Руины в цвету

Go row the boat to safer grounds But don’t you know we’re stronger now My heart still beats and my skin still feels My lungs still breathe, my mind still fears But we’re running out of time Oh, all the echoes in my mind cry There’s blood on your lies The sky’s open wide There is nowhere for you to hide The hunter’s moon is shining I’m running with the wolves tonight

(Давай, правь свою лодку к безопасным землям, Но ты же знаешь, что мы стали сильнее. Моё сердце всё ещё бьётся, кожа чувствует, Лёгкие дышат, а разум по-прежнему ощущает страх. Но наше время на исходе, Вой эхом отдаётся у меня в голове. Ложь утоплена в крови, Небеса разверзлись — Негде спрятаться. Сегодня ночью в сиянии охотничьей луны Я бегу с волками.)

AURORA — Running with the Wolves

      Лето подходило к концу постепенно. Сначала позолота и багрянец тронули верхушки деревьев, на рассвете долину обнимали первые влажно-прохладные туманы, дни становились ощутимо короче, а в воздух вплёлся запах перемен. Земля обогатилась, щедро одарив их урожаем, нянечкам и девчонкам на кухне не было ни дня продыху: сушились на нитках грибы, устеленные клетчатыми скатертями столы были заставлены неряшливыми рядами маринадов, солений, засушенных фруктов и ягод, по всему дому витал сказочный аромат яблочного варенья. А потом внезапно всё это кончилось. Лето отступило, деревья стали убаюкивать себя ко сну и заботливо укрывать уставшую землю ковром из листьев, золотом переливающихся в лучах заходящего солнца.       Последний день в Уэльсе Том и Гарри провели так, будто он был целой жизнью. Поднявшись с восходом, набрали в саду упавших на землю приторно-сладких яблок на завтрак и поднялись на холм, откуда открывался прекрасный вид: с востока — на острую верхушку Ир-Уитвы, с севера — на малахитовую громаду леса.       — Буду скучать по всему этому, — признался Гарри, подтянув ноги к груди и рассеянно глядя вдаль.       Протяжно квакали лягушки и стрекотали кузнечики, ласточки, жизнерадостно щебеча, пикировали вниз, впрок пируя вылезшими после ночного дождя на поверхность жучками и червяками, кряквы, протяжно созывая своих, собирались в дальний путь, в лесу ухали совы. Изо рта Гарри вырывались облачка пара, утренняя влажность слегка обуздала его отросшие за лето непослушные волосы, и те прилипли к шее. Да, думал Том, возможно, и он тоже будет… даже несмотря на то, что это место оставило ему в напоминание о себе шрамы — душевные и физические.       Прежде чем он успел одёрнуть себя, что слишком уж долго рассматривает лучшего друга, тот вдруг взволнованным шёпотом позвал:       — Том, смотри!       Его палец указывал на опушку леса, сияющий взгляд был прикован к огненному пятну на тёмном фоне. Лисица, совсем-совсем близко — вся из себя лоснящаяся шерсть и пышный хвост, как всполох пламени в первых лучах солнца. Уверенная, неземная, тут и сейчас — царица здешних мест, она не замечала мальчишек, будто те были не более чем призраками, пришельцами не от мира сего.       После череды ставших привычными обязанностей, загодя собирали вещи, хотя порт-ключ до Хогсмида, который им прислали отдельным письмом пару дней назад, должен был сработать только вечером первого сентября. Но Тому всё время казалось, будто они что-то забыли или вещи в чемодане как-то неправильно лежат, и Гарри терпеливо сносил его приступы паранойи и перфекционизма. Из-за этого опоздали на обед, заставив остальных себя дожидаться, после чего прятались от явно ищущих драки Билли Стаббса и его дружков в саду, забравшись на сливу и уплетая плоды, до которых, собирая урожай, не дотянулась Марта. Переспелые и мягкие, те таяли в пальцах, брызжа соком на подбородок и ворот рубашки. Самые яркие и крупные из них Том нарочито не замечал, позволяя Гарри дотянуться до них первым.       — Идея, — объявил тот, протягивая ему последнюю сливу.       — Я больше не могу, — качнул головой Том, чувствуя, что живот уже полон до отказа.       Разорвав плод напополам, Гарри протянул одну половину ему, другую закинул в рот себе.       — Давай, ради меня.       Вздохнув, Том послушался.       — А теперь слезаем.       Спустившись на несколько веток, остаток — три ярда — Гарри преодолел безрассудным прыжком вниз. Чертыхаясь, Том прыгнул следом, чуть было не переломав ноги. Явно загоревшийся какой-то идеей, Гарри бродил по запущенному саду — листья давно никто не огребал, как и не подрезал кусты отцветшей магнолии, — то тут, то там расчищая землю или трогая ладонью прелую почву.       — Что ты ищешь? — фыркнул Том. — Клад?       — Место, где мы оставим свой след.       — Какой ещё след?       — Этот, — широко улыбнулся Гарри, показав зажатую между пальцами сливовую косточку.       Нырнув под низкой, почти мёртвой ветвью дуба, он остановился чуть поодаль, на пустой прогалинке, куда из-за широких крон деревьев почти не падал свет.       — Здесь, — решил он, кивнув сам себе. — Принесёшь лопату? Я пойду наберу воды.       Четверть часа спустя, стоя на коленях перед выкопанной ямкой, оба по уши в грязи, они глядели на сливовую косточку: Гарри — по-прежнему с восторгом, Том — с сомнением.       — Вот, давай-ка, — жестом подозвал Гарри. — Возьми её.       Том сложил ладони лодочкой, и косточка упала в них, как влитая.       — Сомневаюсь я в этой затее… — протянул он, сморщив нос, за что тут же получил шлепок по руке. — Ай! За что? Сам посмотри! Здесь темно и кругом полно взрослых деревьев! К тому же, я не уверен, что их сажают именно так… сначала нужно вырастить саженец, потом весной…       Гарри досадливо цокнул.       — Ты такой зануда! Ну и что, что из этого может ничего не выйти? Главное, мы будем знать, что мы здесь были и кое-что оставили. Но если ты, конечно, хочешь и дальше читать лекцию по Гербологии…       Пристыженный, с горящими ушам, Том тихо перебил:       — Ладно, давай сделаем это.       — Ну уж нет, спасибо, не нужна мне твоя снисходительность, — фыркнул, чуть отвернувшись, Гарри.       — Прости! Я думал, ты хочешь вырастить настоящее дерево, а не просто сделать что-то символичное!       — Не во всём должен быть смысл, Том.       — Я лишь хотел помочь!       — Ладно, — вздохнув, согласился Гарри и взял его ладони в свои. — Пусть это будет тебе уроком, — его ясный взгляд притянул к себе глаза Тома. — Сегодня на этом месте мы клянёмся друг другу в своей вечной дружбе, и это дерево, которое ещё даже не подозревает о том, что оно дерево, станет её символом. Оно вырастет большим и сильным и не сломится ни под гнётом природы, ни под натиском человека. Если ты не веришь в него, то ты не веришь и в нас.       Тому захотелось рассмеяться от того, каким, оказывается, слизеринцем был Гарри! Слизеринцем с таким большим сердцем истинного мечтателя, что там мог найти безопасный приют целый мир.       — Я верю, — усмехнувшись, сказал он.       — Клянёшься? — Гарри насмешливо-серьёзно вскинул брови.       — Клянусь.       Вдвоём опустили косточку в землю, вдвоём надёжно спрятали свой секрет от дурных глаз и намерений.       — Клянусь, — эхом откликнулся Гарри.       Ужин в тот вечер был особенно хорош, стол в честь окончания лета — правда, Тому нравилось думать, что всё это было в честь их с Гарри скорого отъезда — ломился от традиционных валлийских блюд: молодой барашек, запечённый с картофелем и луком-пореем, поджаренный горячий хлеб с расплавленным сыром, творожный кекс с изюмом и самая капелька сладкого ежевичного вина, от которого у всех по-доброму засверкали глаза и раскраснелись щёки.       После трапезы, разомлевшие и сонные, все привычно устроились в гостиной у камина. Старик Гарет, докурив на ночь свои травы, затянул песню — особенно символичную в последнюю для Тома и Гарри ночь в Уэльсе.       

Мне снится тот зелёный край, златые горы, дом,       Где детство звонкое прошло, как дивный летний сон.       По тысяче кривых дорог скитался опосля —       Жил на югах, в тёплых морях, где небо и земля       Краёв не знают, но милей не сыщешь днём с огнём       Тех гор, в которых вырос я, — валлийских славных гор!

Отцовский дворик на холме яснее вижу я       И слышу музыку ручья, что, весело звеня,       Ни с чем на белом свете сравнить ни в жизнь нельзя!       Всё здесь напоминает о детстве и любви,       В том доме отчем на холме, где росли я да ты,       Откуда увели — меня, тебя, его — соблазны и мечты.

Маленькое кладбище укрылось под холмом,       Где горный бриз — дыханье бога — играет с вереском.       Угодно жизнь мою забрать —       Пускай, да будет так,       Лишь обещай, что спать я буду там, на тех лугах,       С людьми, которых я любил в моих родных горах…

      Почувствовав, как ему в ладонь скользнула тёплая рука, Том вздрогнул.       — Идём, — одними губами прошептал Гарри.       В полумраке, едва разгоняемом тлеющими углями и керосиновой лампой, их уход никто даже не заметил. Юркнув на кухню, Гарри сгрёб со стола пригоршню вишни, из которой Марта утром собиралась варить компот, открыл окно и высунулся наружу.       — Что ты… — зашипел Том, но того только пятки сверкнули. Взмолившись, чтобы их не поймали и чтобы бог даровал ему терпение, он вывалился следом. — Гарри!       — Чш-ш-ш! — шикнул тот через плечо, трусцой направляясь к лугам. — Не будь занудой! — крутанувшись, чтобы смотреть Тому в лицо, он раскинул в стороны руки, будто обнимал весь мир, и улыбнулся почти безумно. — Это наша последняя ночь здесь! Это конец лета!       Одичавшие, свободные, счастливые, живые и юные как никогда, они, по-мальчишечьи дурачась, носились и толкались, не ограниченные ни заборами, ни людскими законами, и луна по-матерински присматривала за ними, как за собственными дорогими детьми. Где-то далеко завыл пёс или волк, и, не сговариваясь, они вторили ему, а ветер, подхватив, унёс их дикий вой далеко — за горы, за море, а может, даже на многие годы вперёд.       Устав и подхихикивая друг на другом, вместо того чтобы пойти в дом спать, они вскарабкались на крышу амбара и разлеглись под ясным ночным небом, как под пуховым одеялом. Насыщенный день отзывался в теле тяжестью и ленивой негой, а потому, в комфортной тишине, прерываемой лишь пением цикад, они наблюдали за игривым перемигиванием звёзд, которых, возможно, давным-давно не существовало, и доедали ягоды вишни, по очереди вытаскивая их из кармана Гарри.       В очередной раз сунув руку в карман, Том обнаружил одну-единственную ягоду, последнюю в этом году для них обоих — Марта и так их выпорет, если узнает, что они стащили целую пригоршню. Вытащив пустую руку, Том сцепил пальцы на животе и запрокинул голову. Минуту — а может, вечность — спустя, наощупь нашарив его руку, Гарри перевернул её ладонью вверх и вложил туда ту самую последнюю вишню. Голова Тома удивлённо качнулась вбок.       — Помнишь, утром на опушке леса мы видели лису? — спросил Гарри, глядя на звёзды. — Знаешь, о чём я тогда подумал? Ей до нас не было никакого дела — ни страха, ни ненависти, ни желания растерзать, а мы мним себя такими важными — самыми важными на земле, хотя на деле мы такие маленькие, хрупкие и незначительные под этим бесконечным небом, защищающим нас подобно щиту. Там, за небом, за этим щитом — целая необъятная тёмная вселенная, и мы и наши жизни в ней — просто пыль.       — Мы не просто пыль, — чуть помолчав, тихо возразил Том. — Мы имеем значение. Хоть для кого-то.       — Да, — коротко улыбнулся Гарри. — Для людей, которым помогаем.       Вытянув руку, он указывал на звёзды, словно пытался до них дотянуться, а Том смотрел на него. Ты, думал он, для меня. Всегда. Во всём.       — Это место сделало нас сильнее, — снова мечтательно произнёс Гарри, будто в полудрёме. — Было не так уж плохо, да?       Набрав полную грудь воздуха, богатого сладким ароматом яблочных садов, доносившимся даже досюда, Том выдохнул:       — Да, было.       Чуть поодаль, в глубине огороженного белым забором сада, посаженная сливовая косточка, вопреки всем законам природы, дала первый росток.