тому, помогая ему подняться на ноги.       — Можешь идти? — сдавленным голосом спросил он.       Шипя сквозь зубы и ругаясь словами, которые ни разу в жизни не позволял себе произнести, лишь бы не зареветь в голос от пронзительной боли в ноге, Том отрывисто кивнул, но уже в следующий миг понял, что переоценил свои возможности.       — Обопрись об меня, — лихорадочно шептал Гарри, обхватывая его поперёк груди. — Обопрись об меня, упрямый ты дурак!       Перенеся большую часть своего веса на плечи друга, Том позволил ему практически тащить себя за их так ни разу и не обернувшейся спасительницей.       Дверь старого перекошенного коровника была затворена на цепь. Отмотав её, женщина втолкнула их внутрь, указав на стог в углу.       — Сено поможет согреться.       Едва она собралась уйти, Гарри кинулся ей наперерез.       — Подождите! — крикнул он, втиснувшись между женщиной и дверью коровника. — Ваши собаки покусали его! Нужно… нужна вода, и какая-нибудь ткань, и… и любое лекарство, какое есть!       Женщина снова хмыкнула, плюнула для пущего вида через плечо.       — Вам тут не гостевые хоромы. Вы вторглись на мою землю…       — Пожалуйста! Что вы хотите? Я сделаю что угодно!— взмолился Гарри, и Тому стало не по себе оттого, как друг унижается ради него.       — Гарри, не надо…— начал было он, но хозяйка заговорила вместе с ним.       — Ждите, — велела та и, отодвинув Гарри в сторону, снова пробормотала себе под нос: — Видит бог, я стараюсь…       Она ушла, оставив их в темноте, в глубине которой вдруг что-то всхрапнуло. Застонав, Том вздрогнул.       — Это корова, — подскочив ближе, положил руку ему на плечо Гарри. — Чуешь, парным молоком пахнет? Всё хорошо, всё будет хорошо, нам повезло…       Том мог бы поспорить, но был не в лучшем состоянии, да и их гостеприимная хозяйка вернулась как раз вовремя вместе с дарами — покрывалом, кувшином воды и отрезом ткани.       — Порошок ягод можжевельника и масло лаванды, — выудила она из кармана два пузатых флакона из тёмного стекла. — Смешаете и получите лучшее заживляющее лекарство. Любая царапина пройдёт за пару дней.       Уходя, она смилостивилась настолько, что даже оставила им лампу. Том и впрямь начал думать, что им повезло — вплоть до того момента, как снаружи зазвякала цепь, делая их пленниками этого места.       — Давай умоем тебя, — не обратив на это внимания, засуетился Гарри, упав на колени перед Томом. — Такая ночь — просто ужас, да? Будет что рассказать Айви и остальным, когда вернёмся в Хогвартс.       Лёгкими движениями он смыл грязь с лица Тома, пальцами прочесал его волосы. По тому, как много Гарри болтал — нёс всякую дребедень без разбору, что было совсем не в его характере, — Том догадался: дела плохи.       — Я посмотрю твою ногу, — наконец дрогнувшим голосом заявил он.       Мягко опрокинув Тома навзничь, Гарри потянулся к пуговице на его брюках, заставив того запаниковать и вскинуться. До того дрожавшие, руки Гарри и его голос вдруг обрели твёрдость.       — Перестань! — сурово приказал он и снова, чеканя каждое слово, повторил: — Я посмотрю твою ногу.       Застонав, Том сдался и, откинувшись на кипу сена, закрыл лицо руками. Аккуратно стянув с него брюки, Гарри смочил лоскут отреза водой из кувшина и приложил его к укусу. Том зашипел — от холода и жжения.       — Чш-ш-ш, — забаюкал Гарри, словно успокаивал маленького ребёнка.       — Что там? — попытался извернуться он, чтобы оценить, насколько всё дурно.       — Всё в порядке… всё не так плохо… — торопливо начал увещевать Гарри, не дав этого сделать, что только убедило его, что всё не просто плохо — ужасно.       Том не знал, что причиняло большую боль — жёсткое, как наждачка, прикосновение ткани, смоченной ледяной водой, пульсация рваных ран или прикосновение холодных пальцев Гарри в том месте, где никто не должен был его трогать. Как и наказала хозяйка, смешав порошок можжевельника и масло лаванды, Гарри щедро нанёс получившуюся мазь на раны, после чего туго перевязал бедро Тома остатком отреза.       — Прости, — всё время извинялся он, когда с губ Тома непроизвольно срывался стон.       — Мне не больно, — храбрясь, лгал тот, едва удерживаясь от крика.       — Как скажешь, — соглашался Гарри. — Но если вдруг станет, помни, что это нормально — плакать и кричать.       Меньше всего на свете Том хотел казаться жалким, но минувшая ночь наверняка и без того в глазах Гарри опустила его ниже преисподней. Он рыдал, вопил и пищал, как девчонка или как ребёнок — терять было уже нечего, так что, когда Гарри закончил с его ногой, Том перевернулся на бок и, превозмогая боль, свернулся калачиком, пряча зарёванное лицо в кипе сена.       Через шум крови в ушах он слышал стук кувшина и тихий голос Гарри, ласково заговорившего с коровой, когда та снова недовольно взбрыкнула в своём деннике. Деревянный пол стенал под его шагами, и когда скрип стал приближаться, Том задержал дыхание, притворившись спящим. Керосиновая лампа встала у него в ногах, на плечи легло тяжёлое колючее покрывало. Подоткнув его со всех сторон, несколько секунд Гарри возвышался над Томом — он чувствовал не только присутствие друга, но и его тень, бережно укрывшую его в защитном жесте вторым одеялом, — после чего тоже забрался под покрывало, прижавшись грудью к его спине и обняв за плечи.       — Я знаю, что тебе страшно и больно, как, возможно, никогда в жизни не было, — зашептал он в мокрую макушку Тома. — И если бы я мог, я бы с радостью, с жадностью забрал всё это у тебя. Я привычнее к боли, ты знаешь, с меня всё как с гуся вода…       Том не отвечал, душа в зародыше рыдания. Гарри вздохнул. Колебание длиною в несколько секунд — и он мягко опустил потеплевшую ладонь Тому на спину, медленно, успокаивающе, утешающе выводя на острых позвонках и выступающих рёбрах круги и спирали. От него снова пахло лавандой, и ком в горле Тома начал медленно рассасываться. Знакомое пение полилось целительным нектаром на его израненную душу.       

Рано утром, спозаранку,       Поднимаясь из глубин,       Жил простой шахтёр в каньоне       И с ним дочка Клементин.

И была она, как фея, —       Башмачки номер один,       Как сандалии носила       Две жестянки от сардин.

Дорогая, дорогая,       Дорогая Клементин…

      Когда, в изумлении гадал Том, наконец-то поддаваясь покою, когда Гарри успел всему этому научиться? Когда выучил его самого, его слабые места и лекарства от них наизусть? Когда стал лекарством от всех его бед? Такое чувство, что был всегда…       

Вся в цветах, в слепой надежде       Мне является во сне,       Но теперь — не то, что прежде, —       Не обнять её уж мне.

Дорогая, дорогая,       Дорогая Клементин,       Потерял тебя навеки,       Ах, как жалко, Клементин…

      Прижимаясь к тёплым плечам Гарри, убаюканный его голосом, сильным, уверенным биением сердца — единственного во всём мире, что так самоотверженно и бескорыстно о нём заботилось, — и иррациональным ощущением безопасности, о котором в чужом коровнике, запертом на цепь, и речи идти не могло, Том забылся коротким беспокойным сном, сквозь который ему казалось, что Гарри ни на секунду не переставал о нём заботиться.

* * *

      Утром спасительница разбудила мальчишек грохотом цепи и цинковой тары, с которой пришла подоить корову. Бросив им по паре лепёшек, начала допрос — что, как, откуда. Пережитый страх и ночные рыдания оставили на Томе свой след: он чувствовал себя настолько паршиво, что позволил Гарри выложить ей, полной незнакомке, всю правду. Взвесив его слова, женщина — звали её Мойра и была она, как выяснилось, одной из далёких соседей старика Гарета… впрочем, с теплотой о нём не отзывалась — пообещала отыскать им провожатого до фермы. Сложив два и два, Том вдруг понял, что не раз видел её в маленькой церкви, куда они и несколько других местных прихожан по воскресеньям проделывали неблизкий путь на службу.       — Вот, переоденьтесь-ка, — положив перед ними стопку одежды, сказала Мойра. — Вещи моего сына.       Выходя, она оставила дверь коровника открытой. Посчитав это хорошим знаком, Гарри вслух начал рассуждать, что им несказанно повезло забрести сюда, а не близ леса, где их запросто мог растерзать какой-нибудь хищник. Том, пребывавший в скверном настроении из-за разъедающей плоть боли в ноге, огрызнулся, о чём тут же пожалел, заметив пришибленный вид друга.       — Прости, — поморщился он. — Нога сводит меня с ума.       — Я посмотрю, — смягчившись, тут же предложил Гарри.       — Не надо.       — Я не спрашивал разрешения. Сядь.       Что-то было в его тоне такое, отчего Том прикусил язык и сделал, как велели. Стиснув зубы, чтобы не заскулить, он дышал тяжело, как загнанное в ловушку животное и пытался отвлечься на что угодно, кроме пульсирующей в его крови агонии, а потому, сосредоточившись на лице Гарри, не упустил момент, когда тот, разбинтовав ему ногу, побледнел и на долю мгновения отвёл взгляд.       — Плохо? — прохрипел Том.       — Нет, — наигранный оптимизм сделал голос Гарри чужим. — Небольшая царапина.       Извернувшись, Том, шипя от боли, которую сам себе же и причинял, схватился за ногу и вывернул её так, чтобы увидеть весь масштаб катастрофы. На задней стороне его бедра, которой за всё лето не касалось даже солнце, алели и сочились чем-то гадким два ряда рваных ран, в которых отчётливо угадывался след собачьего укуса. Края уже успели воспалиться, вокруг расцвёл огромный кровоподтёк сине-фиолетового цвета спелой сливы.       Виновато замолкнув, Гарри смазал рану вчерашней мазью из ягод можжевельника и лаванды, снова забинтовал Тому ногу и помог переодеться. Одежда, принесённая Мойрой, оказалась хоть и выцветшей, но добротной и даже приятной с виду — помимо школьной формы, Тому почти не доводилось носить что-то отличное от серой приютской холщи и бежевых льняных рубашек.       Буря рассеялась, оставив небу в напоминание о себе лишь серость. Едва Том и Гарри, морщась на белый свет, вышли из коровника, к ним, рыча, бросились две громадные грязно-бурые тени.       — Гифф! Гафф! Фу, дурные псы! — крикнул звонкий голос, который тут же прогнал их прочь.       Страх подкосил Тома запоздало, когда собак уже и след простыл: кровь ударила в виски, а ноги предательски задрожали, заставив его трусливо шагнуть за спину Гарри. Вприпрыжку к ним подбежала одетая во всё мужское — на один лад с ними — девчонка с каштаново-рыжими косичками, чьё лицо было облеплено веснушками так густо, что казалось уродливым. С виду она была немногим старше их.       — Привет! Это вас мама нам с Вездепрыгом велела проводить? Я — Таллула!       Деловито, совсем не по-девчоночьи пожав им руки, Таллула махнула, предлагая следовать за ней.       — Вездепрыг? — поморщился Том. — Надеюсь, это не ещё одна псина.       Вездепрыгом оказался коренастый серый ослик, на котором раненному Тому, к его величайшему ужасу, предстояло ехать до самой фермы старика Гарета. Поначалу он попытался отнекиваться, но убийственный взгляд Гарри заставил передумать.       — Подходи сбоку, вот здесь, — командовала Таллула, помогая ему забраться на осла. — Если подойдёшь сзади, Вездепрыг может лягнуть, а спереди — укусить.       — Как будто недостаточно ваша скотина меня покусала, — проворчал Том, до белизны в костяшках хватаясь за верёвку, служившую поводьями.       — Меня собаки тыщ-щ-щу раз кусали, — отмахнулась девчонка. — Пройдёт через пару дней!       Путь обратно до поднявшейся реки, а через неё — снова вброд и на ферму оказался неблизким, и за то время, что они пробыли в дороге, Гарри и Таллула успели стать чуть ли не закадычными приятелями: он рассказывал ей о приюте Вула, о том, как они жили в городе, и о том, как живут сейчас; она ему — о своём брате, добровольцем отправившемся на войну, и больном отце, забранном силой по донесению не кого иного, как капрала Уоткинса.       — Он всегда был скользким старым червём, — не стесняясь в выражениях, говорила Таллула. — Неспроста у него столько земель и такое большое хозяйство, и неспроста его никто не трогает, хотя сейчас все фермы побирают на благо армии. Мать ненавидит его и говорит, он продал душу дьяволу — только такой чёрт донесёт на ближнего соседа, зная, что тому на фронте не выжить…       Она резко замолчала и ударила себя по щеке, будто наказывая за крамольные слова. Несмотря на нелюбовь ко всем магглам, Тому сложно было поверить в россказни, которые довелось услышать о старике Гарете: никак они не клеились с образом хоть и весьма похотливого, но добродушного старого военного, знающего столько песен и баек о здешних местах, сколько, наверное, не знал никто на всём белом свете. Гарри, по всей видимости, думал о чём-то схожем, потому как остаток дороги после того разговора прошёл в неловком молчании.       С Таллулой прощались скомкано и сухо; взгляд миссис Коул, встречавшей их на пороге с вицей в руках и выражением лица, не обещающим ничего хорошего, прогнал девчонку прочь как можно скорее. Обошлось, впрочем, без наказания — выслушав рассказ, старик Гарет заступился за них, похвалив, мол, правильно сделали, не став переходить реку в бурю, но выругав, что вообще сунулись на другой берег.       Сразу же по возвращении мальчишек нагрузили работой — наверняка, в попытке укротить их дикую природу. Вплоть до вечера Том стойко сносил боль и накатывающие время от времени волны озноба. К ночи лихорадка придавила его к тюфяку. Утром его распухшую ногу было не узнать.       В панике Гарри побежал за помощью к взрослым — миссис Коул вновь заругалась, что от них одни неприятности, старик Гарет предложил прижечь рану огнём, Лотти сунула ему в руки связки трав и полоски прокипячённой ткани. Гарри прилежно менял Тому компрессы и повязки несколько раз на дню, промокал испарину на лбу холодным полотенцем, держал за руку, когда тот корчился от боли. Через пару дней Том потерял счёт времени и перестал отдавать себе отчёт в том, что происходит вокруг. Ещё через день — и вовсе лишился рассудка.       Пробуждение было тягучим и морочным, как в зимнее утро после длинной рождественской ночи. Пахло шалфеем, розмарином… лавандой… Том с трудом открыл глаза, с непривычки часто заморгав, хотя на чердаке — их теперь уже постоянном убежище — царил сумрак. Тяжесть во всём теле напомнила ему о ночи в Больничном крыле после того переполоха, который устроили их с Гарри волшебные палочки на первом занятии дуэльного клуба, — только теперь в тысячу раз хуже.       Шевельнув рукой, Том с удивлением обнаружил у себя под боком тёплую мохнатую тушку Кузнечика, недовольно мяукнувшего во сне — наверняка, он помешал коту поймать беднягу мышонка. Вытянув другую руку, Том неуклюже врезался ладонью в чьё-то лицо, склонённое на его постели.       — Ауч, — заёрзав, глухо отозвался Гарри.       — Прости, — по-дурацки хихикнул Том, как вдруг поддался вопиющему порыву и запустил пальцы в его непослушные волосы.       Подняв голову, Гарри взял его ладонь в свою. Усталость на его лице была нарисована серыми и фиолетовыми красками и высечена следами от впившейся в кожу оправы очков. Как долго он не спал по-настоящему, заботясь о нём без продыху? Или Том всё это себе лишь надумал?       — Привет, — разглядывая его лицо, хрипло сказал Гарри. — Как ты себя чувствуешь?       — Привет… — Том прислушался к ощущениям. — Разбитым, но… нормально?       — А… твоя нога?..       Только теперь он вспомнил, что же было с ним не так. Откинув одеяло, Том, преодолевая слабость и тяжесть в теле, с трудом извернулся, чтобы взглянуть на рану — от той остались лишь два хребта свежезатянувшихся алых рубцов.       — Не болит.       Гарри облегчённо выдохнул.       — Что случилось? — спросил Том.       — Тебе становилось всё хуже и хуже, а припарки, которые давала Лотти, вообще не помогали, — Гарри помрачнел. — Ты впал в забытье, меня… никого не узнавал, стонал и кричал в агонии, а я не знал, что делать. Лотти молилась здесь со мной, и вот вчера сова принесла письмо от Айви. Я даже не ответил — сразу отправил её обратно с просьбой прислать лекарство. Сегодня утром она вернулась.       Подобрав с пола пару пустых склянок, Гарри показал их Тому, но названия зелий ни о чём ему не поведали.       — А это что? — кивнул он на большую белую корзину для пикника, увитую лентами.       — Гостинец от миссис Малфой, — спохватившись, объяснил Гарри и, подтащив корзину поближе, сунул внутрь руку. — Тут целый арсенал зелий с подробной к ним инструкцией. Вот, держи-ка, а ещё вот это и это.       Протянув Тому три сосуда, Гарри проследил, чтобы он осушил их до последней капли.       — Что это за гадость? — спросил тот, вытирая губы и чувствуя, как ясность ума и силы постепенно к нему возвращаются.       — Восстанавливающее, кроветворное, рябиновый отвар. Миссис Малфой велела обязательно дать их тебе, когда очнёшься. Она тут ещё кучу фруктов прислала, я некоторые ни разу в жизни даже не видел! Вот, смотри, это называется драконий плод, хочешь?       — Нет, спасибо, — покачал головой Том. Ярко-розовое нечто с шипами не вызывало в нём доверия.       — Есть апельсины, смотри, какие большие! Съешь, пожалуйста, а?       Только сейчас Том понял, что Гарри, носом уткнувшись в корзину, избегает на него смотреть.       — Гарри, — недоумённо позвал он, но никакой реакции не добился. — Гарри, — снова, уже требовательнее и настойчивее повторил Том. — Посмотри на меня.       Шмыгнув носом и отвернувшись, чтобы быстро вытереть лицо, тот наконец поднял взгляд.       — Что стряслось? — спросил Том. — Я думал, всё хорошо…       — Да, теперь. Но ты почти умер! По-настоящему. А я всё продолжал твердить тебе, что всё в порядке. Я должен был сразу что-то сделать, сразу найти способ связаться с кем-то в нашем мире или сам сварить лекарство, но я оказался таким бесполезным, я…       Его руки затряслись так сильно, что смахнули корзину с колен, и все апельсины, драконьи плоды, яблоки и ананасы раскатились по полу.       — Эй, — стараясь скрыть шок от услышанных глупостей, позвал Том. — Эй, ты сделал для меня больше, чем кто-то другой в этом доме.       Схватив Гарри за плечо, он притянул его ближе, заставив того встретить свой взгляд.       — Ты сделал для меня больше, чем кто-либо на всём белом свете за всю мою жизнь, — прошептал он, прислонившись лбом к его лбу. — Посмотри на меня, я жив только благодаря тебе.       Полузадушенно всхлипнув, Гарри сгрёб его в объятия, до мурашек приятно, по-родному обжигая дыханием шею. Ойкнув, Том обнял его в ответ. Всё ощущалось ярче: шероховатость одежды и одеяла, чужое сердце, одновременно взволнованно и радостно стучащее ему в грудь, сладковатые запахи дождя, травы, скота — наверняка, до этого Гарри отправляли пасти коз — и лаванды. Всегда лаванды.       — Каково это, — поинтересовался Том, когда они, успокоив чувства, сидели плечом к плечу на узком тюфяке, — вдруг оказаться на моём месте?       — О чём ты?       — Я постоянно переживаю за твою жизнь, — терпеливо объяснил Том. — Ну так что, каково теперь тебе быть на моём месте?       — Дурак! — ткнул его локтем в бок Гарри.       — Эй, поосторожнее, я чуть не умер! — наигранно возмутился он и коснулся рубцов на бедре. — Останется уродливый шрам.       — Ну и что? — Гарри пожал плечами. — Каждый шрам — это часть истории твоей жизни, выученный урок о храбрости, глупости, боли или потерях. Ничто из этого не даётся бесплатно.       Он коснулся шрама у себя на лбу, который так нравился Тому. Видно было, что Гарри снова загрустил, и ему стало от этого физически некомфортно.       — Ладно, уговорил, — с напускной лёгкостью в голосе сказал Том. — Почисти мне апельсин.       Довольно хмыкнув, Гарри кивнул, поднял с пола самый большой плод и вонзил пальцы в мякоть.