Руины в цвету

God knows what is hiding in this world of little consequence Behind the tears, inside the lies A thousand slowly dying sunsets God knows what is hiding in those weak and sunken eyes Fiery throngs of muted angels Giving love but getting nothing back, oh People help the people And if you’re homesick, give me your hand and I’ll hold it People help the people And nothing will drag you down Oh, and if I had a brain, oh, and if I had a brain I’d be cold as a stone and rich as the fool That turned all those good hearts away

(Одному богу известно, что прячется в этом несущественном мире За потоками слёз и лжи — Тысяча медленно умирающих закатов. Одному богу известно, что скрывают эти потухшие запавшие глаза Толпы охваченных огнём ангелов, Дарящих любовь и ничего не получающих взамен. Люди, помогайте людям! Если ты тоскуешь по дому, я подержу тебя за руку. Люди, помогайте людям, И тогда никакая беда не утянет вас вниз. О, был бы я умней! О, был бы я умней — Я был бы холоден, как камень, и богат, как глупец, Отвернувшийся от всех этих добрых сердец.)

Birdy — People Help the People

      Ноябрь пролетел так стремительно, будто по чьему-то щелчку пальцев стрелки на всех часах начали крутиться вдвое быстрее. Каждый день Гарри отныне начинался и заканчивался одинаково — на рассвете и закате он подносил палочку к сердцу и произносил заклинание:       — Амато Анимо Анимато Анимагус.       Каждый раз оно неизменно сопровождалось золотистым свечением, коконом окутывавшим его на несколько минут, на протяжении которых в груди зарождалось второе сердцебиение. Навязчивым страхом для Гарри теперь стало пустить всё насмарку — пару раз, в самом начале своего пути, он чуть было не проспал восход солнца (с тех пор Том всегда вставал раньше и будил его) и едва не проворонил закат, задержавшись на квиддичной тренировке. Постоянный стресс и волей-неволей устремлённый на горизонт взгляд утомляли, но самым неприятным во всём этом была неизвестность: он должен был продолжать эти ежедневные медитации до тех пор, пока анимагическое зелье не будет наконец готово — то есть, пока не грянет грозовая буря и молния не расчертит небо. Это могло занять недели, месяцы, даже годы — Том вычитал, что в Египте, например, молнии бывают раз в несколько столетий, и тамошние волшебники вынуждены уезжать в другие страны, чтобы овладеть искусством анимагии. Ему, к счастью, нужно было всего лишь дождаться весны, когда на Шотландию обрушится атлантический циклон.       Нередко ему приходилось бороться с желанием взглянуть на само зелье — то было спрятано от посторонних глаз в шкатулке под кроватью, в месте, как и полагается, тёмном и нетревожимом. Гарри и сам прекрасно понимал, что не должен этого делать, но порой отчаянно нуждался в голосе разума, каким для него выступал Том, вечно запрещающий даже думать об этом.       Отлично помогал отвлечься и квиддич — в конце месяца прошёл матч Слизерина против Рейвенкло. Они выиграли, вырвали победу из цепких когтей противника, несмотря на то что рейвенкловцы боролись, как орлы, изображённые у них на гербах. Монтгомери был доволен. Минут пять. Потом снова на всех по очереди наорал и назначил три дополнительные тренировки — в январе предстоял следующий матч Слизерина против Хаффлпаффа, а после разгрома гриффиндорцами, их капитан Кит О’Донохью был настроен убийственно.       — Следующий! — сварливо крикнул профессор Бири, жестом прогоняя с наскоро сооружённой сцены разразившуюся слезами девочку, которая забыла свои слова.       Рождество было уже не за горами, и профессору взбрела в голову идея поставить праздничный спектакль по мотивам одной из сказок барда Бидля — «Фонтан феи Фортуны» — и вместе с тем показать директору Диппету, чего добились его подопечные. Пока что они лишь враждебно смотрели друг на друга — актёров в труппе было с дюжину, в то время как ролей в постановке всего четыре. Гарри и Том с друзьями пришли поддержать своих — Альфарда и Айслин. Они сидели на задних рядах импровизированного зрительного зала, обустроенного в одном из заброшенных (ныне расчищенных и приведённых в порядок) лекционных залов, размахивая самодельными плакатами и красуясь значками «АЛЬФАРД БЛЭК — САМЫЙ НЕВЕЗУЧИЙ СЭР» (сэр Невезучий был главным героем сказки) и «АЙСЛИН МАЛФОЙ — АМАТА НАШИХ СЕРДЕЦ» (именно эту роль ищущей любовь красавицы Айси хотела заполучить).       Для проб оба выбрали финальные монологи своих персонажей. Айслин для пущей убедительности в конце даже спела одну из баллад Ланселота д’Эата, очень проникновенно глядя в зал в попытке кого-то там отыскать. Гарри готов был побиться об заклад, что даже знает кого, и ущипнул Тома за бок, из-за чего тот озадаченно ойкнул и смерил его ничего не понимающим взглядом. Понятия не имея, зачем так поступил, Гарри закатил глаза, будто Том сам был во всём виноват.       Ожидание результатов было самой неприятной частью прослушивания — кто-то нервно грыз ногти, другие расхаживали взад-вперёд. Гарри был уверен, что мужская роль обязательно достанется Альфарду — тот был прямо-таки рождён для сцены, что он и не преминул высказать вслух. Наконец, профессор Бири вернулся из своей каморки, куда уходил поразмыслить (на самом деле все знали, что он всего лишь проголодался и отлучился для того лишь, чтобы во второй раз пообедать), в руках его дрожал лист. Прикрепив его к доске объявлений, где, помимо него, было лишь расписание встреч кружка, профессор поспешил улизнуть из толпы вот-вот вознегодующих подростков.       — Да! — радостно завопил Альфард, вприпрыжку кинувшись в толпу не успевших раскрыть руки для объятий друзей. — Я сделал это! Я в списке! Я в списке!       Кряхтя оттого, что он перекрыл ему поток кислорода, Гарри похлопал Альфарда по плечу.       — А ты, Айси? — спросила Айви, взглянув на сестру.       Поджав губы, та ревниво взглянула на окружённого вниманием и осыпанного искренними поздравлениями Альфарда и, не сказав ни слова, вышла из лектория. Когда толпа разочарованных и радостных актёров рассосалась, Гарри, Том и Айви подошли к вывешенному профессором Бири списку.

«“Фонтан феи Фортуны”

Актёрский состав:

Далия Хоторн в роли Аши

Амелия Леннокс в роли Альтеды

Коррин Олдридж в роли Аматы

Альфард Блэк в роли сэра Невезучего»

      — Думаете, Айслин сильно расстроилась? — сочувственно спросил Гарри.       — Думаю, она сейчас бьёт коллекцию своих фарфоровых пуделей, — покачала головой Айви. — И мне лучше быть там, пока она не вцепилась в волосы одной из этих девочек.       Никакие статуэтки Айслин не била — сидела в кресле возле камина, скрестив на груди руки и ни с кем не разговаривая, из-за чего остаток вечера в воздухе ощущался озоновый душок близящейся бури. Радостный и непосредственный, как самый настоящий золотистый ретривер в человеческом обличье, Альфард ничего такого не замечал: утащив от подружек Амелию Леннокс — слизеринку с их курса, которой досталась роль ведьмы Альтеды, — он сделал себе и ей копии сценария и заставил несколько раз прогнать общие сцены и реплики.       — Нет-нет-нет, здесь нужно проникновеннее, — закачал он головой, отобрал у Амелии её текст и, от усердия аж высунув кончик языка, приписал «проникновенно!». — Первая репетиция уже завтра, а сам спектакль — через несколько недель! Мы не можем ударить лицом в грязь!       Альфард распалялся всё сильнее, Амелия тоже вошла во вкус. Кто с любопытством, кто с раздражением, все слизеринцы становились невольными зрителями разворачивающегося представления, пока у одной из них не лопнуло терпение.       — Хватит! — вскочив на ноги, зло крикнула Айслин. Все разговоры, что привычным жужжанием наполняли гостиную в обычный субботний вечер, мгновенно стихли. Кто-то подошёл ближе, чтобы успеть занять передние места в разворачивающейся трагедии. — Хватит! Ты мешаешь, Альфард! Некоторые тут, между прочим, учатся и отдыхают! Ты слишком громкий, слишком навязчивый, слишком… слишком!       Глядя на неё, притихший Альфард недоверчиво открывал и закрывал рот, будто не мог поверить, что все эти грубые слова адресованы ему. Глаза Айслин блестели от затаённой обиды, и весь её вид твердил: она ещё не закончила.       — Я только и слышу «я, Альфард Блэк», — передразнила она, — «о, я получил роль сэра Невезучего», «Амелия, наша первая репетиция уже завтра!», «о, Коррин Олдридж играет Амату — может, она наконец-то обратит на меня внимание?»!       — Айси… — прошептала Айви, дёрнув её за рукав.       — В чём я не права?! — не взглянув на сестру, вырвала руку Айслин. — Никто не хочет подходить к тебе лишний раз, лишь бы ты не открывал рот! Ты всех раздражаешь! Даже твои друзья тебя с трудом терпят! Даже Абраксас! Думаешь, ты — пуп земли? Нет, ты лишь сплошное разочарование для всех, в том числе для своей собственной семьи!       На последних словах Альфард вздрогнул, листы с текстом пьесы выпали из его рук. Засуетившись, Амелия подняла и попыталась всучить их ему обратно, но он отмахнулся от неё и, едва ли глядя, куда идёт, бросился прочь из гостиной.       Вокруг зашушукались. Все друзья недоверчиво смотрели на Айслин, а та выдохнула, наконец-то освобождённая от груза, что терзал её несколько часов, откинула назад волосы и, не обращая внимания на сплетни у себя за спиной, удалилась в девичьи спальни. Гарри перевёл недоверчивый взгляд с изумлённых и глумливых лиц вокруг на Малфоев, гадая, почему те не упрекнули сестру и собирается ли Абраксас отправиться на поиски своего лучшего друга, но оба сидели такие же, как остальные, поражённые и вдобавок будто жутко уставшие.       Тогда Гарри сам отправился на поиски Альфарда — Том, конечно же, шагал с ним плечом к плечу. Они не разговаривали, но Гарри казалось, друг и так знал, как в тот момент он ненавидел Айслин Малфой. Если была на свете девчонка злее и порочнее этой, он боялся её даже представить!       Обежав весь замок, запыхавшись и вспотев, Альфарда они так и не нашли. Уже позже, когда далеко за полночь дверь в спальню тихонько отворилась — Гарри не спал, волнуясь, что товарищ на эмоциях мог влезть в какую-то неприятность, — и Альфард принёс с собой запах ночи, дыма, бензина и — Гарри помнил его так хорошо, что как наяву видел кузена, сидящего перед телевизором, который показывает очередной боксёрский матч, — сладкого попкорна, он смог облегчённо выдохнуть. Шуршала сброшенная на пол одежда, затем — накрахмаленная пижама, скрипели пружины матраса, шелестели простыни и одеяла. Гарри пытался уверить себя, что всё с Альфардом в порядке, но сила его самоубеждения оказалась отнюдь не так сильна.       — Эй, — устав ворочаться с боку на бок, он сдался и прошлёпал к кровати Альфарда. — Альфард, ты спишь?       Полог отдёрнулся,       — Эванс?! — дикими глазами уставился на него тот. — Ты чего это?       — А ну, подвинься, — велел Гарри, забираясь в изножье его кровати. — Где ты был? Мы искали тебя полвечера.       — Правда? — усомнился Альфард. — Я… — Замялся, потупил взгляд, принялся ковырять дырку в простыни. — Сбежал.       — Ты чего? — глупо переспросил Гарри, желая убедиться, что ему не послышалось.       — Сбежал в Хогсмид через тайный ход. Ну тот, помнишь, за статуей одноглазой ведьмы, который ещё ведёт в «Сладкое королевство»? Я о нём в прошлом году рассказывал…       — Что ты вообще забыл в Хогсмиде?       — Ничего, я там не задержался. Отправился в Лондон на «Ночном рыцаре».       — Каком рыцаре?       — «Ночном»! — фыркнул Альфард. — Это волшебный автобус — может доставить тебя в любую точку земного шара; отсюда до Лондона — всего лишь за какие-то два галлеона.       — Да что ты делал в Лондоне?       Альфард опустил голову. Дырка в простыне от его ковыряний становилась всё больше и больше.       — Я заходил в комнату, где живёт Мариус, надеялся, что он вернулся…       Гарри не требовалось продолжение — всё и так было видно по лицу Альфарда.       — Хозяйка дома сказала, последнее письмо от него пришло в сентябре, — продолжил тот и, порывшись в карманах, вытащил помятый конверт. — Она отдала его мне. Он пишет… писал, что их, возможно, отправят на Ближний восток… Оттуда, наверное, сложно слать письма… А потом я шёл по улицам и увидел этот большой красивый кинотеатр и его яркие афиши, и услышал аромат сладкого попкорна… Я проскользнул в ближайший зал — он был почти пуст — и там показывали это нарисованное кино…       — Мультфильм? — подсказал Гарри.       — Да, про слонёнка с огромными ушами. Все смеялись над ним, а он этого не понимал. Они даже обозвали его тупицей и выставляли людям на потеху. А лучше стали относиться, только когда он научился летать. Мариусу бы понравился тот фильм — ему всегда нравится, когда у них хороший конец, когда злодеи получают по заслугам и семьи воссоединяются… — Альфард прикрыл глаза, и Гарри знал, какая ядовитая мысль зародилась у него в голове: их семья никогда не воссоединится, Блэки ни за что не примут сквиба обратно. — Как по мне, он отвратительный — этот маленький слонёнок в конце концов не стал ни умнее, ни лучше, и уши его остались прежними, и друзей настоящих у него как не было, так и нет, и он до сих пор говорит слишком много и не может закрыть свой мерзкий рот…       — Мы всё ещё говорим о слонёнке из мультика? — тихо перебил Гарри, заставив Альфарда вздрогнуть — тот будто забыл о его существовании и всё это время говорил с самим собой.       И вдруг его прорвало.       — Я слишком много болтаю. Я не могу заткнуться. И я даже не осознаю, когда делаю это, но я не могу заткнуться. В детстве родители постоянно говорили мне «ты слишком громкий, Альфард», «Альфард, ты разбудишь Сигнуса», «не мешай учиться Вальбурге, Альфард», «у меня от твоей болтовни голова разболелась, Альфард», «ты мне слова не даёшь вставить», «иди почитай», «иди в сад» — иди! иди! ступай!       — Альфард…       — Но потом я уехал в Хогвартс и перестал это слышать. Абраксас был моим лучшим другом чуть ли не с рождения, он никогда мне не говорил, что его раздражает моя болтовня, но сегодня, когда он не вступился за меня, слов Айслин оказалось достаточно, чтобы мне наконец-то захотелось замолчать. Задушить этот мой раздражающий голос — вот какой я сам: раздражающий!       — Альфард.       — Как я не видел этого раньше? Никто не хочет меня слушать. Кому вообще важно, что я говорю? Я боюсь, что это никогда не изменится. Боюсь, я никогда не смогу это исправить, починить себя…       — Альфард, — добавив в голос власти, Гарри наконец накрыл его рот ладонью. — В тебе нет ничего, что требует починки. Ты не сломан, Альфард.       Альфард моргнул, его глаза влажно сверкнули.       — Айслин — глупая, злая, капризная девчонка. Она не получила того, что хотела, и решила обидеть весь мир, потому что ей показалось, что мир обидел её. Ты не раздражающий. Ты не «слишком». Наоборот, ты яркий, и в тебе столько чувств, которым просто не хватает места в твоём теле, что их непременно нужно выплеснуть наружу.       Альфард попытался было что-то сказать, но Гарри сильнее зажал ему рот: он ещё не закончил.       — Мне жаль, что твои родители пытались превратить тебя в кого-то, кем ты на самом деле не являешься, и я рад, что у них это не получилось. Знаешь, на самом деле у меня накопилась куча вопросов к твоей семье! Будь занозой в нежной заднице Айслин Малфой и ей подобных! Требуй от мира столько внимания, сколько тебе хочется, и пусть он будет в ужасе от твоей ненасытности!       Взмахнув руками, Альфард снова попытался вставить слово, но Гарри уже слишком распалился.       — Мы — твои друзья, мы будем стоять с тобой плечом к плечу. Скажи, кому ещё что-то не нравится — и я вызову их на дуэль! Поверь мне, найдётся ещё немало тех, кто полюбит тебя — не несмотря на твои якобы недостатки, а именно из-за них. И… иу-у, фу!       Отдёрнув руку, Гарри недоверчиво взглянул на облизанную ладонь и с отвращением вытер её о штанину.       — Прости, я пытался тебе сказать, что мне нечем дышать, — пожал плечами Альфард, и, пересёкшись взглядами, они оба захихикали в ладоши, чтобы не разбудить остальных. — Спасибо, Гарри, правда, — наконец, тихо сказал Альфард. Дырка в его простыне уже была размером с кулак. — Жаль, я не услышал этих слов прежде, чем сходил к Бири и отказался участвовать в постановке…       — Ты — что? — криком прошептал Гарри.       — Ну, я был на взводе, — тот поморщился. — Намотал себя и решил, что не достоин главной роли в нашем первом спектакле. Пускай роль достанется Джейсону Гиббону или Неро Маккою…       — Неро Маккой не может двух предложений запомнить, а Джейсон Гиббон распугает всех своим зелёным после драконьей оспы, которую он перенёс летом, видом! — прошипел Гарри. — «Альфард Блэк — самый Невезучий сэр», помнишь? Завтра же снова подойди к Бири и скажи, что передумал! И пусть Айслин жаба задушит от зависти, что ты в спектакле, а она — нет!       — Я не буду менять своё решение по дюжине раз на дню, — мотнул головой Альфард. — Хватит унижений. Я Блэк, в конце концов.       Гарри было досадно слышать подобное, будто его самого лишили чего-то, что он так давно ждал и хотел.       — Ладно, — вздохнул он, сдаваясь. — Но обещай, что обязательно пойдёшь на пробы к следующей постановке. Зная Бири, он на одной не остановится…       — Ни за что не пропущу, — усмехнулся Альфард.       — Тогда теперь я спокоен, — фыркнул Гарри, спрыгивая с его кровати. — А то спать не мог, думая, что ты послушаешь злую девчонку и бросишь свою мечту.       — Ещё чего, Эванс! Но спасибо за заботу.       Уже на полпути к своей кровати, Гарри услышал донёсшееся ему вдогонку тихое:       — Правда, Гарри. Спасибо.       Следующим утром Альфард и Абраксас ушли на завтрак как всегда вместе — Блэк болтал, Малфой слушал. Том рассказал, что пока Гарри медитировал, борясь со сном и слушая сердцебиение своего звериного альтер эго, те двое долго разговаривали. Наверняка, вслух размышлял Том, завязывая ему галстук, потому что пары часов сна для нормального функционирования Гарри оказалось совершенно недостаточно, Малфой извинялся. Наверняка, ещё добавил он, это далось ему нелегко — у всех чистокровных явно была какая-то аллергия на слово «прости». «Как много у вас общего», — фыркнул Гарри. Том закатил глаза.       — То, что ты говорил Блэку ночью… — нахмурившись, начал он.       — Ты слышал? — прерванный в самый приятный момент зевания, Гарри поперхнулся воздухом.       Том долго смотрел на него. Заправив ему в жилет галстук, пригладил торчащие во все стороны волосы. Не помогло.       — Ты — подарок этому проклятому миру, ты в курсе?       Гарри рассмеялся, отмахнулся, отвернулся, чтобы собрать сумку. Том не посмеялся вместе с ним, и у Гарри возникло чувство, что где-то его одурачили. Или что он одурачил себя сам.

* * *

      Ноябрь пролетел так стремительно, будто по чьему-то щелчку пальцев стрелки на всех часах начали крутиться вдвое быстрее. Том снова был занят каждую минуту своего дня: уроки, домашнее задание, дуэльный клуб, оттачивание заклинаний… сделки. Лица были всё те же — золотая молодёжь Слизерина: Лестрейндж и Эйвери, Мальсибер и Нотт, Пальмира Хиггс и Лисси Фоули, Эли Розье и (по большому секрету!) младшие Блэки со своим другом, беглым принцем из России — скорее, про себя думал он, обычным балаболом — Антонином Долоховым.       Слух о своих услугах Том старался не выносить за пределы факультета — мало ли где у Дамблдора могли оказаться глаза и уши. О своих же, если поначалу и беспокоился, то вскоре перестал: жаждущие кто действительно лишь помощи на академическом поле боя, а кто — его внимания (Тома удивлял подобный интерес к собственной персоне, и в конце концов он начал подозревать, что руку к этому приложил не кто иной, как Лестрейндж), слизеринцы выложили ему немало секретов, в том числе и друг о друге.       Большая часть их тайн не выходила за рамки дешёвых сплетен: Слагхорн приторговывал на стороне редкими школьными ингредиентами для зелий и выручку клал в свой карман (ново, но не удивительно), Диппет собирался в отставку, пророча Дамблдору своё место (не ново, ещё менее удивительно), украшения Сьюки Селвин были лишь дешёвой подделкой — с тех пор как во время одного из нападений Гриндевальда был убит их отец, её брат поддался старой дурной привычке и проиграл в карты приличную часть семейного состояния, и ситуация была настолько плачевной, что расплачиваться пришлось старинными драгоценностями (какое вообще Тому могло быть дело, настоящее ли золото носит Сьюки Селвин?). Но он брал плату и такими секретами, постепенно становясь тем, кому слизеринцы доверяли, как они доверяли друг другу чуть ли не с младенчества.       Гарри от всех этих помоев он старался держать подальше, но одной тайной — той, которой расплатился с ним Лестрейндж, — Том всё же поделился.       — Не верю я в это, — закатил глаза Гарри. — Гриндевальд — монстр. Что общего могло быть у Дамблдора с ним, чтобы они были друзьями? К тому же, с чего вдруг верить грязному языку Лестрейнджа?       Том досадливо цокнул. Слепая вера Гарри в то, что Дамблдор безгрешен, порой выводила его из себя.       Закутанные в мантии и шарфы, они прогуливались неподалёку от теплиц — те мужественно защищали их от порывов мокрого западного ветра. После долгих часов, проведённых в библиотеке, разум Тома походил на безумное месиво, и холодный воздух отлично справлялся с порученной ему задачей привести его голову в порядок. Впрочем, Том любил, когда его мысли гудели от избытка информации и перевозбуждения — наверное, думал он, это сродни боли в мышцах, на которую донельзя довольный Гарри жаловался после долгой квиддичной тренировки.       — Ты совсем не знаешь Дамблдора.       — Я знаю, что он хороший человек, — упрямо поджал губы Гарри. — И если его что-то когда-то давно и связывало с Гриндевальдом, это прошло.       — Ты не можешь знать наверняка.       — Ну, могу вообще-то, ведь именно Дамблдор в конце концов одержит победу над Гриндевальдом!       От неожиданности Том запутался в собственных ногах — резкий скачок роста, который он за собой заметил, крайне плохо сказывался на его координации! — и замер, как вкопанный.       — Нет, не одержит! — с вызовом воскликнул он, поражённый до самой глубины души. — С чего ты это вообще взял?       — Читал на карточке Дамблдора от шоколадной лягушки! — довольно парировал Гарри и скрестил руки на груди, прекрасно зная, что утёр Тому нос.       Да, порой Том забывал, откуда у него взялся Гарри. Из чёртова будущего.       — Ну здорово, — уязвлённый, буркнул он, возобновляя шаг и пиная ни в чём не повинную землю под ногами. — Дамблдор ещё и попадёт на карточку от шоколадной лягушки…       Фыркнув, Гарри боднул его в плечо.       — Так что мой тебе совет: не верь всем сплетням, которые налево и направо разбалтывает Лестрейндж… Эй, Том, посмотри, это там Хагрид?       — У тебя не получится перевести те… — сварливо начал было Том, но вдалеке и впрямь заметил громадную фигуру Хагрида (перепутать его с кем-то другим было просто невозможно), выгуливающего на поводке… — Что это за тварь с ним?       — Не знаю… Пойдём поздороваемся и заодно спросим!       — Может, не стоит… — скривился Том, но Гарри уже мчался вперёд, и у него не оставалось иного выбора, кроме как увязаться следом.       Чем ближе они подходили, тем явственнее удавалось рассмотреть нечто, которое Хагрид выгуливал на поводке, как иной мальчишка выгуливал бы щенка: это был уму непостижимых размеров белёсый червь, противно сокращающийся при каждом рывке вперёд и оставляющий позади себя гадкую полосу зеленоватой слизи. От одного его вида Тома охватило отвращение.       — Привет, Хагрид! Как дела? — помахал рукой Гарри и, без опаски склонившись над мерзкой тварью, с любопытством оглядел её и поводок, на котором она висела. — Что это ты такое делаешь?       — А, здорово, Гарри, Том, — шмыгнул носом Хагрид и закопошился в кармане. На свет явился огромных размеров носовой платок, в который он поспешил смачно высморкаться. — Я тут это, помогаю. Профессору Кеттлбёрну, вот. Присматриваю за этим малышом. Книзлы Кеттлбёрна снова устроили беспредел, а Стесняшке нужно гулять. Капризное созданьице. Да и книзлы всё норовят его задрать… А мне только в радость подмочь…       Хагрид опять шмыгнул носом и вытер своим огромным сопливым платком всё лицо. Том скривился. Фу.       — Стесняшка? — улыбнулся Гарри, присаживаясь на корточки и снизу вверх глядя на мальчика. — Его так зовут?       — Я его так называю. Совсем шуганный, а ему предстоит важная роль — он того, в рождественском спектакле играет.       — Должно быть, гигантского белого червя, который по сценарию требует от героев… как там его? Том?       — «Доказательства боли»?       — Точно, да, — закивал Хагрид, снова бесцеремонно высморкавшись. Да сколько можно, с раздражением подумал Том.       — Не думаю, что он чего-то стесняется, — он с презрением взглянул на тварь. — Это же слепой червь, у них нет даже мозгов — не то что инстинктов. Их обычно истребляют ещё маленькими, потому что их слизь, — Том указал на полосу слизи, вспенившейся от уже начавшейся химической реакции, — разъедает почву.       — Коль убивают просто за то, что ты живёшь своею жизнью, такой, какой ты уродился, надеюсь смерть будет добрее, чем люди! — отчего-то задетый его словами, вдруг выкрикнул Хагрид, и глаза его блеснули от злости и обиды.       Никогда не видевший его таким — с тех пор, как узнал Хагрида получше, тот казался ему не опаснее гигантской, но наивной божьей коровки, — Том сделал шаг назад, опасаясь, как бы полувеликан (а что бы Гарри ни говорил, Хагрид был прежде всего отчасти великаном, к чьим инстинктам не в последнюю очередь относилась безосновательная агрессия и недюжинная сила) не напал на него.       — Хагрид, — Гарри поднялся, забыв о злосчастном черве, который от крика сжался, и, вытянув руку, осторожно шагнул к Хагриду. «Твою пресвятую Моргану, Гарри!» — мысленно зашипел Том. — Ты что, плачешь? Прости, Том не хотел тебя обидеть…       Том встал за спиной Гарри, обвив пальцами его запястье, в любой момент готовый рвануть прочь со всех ног.       — Да не обидел он меня! — подрастеряв пыл, в нос прогудел Хагрид, ручищей вытирая уголки глаз.       — Хагрид, что случилось? — продолжал допытываться Гарри, как вдруг того прорвало.       Завыв в голос, Хагрид внезапно зарыдал — взахлёб, громко икая, размазывая по лицу слёзы и сопли. Отдельные слова и звуки, отдалённо похожие на них, непроизвольно вырывались из его груди, но не складывались в членораздельную речь. В груди Тома невольно зарождалась паника. Он не хотел доводить до слёз полувеликана, который в свои двенадцать запросто мог переломать все кости в его теле, и… куда это Гарри собрался?!       В одно мгновение его рука выскользнула из хватки Тома, а уже в следующее он обнимал сотрясающегося в рыданиях Хагрида, утешающе похлопывая того по спине и приговаривая дежурные фразы вроде «всё будет хорошо» и «ну что ты, что ты». Макушка Гарри едва доходила ему до груди, но именно он походила на старшего брата, утешающего расхныкавшегося малыша.       — Ну, ну, Хагрид, что случилось? Тебя кто-то обидел?       — М-мой п-па-папка… — громко икая, выдавил тот. — Он у-у-уме-е-ер…       Хагрид разразился очередным потоком слёз. Чувствуя себя так, будто вмешивается во что-то личное и интимное, Том отвёл взгляд, начав с преувеличенным интересом рыть ямку носком ботинка.       — Ох, Хагрид… — мягко выдохнул Гарри, обнимая его поперёк туловища.       Как выяснилось, отец Хагрида умер ещё с неделю назад от внезапной остановки сердца. Такое бывает, писала мальчику старушка-соседка, которой в свою очередь то же самое твердили колдомедики из больницы Святого Мунго.       — Но почему ты сразу ничего нам не рассказал? — спросил Гарри. — Нельзя держать такое в себе. Мы твои друзья, Хагрид, ты же знаешь. Наши плечи всегда к твоим услугам…       — Да как-то неловко, — уняв рыдания, по-прежнему трясущимся голосом отвечал Хагрид. — Вы такие занятые, а я чой-то… так просто…       Гарри бросил взгляд на Тома, ища поддержки, но тот нацепил на лицо ничего не выражающую маску. Чужие чувства его, откровенно говоря, пугали. Он не знал, что с ними делать. Он не испытывал к другим людям жалости, не находил ласкового слова и желания и способности подарить комфорт и утешение. Он до сих пор не любил касаться других и находиться в их компании. Ему было безразлично человечество. Он бы не сильно расстроился, даже если бы они с Гарри остались единственными живыми людьми на всём белом свете.       — Хочешь поговорить о нём? — отвернувшись от Тома, Гарри снова заговорил с Хагридом. — О твоём отце?       — А можно? — поднял заплаканное лицо Хагрид.       — Конечно, — Гарри улыбнулся. — Будет честью узнать его даже с одних лишь твоих слов.       Они передали Стесняшку обратно на попечение изрядно потрёпанного профессора Кеттлбёрна — из его кабинета доносилось яростное шипение и вой дерущихся книзлов, —после чего Гарри не придумал ничего лучше, чем отвести Хагрида на кухню — выгуливая червя, тот продрог до костей, да и не было атмосферы уютнее и безопаснее тёплой обители домовых эльфов.       — Тебе необязательно идти, — пробормотал Гарри так, чтобы слышал только Том, — если не хочешь.       — Но я могу, правда? — насторожился тот, потому что тон, которым это было сказано, всколыхнул в груди новый приступ тревоги.       — Конечно, — вздохнул Гарри, и в этот раз — опять же, может, Тому всё это лишь почудилось — его голос прозвучал мягче.       За чашкой чая и целой горой кексов, которыми их угостили домовики, Хагрид рассказал историю чуть ли не всего своего детства — и как его родители встретились и поженились, и как у них появился он, и как мать, разочарованная, каким мелким он уродился, бросила их с отцом, чтобы вернуться в поселение великанов, едва Хагриду исполнилось три. Несмотря на разбитое сердце, мистер Хагрид вырастил сына один — и прекрасно с этим справился. Он был хорошим маленьким человеком, вспоминал Хагрид, всё тем же злосчастным платком утирая бегущие слёзы — носил остроконечные шляпы, держал пчёл и любил печь для своего мальчика домашние кексы.       — Как мне шесть стукнуло, так я запросто мог поднять его и усадить на комод, коль он раздражать меня начинал. А уж как он был счастлив, когда пришло письмо из Хогвартса…       Порывшись в кармане, он извлёк на свет колдографию — относительно новую, но засаленную, с помятыми уголками, будто в последние дни с нею не расставались ни на миг. На изображении маленький даже по человеческим меркам — не говоря уж о великаньих — мужчина сидел на плече у мальчика и светился гордостью. Крошечный укол ревности заставил Тома подивиться самому себе: он что, завидовал Хагриду?       — Миссис Баркли щёлкнула нас в тот день, — улыбнулся Хагрид сквозь слёзы.       — Мне так жаль, Хагрид… — прошептал Гарри, и это действительно было так. И это было тем, что Тому, наверное, никогда не суждено понять. — Как ты теперь будешь? — взволнованно продолжил он. — Твоя мать теперь заберёт тебя?       — Не знаю я… вряд ли, — Хагрид шмыгнул носом. — Чтоб её найти-то, надо в горы подняться да отыскать колонию великанов, а оттуда живым мало кто возвращается. Да и не хочу я к ней. Профессор Дамблдор обещал чем сможет подсобить…       — Профессор Дамблдор знает? — удивился Гарри и тут же стукнул себя по лбу. — Ну конечно, он ведь твой декан!       — Ну да.       — Если Дамблдор обещал, то сделает. А на Рождество ты точно останешься здесь, с нами.       Том чуть не подавился воздухом — в такой «восторг» его привело предложение Гарри. К его облегчению, Хагрид покачал головой.       — Не могу. Я должен вернуться домой и сказать пчёлам, что папки больше нет с нами.       — Сказать пчёлам? — переспросил Гарри, будто ему могло послышаться.       — Старый обычай, — объяснил Хагрид. — Пчёлы умные создания, и относиться к ним надобно с уважением. Когда в семье случается чой-то важное, ну, женится кто, рождается или ум-умирает, — последнее слово далось ему с трудом, — нужно обязательно рассказать об этом пчёлам, чтоб они не обиделись и не улетели. Папка их очень любил, своих пчёл. Всегда велел: «если меня не станет, не забудь передать пчёлам, что меня больше нет». Вот его и не стало…       Они беседовали до самого комендантского часа: Хагрид всё рассказывал об отце, а Гарри слушал и изредка говорил то, что, наверное, полагалось говорить в таких случаях. Откуда он знал все эти добрые фразы? Кому он их уже говорил? Или уже родился таким, с этим сокровенным знанием и умением проникать в чужие сердца и души? Том чувствовал себя чужим. Часть его хотела отмотать время назад и последовать совету Гарри, но другая не хотела оставлять его ни на минуту.       Наконец, эльфы ненавязчиво выпроводили их с кухни. Гарри настоял на том, чтобы проводить Хагрида до гостиной Гриффиндора, где они ещё очень долго прощались. По пути в подземелья они молчали, и это сводило Тома с ума.       — Ты злишься? — наконец, спросил он.       — Нет.       — Злишься, — вздохнул.       — Нет, Том. Я не злюсь, честно, — Гарри взглянул ему в глаза печально, но мягко. — Я знаю, что тебе не всё равно — просто трудно это показать.       У Тома свело челюсть. Правда заключалась в том, что ему было. Было всё равно.       — Иногда я хочу быть таким, как ты, — глухо признался он.       Гарри улыбнулся и боднул его плечом.       — Не глупи. Мне ты нравишься такой, какой есть. К тому же, порой я сам не хочу быть таким, как я.       — Что ты имеешь в виду?       — Потому что я хочу спасти каждого, но не в силах этого сделать. Лучше тогда совсем этого не хотеть.       О, обескураженно подумал Том, а уже в следующий миг знал: если кто-то посмеет разбить это золотое сердце, от него не останется и пустого места, и даже если Гарри просто замёрзнет, Том подожжёт весь мир, чтобы его согреть.       — Если бы за доброту платили, ты был бы самым богатым человеком на свете, — чувствуя, как щемит сердце, вздохнул наконец он.       — Я и так самый богатый человек на свете! — наигранно возмутился Гарри. — У меня есть все мои друзья!       Его рука легко коснулась плеча Тома, кончики пальцев невесомо проследили линию шеи, отыскали чувствительное место под вьющимися колечками отросших волос — у самого ворота рубашки. Гарри делал так уже сотни раз, но в сумраке и тишине вечернего коридора этот жест показался Тому чем-то… слишком.       Впрочем, Гарри ничего такого не заметил. Кончик его указательного пальца торопливо вывел слова, словно выжигая их на коже Тома.       «И»       «У»       «М-Е-Н-Я»       «Е-С-Т-Ь»       «Т-Ы»