Руины в цвету

      Рождество в Хогвартсе в том году обернулось настоящей трагедией — или трагикомедией, это уж как посмотреть, — и началось всё… с «Фонтана феи Фортуны».       Показ долгожданного спектакля был назначен на предпраздничный вечер перед отъездом студентов на зимние каникулы. Большой зал по обыкновению украсили подобающе близящемуся торжеству: двенадцать пышных елей сверкали которая серебром, которая — жемчугом, а иная — и вовсе разукрашенными имбирными пряниками, отполированные по такому случаю доспехи распевали рождественские гимны, а над головами влюблённых то тут, то там неожиданно расцветала омела.       В назначенное время в Большом зале, где уже таинственно красовалась воздвигнутая сцена с пока ещё опущенным занавесом, царила сущая сутолока: одни не могли поделить места, другие искали в бушующей толпе знакомых. Хоть и отказавшийся от главной роли, Альфард стал правой рукой профессора Бири в постановке спектакля: и костюмами занимался, и раз за разом заставлял актёров прогонять отдельные сцены, и следил за установкой реквизита, часть из которого ночи напролёт мастерил собственными руками — и при всём при этом в предшествующей выступлению суете успел занять друзьям лучшие места в первом ряду. Зная, каких стараний и лишений стоили ему эти несколько недель подготовки, никто из них не посмел пропустить спектакль, даже Айслин.       — Если у вас есть слёзы, приготовьтесь пролить их, — горделиво предупредил он их, наверняка цитируя кого-то великого.       В ожидании начала Гарри скучающе обводил взглядом зал, машинально выстукивая пальцами мотив одного из приевшихся рождественских гимнов, краем одного уха слушая стенания Айслин о том, что эта постановка многое потеряла, выбрав на роль Аматы Коррин Олдридж, а краем другого — ворчание Айви по поводу близящегося домашнего бала (домашнего бала, подумать только!) по случаю помолвки Эффи и Флимонта Поттера. Заметив несколькими рядами дальше Хагрида, Гарри махнул ему рукой — тот помахал в ответ, вяло улыбнувшись, украдкой потирая красные глаза. Даже спустя столько времени боль от потери отца не утихала ни на йоту. Гарри как никто другой знал, что она не утихнет и годы спустя.       Первым из череды дурных предзнаменований стал Стесняшка, вдруг вывалившийся из-за занавеса и предпринявший довольно прыткую попытку выскользнуть вон из зала. Выскочивший следом профессор Кеттлбёрн еле догнал и натянул на него ошейник, после чего, прилагая немалые усилия, уволок обратно за кулисы. В воцарившейся на несколько минут суматохе (девчонки, сидевшие близко к разыгравшемуся месту укрощения, завизжали и повскакивали ногами на скамьи) Гарри успел заметить, что за минувшие пару недель слепой червь разросся просто до неприличных размеров и если раньше его обижали книзлы, то теперь роли наверняка поменялись.       — Эй, посмотри, — Том колко ткнул его локтем в бок, указав на оставленный Стесняшкой след. — Что это?       Присев на корточки, Гарри ткнул в белёсую полосу, вызвав у девчонок дружное «фу-у-у», и растёр это нечто на пальцах.       — Очень похоже на… пепел? — предположил он.       Тому потребовалась секунда, чтобы сложить в голове какие-то одному ему ведомые два и два, и результат заставил его побледнеть от ужаса.       — Это не Стесняшка…       — Что?       — Это не слепой червь! — крикнул он и, вскочив с места, дёрнул Гарри за руку.       Держа его вымазанную в пепле ладонь в качестве доказательства какого-то чуть ли не преступления века, Том втащил его за кулисы — в обособленный мирок особых размеров кавардака. Исполнительницы главных ролей, не разлей вода подружки Далия Хоторн и Коррин Олдридж стояли лицом к лицу, уперев руки в бока, и выглядели так, будто готовы выдрать друг другу все волосы. Между ними, пытаясь предотвратить кровопролитие, мялся новый сэр Невезучий — Скотт Платт. В спектакль его притащила, как бродячего щенка, Коррин — весь Хогвартс знал, что между ними была та самая любовь, которую воспевали старинные баллады и сказки, любовь соразмерная любви героини Коррин, Аматы, и героя Скотта — сэра Невезучего, а потому и душещипательно символичная. Кто сыграет влюблённых лучше поистине влюблённых?       — Как ты мог бросить меня перед самым спектаклем?! — кричала Коррин, пытаясь расцарапать Скотту лицо. — И ради кого? Ради неё!       — Коррин, я ведь твоя лучшая подруга! — взмолилась Далия, прячась за его широкой спиной.       — Тем хуже! — взревела та, пытаясь вцепиться в лицо уже ей. — Получить удар в спину от лучшей подруги — вот чего я точно не ожидала! Правду говорила мама, среди женщин дружбы не бывает!       Покачивая ногой, уже полностью одетая в собственный костюм Амелия Леннокс наблюдала за разворачивающейся в закулисье отдельной драмой с особым выражением то ли забавы, то ли удивления на лице.       — Сэр Невезучий бросил Амату и начал встречаться с Ашей, — заговорщически поделилась она последней сплетней, когда Гарри с Томом подошли ближе. — Теперь Коррин страдает от разбитого сердца так же, как её героиня, брошенная любовником. Думаете, это поможет ей лучше сыграть?       — Амелия, куда увели змею? — проигнорировав её вопрос, потребовал Том.       — Кого? — мечтательно моргнула та, будто в полудрёме.       — Гигантского белого червя, требующего доказательства боли! — раздражённо крикнул Том на единственном понятном ей в данный момент языке — языке их постановки.       — Профессор Кеттлбёрн утащил его куда-то, — потеряв интерес, неопределённо взмахнула рукой Амелия и, подперев голову, с ещё большим интересом влилась в наблюдение за до сих пор продолжающейся перепалкой, пытаясь наверстать всё, что пропустила, пока тратила время на Тома и Гарри.       Взвыв, Том двинулся дальше по тёмному закулисью.       — Скажи уже, что происходит! — потребовал Гарри.       — Это не слепой червь! — снова повторил Том, крутя головой по сторонам. — Это чёртова огневица, и если она отложит яйца, мы все взлетим на воздух!       — Огневица?! Я не знал, что они бывают такие огромные!       — Они и не бывают! — прошипел Том, злясь на чью-то безалаберность. — Её увеличили волшебством!       Гарри взглянул на собственные вымазанные руки. Огневицы часто рождались в пепле магического огня, оставленного дотлевать без присмотра. Их век был короток — всего несколько часов, но если не избавиться от неё тут же, последствия могли быть необратимыми. Единственной целью существования огневицы было отложить яйца, и, хоть те и ценились чрезвычайно высоко в зельеварении, необезвреженные они представляли крайнюю опасность. Пара яиц огневицы могла спалить целый дом. Пара же гигантских яиц…       — Альфард! — выхватив из суетливой толпы удачно подвернувшегося под руку Блэка, Том потребовал: — Где Кеттлбёрн?       — Я видел его недавно где-то здесь… — пожал плечами тот, но, заподозрив неладное, уточнил: — А что?       Не соизволив остановиться, Том продолжил вихрем мчаться по застенкам сцены, заглядывая в каждый кромешный уголок. Гарри и Альфард наступали ему на пятки. Услышав об их подозрениях, последний жутко побледнел и выпучил глаза.       — Я знал, что слепой червь не мог за ночь так вырасти! Ещё вчера он выглядел так, будто не дотянет и до утра!       — Если эта тварь успела отложить яйца, у нас остались минуты, чтобы найти их и заморозить, — отчитывал его Том, будто Альфард лично притащил в замок тикающую бомбу, какой по сути являлась огневица.       — Уж поверь мне, если спектакль провалится, я кого-нибудь придушу, — пообещал тот, как вдруг резко вскинул руку, указывая на что-то. — Эй, это не тот гриффиндорец, который помогал нам с червём?       — Хагрид! — подбежав к растерянно озирающемуся мальчику, Гарри встряхнул его за руку. — Ты знаешь что-нибудь о слепом черве? О Стесняшке? Это важно!       Одного упоминания питомца хватило, чтобы выбить из Хагрида всё самообладание.       — С-стес… сняш-шка у-у-уме-е-е-ер! Вчера ве-е-ечеро-о-ом! — заливаясь слезами, завыл тот, и всё тут же встало на свои места.       Гарри и Том переглянулись. На долю секунды показалось, что их разумы стали единым целым и что у обоих в голове пронеслась одна и та же логическая цепочка причин и следствий: Стесняшка, ключевая фигура истории, умер накануне спектакля, искать ему замену было уже некогда, и профессор Кеттлбёрн не придумал ничего лучше, как использовать для постановки магически увеличенную огневицу, а там, в зале, Хагрид выглядел расстроенным не столько из-за отца, сколько из-за потерянного питомца!       Раздавшийся где-то совсем неподалёку взрыв заставил их вздрогнуть, а в следующее мгновение из гримёрки вывалился задыхающийся от дыма и копоти профессор Кеттлбёрн. Кашляя и отмахиваясь от пыли, не глядя, куда идёт, он свалился им чуть ли не под ноги — благо, Хагрид успел ловко поймать его под мышки.       — Профессор, — на удивление спокойным голосом заговорил Том. — Пожалуйста, скажите, что это была не взорвавшаяся огневица.       — Боюсь, мистер Риддл, — кряхтя, Кеттлбёрн поднялся на свои протезы, — это была именно она.       — А, Сильванус! — занавес чуть отъехал в сторону, впуская тёплый свет и предвкушающее щебетание публики в сумрак закулисья. Подошедший к ним Дамблдор блаженно улыбнулся каждому по очереди. — Мы все уже заждались. Герберт собирается начинать или до сих пор доводит всё до совершенства? Признаться, уже не терпится взглянуть на постановку. «Фонтан феи Фортуны» — моя любимая из сказок барда Бидля. Помнится, в юности я писал по ней одно примечательное эссе — по крайней мере, профессор Ронен, мой учитель Чар, оценил его по достоинству…       — Альбус, — нервно хохотнул Кеттлбёрн, поправляя повязку на глазу. — Тут такое дело…       Едва Дамблдор услышал об инциденте, с его лица испарилась вся напускная беззаботность и добродушие — линии на лбу прорезались как никогда глубоко и скорбно. В мгновение ока всё закулисье было поднято на уши — и наконец-то объявился запыхавшийся профессор Бири, расстёгнутый жилет которого буквально кричал о недавнем плотном втором ужине — и все, побросав дела, метнулись на поиски отложенных огневицей яиц.       Обычно огневица умирала в течение часа после того, как отложила яйца, но сами те взрывались гораздо раньше. Настоящим чудом было, что Хогвартс ещё не поглотило пламя магического пожара — про себя об этом подумал хотя бы раз каждый, заглядывая в самые кромешные уголки Большого зала, откуда предупреждённые старосты начали спешно эвакуировать уже зазевавшуюся толпу, но едва кого-то угораздило ляпнуть что-то в таком духе вслух, их удача на этом сразу же кончилась.       Взрыв прогремел такой, что Гарри и Тома на добрые пару ярдов отбросило ударной волной, но никому не было дела ни до звона в ушах, ни до ушибленных рёбер, ни до жалости к себе: ревущий столб пламени, словно подгоняемый ветром по сухостою, стремительно пожирал тяжёлые бархатные кулисы, лакированную сцену, вековые дубовые скамьи, нарядные ели вместе со всеми их жемчугами и золотом. В считаные минуты добрая часть Большого зала оказалась в пасти огненного монстра, и с каждой секундой путей к отступлению становилось всё меньше и меньше.       — Бежим! — закричал Гарри, вспрыгнув на ноги и подтягивая за собой Тома.       К тому времени как они добрались до дверей, там уже собралась целая гурьба: пихаясь, кто-то кричал от ужаса, а кто-то скандировал слова поддержки. Протолкавшись сквозь плотные ряды, Гарри не смог поверить собственным глазам, когда увидел, что так взбудоражило толпу — точнее, что её взбудоражил вовсе не подкрадывающийся всё ближе и ближе огонь.       В эпицентре всего этого кошмара разыгралась самая настоящая дуэль между Аматой и Ашей… то есть между отныне и навек заклятыми подругами Коррин Олдридж и Далией Хоторн. К моменту, как Гарри и Том добрались до поля битвы, уже поражённая Летучемышиным сглазом и ослеплённая завесой из козявочных летучих мышей, вылетающих из её носа, Коррин визжала и без разбору размахивала палочкой, швыряя заклинаниями в разные стороны.       Едва бойня приняла опасный не только для этих двоих, но и для окружающих размах, любопытные зеваки рванули в разные стороны. Пакса Ройса с Гриффиндора нагнало Жалящее проклятье, из-за чего его лицо распухло до неузнаваемости, будто атакованное сотней пчёл, а Айслин поразило заклинанием, которое раньше Гарри видеть не доводилось — от него передние зубы у бедной девочки начали стремительно расти, делая её похожей на моржа. Зарыдав от ужаса и закрыв лицо руками, она выбежала прочь из зала. Ярко-золотой луч пролетел в дюйме от Гарри, попав в мнущуюся позади него рейвенкловку в огромных очках — её лицо показалось смутно знакомым, но он упорно не мог вспомнить, где они могли пересечься. Не прошло и минуты, как девчонка завизжала от боли. Гарри поморщился: всё её тело мгновенно покрылось громадными болючими даже на вид фурункулами.       На заднем фоне совместными усилиями учителям удавалось постепенно взять под контроль пожар. Огонь утихал, на его месте образовывалась плотная завеса чёрного дыма. Под её покровом ряды огнеборцев, спотыкаясь о собственные ноги и пошатываясь, покинул Бири, и, пока он, стеная и уливаясь горькими слезами, что прочерчивали дорожки на его усеянном копотью лице, рвал на себе волосы от вида превратившейся в уголья сцены, одно из заклинаний Коррин подло угодило ему в затылок, и голова профессора начала раздуваться и менять форму подобно предметам на картинах Сальвадора Дали.       — ТИШИНА! — пронёсся над обезумевшей толпой усиленный магией рёв профессора Дамблдора, и весь зал замер в оцепенении.       В Больничном крыле в тот вечер были заняты все койки, и бедная мадам Блэйни наверняка не спала целую ночь, устраняя последствия проклятий Коррин Олдридж и пожара. К счастью, большинство учеников удалось привести в порядок к следующему утру — как раз вовремя для поездки домой на по-рождественски ослепительно сияющем «Хогвартс-экспрессе».       Через пару дней, однако, когда слух о минувшей катастрофе разошёлся вместе с болтливыми детскими языками по всей Великобритании, на Хогвартс посыпались многочисленные жалобы родителей, что значительно подпортило Рождество Диппету и Дамблдору. Попечительский совет настаивал на увольнении профессора Кеттлбёрна, притащившего в замок опасное создание.       — Вы регулярно заставляете наших детей сталкиваться лицом к лицу с существами, способными растерзать их в мгновение ока! — обвинял Кеттлбёрна глава Совета Сириус Блэк. — Мои внуки и внучатые племянники учатся в этой школе, и я не допущу подобной халатности! Мой отец в гробу вертится — при нём такого беспорядка в стенах Хогвартса никогда не бывало!       «Финеас Найджелус, — писал Альфард в ответ на письмо Гарри и Тома, — дома всем уши прожужжал, что после него Хогвартс рушится на глазах. Старик всегда был эгоцентриком… подумаешь, маленький пожар…»       — Я учу детей понимать и уважать этих существ, так чтобы не пострадали ни те, ни другие, — возражал Кеттлбёрн. В попытке рассмешить Совет, он тряс всеми своими увечными конечностями. — Студентов я защищаю намного усерднее, чем себя!       После продолжительных баталий, Диппету и Дамблдору удалось умаслить разгневанных родителей — сошлись на том, что Кеттлбёрн может остаться преподавать в Хогвартсе, но при условии, что ему на неопределённый период назначат испытательный срок и за его работой будет регулярно наблюдать Попечительский совет. Впрочем, ходили слухи, что в его карьере это был не первый и даже не пятый — двадцать шестой, подумать только! — подобный случай, так что в конечном итоге все остались более чем довольны.       Однако неудавшийся спектакль не забывался ещё очень долго: следующие несколько недель Большой зал и коридоры носили на себе отчётливый отпечаток — запах палёного дерева и дыма. Ещё больше времени заняло восстановление единственной серьёзной жертвы той катастрофы — профессора Бири. Его голова распухла и исказилась до настолько неузнаваемых форм, что, чтобы привести её в порядок, мадам Блэйни потребовались многие месяцы, а по истечении учебного года Герберт Бири и вовсе оказался вынужден покинуть пост профессора Гербологии.       Но, забегая вперёд, стоит признать, что его неудавшийся дебют в роли постановщика не уменьшил его любви к театру. Проведя лето среди живописных просторов Озёрного края на северо-западе Англии, славящегося своим литературным наследием, в новом учебном году профессор, окончательно вернув голове стандартную форму, сделал ещё один шаг к своей мечте, устроившись преподавать в В.А.Д.И. — Волшебную Академию Драматических Искусств.       Первый спектакль, поставленный в Хогвартсе, оказался одновременно и последним: директор Диппет наложил табу на любые постановки в стенах школы. Старым человеком он был, и если это позволяло ему крепче спать по ночам — что ж, пускай. Но зря директор тешил себя мыслью, что искусство будет спать так же крепко, как он.

* * *

      Несмотря на незадавшееся начало, каникулы для Гарри и Тома прошли весело и беззаботно — днями напролёт они играли в снежки и валялись в снегу, делая снежных ангелов, а потом, замёрзшие и мокрые, возвращались греться у огня, лепить и разукрашивать пряничные домики. По вечерам Том читал вслух — Гарри не позволял ему брать в руки ничего тяжелее и заумнее комиксов «Дэнди» и «Бино», которые им на Рождество прислал Альфард, снова сбежавший в маггловский Лондон в очередной попытке найти дядю Мариуса.       Усердно жуя медовых пчёл, которые сами залетали прямо в рот — гостинец от Айви, — они в голос смеялись с забавных коротких историй о карманном дедушке и британских мальчиках и девочках, что идут на запад, о проклятии, поразившем короля, и целом экипаже, вместе с кораблём проглоченном китом. Они всерьёз переживали каждый разворот ярких картинок о том, как Лорд Снути и его Приятели обводят вокруг пальца лидеров Оси, а большой страус Эгго шутит над немецкими офицерами, как девочка-силачка Пэнси Поттер получает медаль за то, что одной левой поймала нацистскую подводную лодку, и как мальчика Джимми и его маму эвакуируют в Чикаго, где они случайно переходят дорогу и становятся врагами вдовы местного мафиози. Утомившись, они дремали на диване в гостиной, а потом, взбодрившись от найденного на кухне какао с зефиром, горланили рождественские песни — благо, со всего Слизерина в замке на каникулы остались только они.       — Вёл вперёд меня по… Вёл вперёд меня по… Вёл вперёд меня по… — затягивал Гарри приевшийся рождественский гимн и не прекращал до тех пор, пока Том не сдавался и не вплетал в песню свой голос.

Вёл вперёд меня по- Вёл вперёд меня по- Вёл вперёд меня по- Вёл вперёд меня по- Вёл вперёд меня по- Вёл вперёд меня поток Затянутых в плащи, И алые шарфы вокруг их серых шей — Страховка для голов, Чтоб не упали в снег. Смотри ж под ноги, Майкл! Ты падаешь — и земляникой алой расцветает белый снег, Как в тёплый летний день…

      Каникулы пролетели до ужаса быстро, и зимний триместр затянул их в водоворот новых забот и нежданных вызовов. Гарри был невероятно рад снова увидеть друзей, но, к собственному удивлению, маленькая часть его души была разочарована, что его с Томом особое, только их собственное, время подошло к концу.       Несмотря на предрождественский провал, в Хогвартс Альфард вернулся подозрительно одухотворённым и явно замышляющим нечто грандиозное. По прибытии, весь вечер накануне первого учебного дня он провёл среди завалов из пергаментов, кистей, красок, разноцветных чернил и остро заточенных перьев. Он оставался там, когда все отходили ко сну, и уже бодрствовал, когда Гарри проснулся с рассветом для своих ежеутренних медитаций. Это не могло не заставить его заподозрить неладное.       — Ты вообще сегодня спал? — прищурился он, глядя на растрёпанного, помятого Альфарда.       Взгляд, который тот на него бросил, был полон нездоровой энергии, приправленной толикой безумия.       — Аврора — подруга музам, — многозначительно оповестил Альфард, и Гарри зарёкся задавать вопросы — Блэк явно выжил из ума.       Впрочем, завесу тайны перед первым же уроком приоткрыл сам Альфард. Пока четверокурсники ждали Слагхорна у класса Зельеварения, тот важно расхаживал между ними, суя в руки самодельные листовки. Когда и до Гарри с Томом дошла очередь получить одну из них, они не смогли скрыть своего удивления.       — Тайный театральный кружок? — прошипел Гарри, вцепившись Блэку в рукав. — Ты в своём уме? Диппет запретил любые постановки в школе! Кеттлбёрн уже на испытательном сроке!       — Поэтому он и тайный, дурачина, — фыркнул Альфард. — Я пока что успел сделать с полсотни копий, надо бы ещё штук двести. Поможете?       — Двести? — нахмурился Том. — Ты что, собираешь армию актёров?       — Может и так, — Блэк пожал плечами. — Невозможно пересечь океан, пока не наберёшься мужества потерять берег из виду.       — Что если одна из них попадёт в руки учителю? — сунув свою листовку глубже в карман, спросил Гарри. — Тебя накажут!       В этот самый момент из-за поворота наконец-то неторопливо, еле справляясь с одышкой, выплыл Слагхорн. Взгляд Альфарда вцепился в него, как репейник в шерстяные подштанники, и Гарри ой как не понравился блеск в глазах приятеля.       — Самое время проверить, — заговорщически усмехнулся тот, возникая на пути профессора. — Профессор Слагхорн! Возьмите! Буду рад, если вы присоединитесь в нашему кружку! Вас всегда та-а-ак интересно слушать!       Альфард протянул Слагхорну одну из своих листовок. Взяв её, тот прищурился, подёргал своими моржовыми усами… Гарри с Томом переглянулись.       — Книжный клуб, а, мистер Блэк? — наконец, задумчиво покивал Слагхорн. — Отличная инициатива! Я… я приберегу ваше предложение, — сунув яркий лист в карман, он похлопал себя на груди, — до лучших времён.       — Спасибо, сэр! — просиял Альфард. — Будет честью для меня!       — Книжный клуб? — прошептал Том, когда они вслед за профессором протискивались в класс. — Там же чёрным по белому было написано «театральный кружок», я сам видел!       — Потрясающе, правда? — самодовольно кивнул тот. — Я все каникулы провёл в поисках подходящего заклинания! Когда смотрим мы с вами, пергамент показывает нужные слова, но когда одна из этих малышек попадает в руки взрослого — например, учителя, — всё, что они видят, — лишь заурядная реклама книжного клуба, присоединиться к которому ни у кого и мысли не возникнет!       — Потрясающе, Блэк!       — Знаю!       Взбудораженные общей тайной, после Зельеварения четверокурсники, шушукаясь о безумной, но такой привлекательной идее Блэка, отправились на урок Защиты от Тёмных Искусств. Профессор Дамблдор задерживался, но в этом не было ничего из ряда вон выходящего, поэтому они развлекали себя и друг друга кто во что горазд.       Гарри и Том играли в горячие руки — кисти Гарри были вытянуты вперёд ладонями книзу, пока Том держал свои под ними. Детская игра была знакома обоим с детства — правда, ни один из них в неё в детстве не играл: тот, что сверху, должен успеть убрать руки до того, как другой шлёпнет по ним с тыльной стороны. Том играл мастерски: терпения ему было не занимать (чего нельзя сказать о Гарри), да в придачу он ещё любил и подразнить — то сделает обманный манёвр, притворившись, что решился на ход, то кончиками пальца пощекочет вспотевшие ладони Гарри, заставив того дёрнуться раньше времени. Пустое провоцирование превращало тело Гарри в один сплошной оголённый нерв…       Дверь класса резко распахнулась, за спинами послышался медленный цокот каблуков. Шестое чувство вдруг подсказало всем до единого оборвать разговоры и игры и выпрямиться по струнке на своих местах, и минутой позже, когда перед классом возникла иссохшая, как мумия, фигура профессора, стало ясно почему.       — Уберите волшебные палочки, — сухо велела профессор Вилкост, оглядывая учеников своим цепким горгульим взглядом. — Записываем: тема сегодняшнего урока — «Садовые гномы».       В тот день, спустя долгие месяцы, в стенах Хогвартса вновь проснулась задремавшая было ненависть к Защите от Тёмных Искусств.