Глава 47. Анатомия объятий
27 октября 2024 г., 00:00
Oh the wind whistles down the cold dark street tonight And the people, they were dancing to the music vibe And the boys chase the girls with the curls in their hair While the shy tormented youth sit way over there And the songs, they get louder, each one better than before
(Ветер свистит на тёмной ночной улице, И люди танцуют под вибрации музыки, И мальчишки гоняются за девчонками, кудряшки вьются за спиной, Пока робкая молодёжь мучается, сидя поодаль, И песни становятся громче, одна лучше другой.)
Amy MacDonald — This Is the Life
И потом, внезапно, одной прекрасной ночью май превратился в июнь, экзамены маячили где-то позади, а впереди ожидало целое лето. — Ты отлично постарался в этом году, Гарри, — похвалил его Дамблдор. Это был последний день в школе, но Гарри оказался не прочь помочь профессору привести класс в порядок к лету. — Анимагия, дуэльный клуб, квиддич. К тому же, насколько я слышал, ты успешно сдал экзамены, хоть профессор Бербридж и считает, что можно было приложить чуть больше усилий к Астрономии. Перебирая жуков-скарабеев, Гарри хмыкнул. Он был порядком удивлён своими результатами — шесть «Превосходно» и три «Выше ожидаемого» (и те — по Истории магии, которую было лень учить, по Астрономии, где он перепутал все спутники Юпитера, и — предсказуемо — по Зельеварению)! Разумеется, одиннадцати «Превосходно» Тома не удивился никто. — Я бы не справился ни с чем из этого без друзей, — признался он, с теплом вспоминая Айви, Альфарда, Хагрида, Абраксаса… Тома… и даже — глаза сами собой закатились от этой мысли — Айслин. — Разумеется, дружба — это великий дар, но не стоит недооценивать себя. — Я не недооцениваю себя, я правда так считаю, — вежливо возразил Гарри, ставя банку с жуками на полку. — Моя подруга Айви говорит, что я появился здесь неслучайно. Она находит крайне логичным, что меня сюда послали какие-то высшие силы, чтобы я нашёл здесь своё место, и я думаю, что нашёл его. Ну… знаете… как будто здесь мой настоящий дом, даже если по факту у меня его нет. Дом не в физическом виде, а… не знаю… — В виде родственной души? — знающе улыбнулся профессор, благодарно кивнув в ответ на его помощь и взмахом руки предложив перевести дух в кресле. На столе уже стоял поднос со сладостями и парой чашек дымящегося чая. — Родственной души? — Прости, Гарри, если я позволил себе дерзость, — виновато улыбнулся он, подливая себе в чашку молоко и жестом предлагая Гарри. — Пожалуй, это единственное, что мне приходит на ум при виде тебя и мистера Риддла. — Боюсь, я не знаю, что вы имеете в виду, сэр, — качнув головой, Гарри подтянул к себе свой чай. — Ну… — устремив взгляд куда-то вдаль, задумался Дамблдор, пальцем постучав по подбородку. — Это очень похоже на твоего самого лучшего друга, только гораздо больше. Это единственный человек в мире, который знает тебя лучше, чем кто-либо другой — возможно, лучше, чем ты сам знаешь себя. Это тот, кто делает тебя лучше… хотя на самом деле не он делает тебя лучше — ты делаешь это сам, потому что он вдохновляет тебя. Родственная душа — это тот, кого ты вечно бережёшь в своём сердце. Это единственный человек, который знал тебя, принял тебя и поверил в тебя раньше, чем кто-либо другой, или когда никто другой не поверил бы, — на несколько мгновений он замолчал, и Гарри почудилось, что в кабинете осталась лишь его оболочка, в то время как сам профессор перенёсся далеко-далеко. — И что бы ни произошло, ты всегда будешь любить его, и ничто и никогда не сможет этого изменить. Он задумался. Когда-то давно Том сказал, что их связь невозможно объяснить словами, но теперь Гарри казалось, что тогда они просто ещё не знали нужных. Слова профессора Дамблдора — вот что это было. Вот чем они были. Родственными душами. — В дружбе так много любви, — словно сам с собой, продолжал говорить профессор. — Очень жаль, что люди часто об этом забывают. — Наверное? — неуверенно пробормотал Гарри, чувствуя неловкость от того, как затянулась пауза. Дамблдор улыбнулся, проявляя снисходительность к самому себе. — Ещё раз прости меня, Гарри. Когда старые люди дают тебе совет, порой они всего лишь разговаривают с самими собой из прошлого. — Вы говорите с самим собой из прошлого, сэр? — поёрзав в кресле, рискнул спросить он. На это мужчина лишь улыбнулся, став собой прежним — сплошной загадкой с толикой грусти. — Сэр, — снова позвал Гарри. — Могу я спросить кое о чём? — Конечно, Гарри. — Рубеус Хагрид — он мой друг… он… э-эм… учится в Гриффиндоре? — Я знаю, — невозмутимо кивнул Дамблдор. — Его отец умер этой осенью… и я всё гадал… он не может вернуться в колонию великанов, а других родственников у него нет… может… — набравшись смелости, Гарри твёрдо взглянул профессору в глаза и выпалил на одном дыхании: — Может быть, он смог бы отправиться в Уэльс со мной и Томом? Вы смогли бы убедить миссис Коул оставить его, точно так же как убедили её оставить меня? Он вынашивал эту идею несколько недель, пока помогал Хагриду готовиться к экзаменам. Тому он об этом, правда, пока что не говорил… но вряд ли тот будет сильно против! — С твоей стороны очень благородно подумать о друге, Гарри, — внимательно выслушав его, ответил Дамблдор. — Но судьба мистера Хагрида уже решена, тебе не о чём беспокоиться. Рубеус вернётся домой, в лес Дин. За ним присмотрит соседка, верный друг его семьи. — Если вы уверены, — нахмурившись, с сомнением протянул Гарри. — Более чем. — Взглянув на причудливые часы с дюжиной стрелок, профессор напомнил: — Уже половина второго. Насколько я помню, ты куда-то спешил к двум? — Ах да, — спохватился он и начал собираться. — Мой друг Альфард нуждается в поддержке в одном очень важном для него деле, я не могу его подвести. — Тогда не смею тебя задерживать, Гарри, большое спасибо за помощь. Надеюсь, сегодня все старания и страсть мистера Блэка окупятся сторицей. Прозвучало так, будто профессору было что-то известно, но Гарри не поддался соблазну выведать больше. — Не опаздывайте завтра, — ещё раз напомнил Дамблдор, провожая его до двери, где уже поджидал, нетерпеливо подёргивая хвостом, Кузнечик. — Порт-ключ сработает ровно в одиннадцать и ни секундой позднее. — Да, сэр! — бросил он уже на бегу, чуть ли не затылком почувствовав, как профессор, улыбаясь, покачал головой. Наперегонки с Кузнечиком прытко взбежав на шестой этаж и отыскав нужный давно заброшенный класс — впрочем, язык не поворачивался назвать его так теперь, после того как Альфард буквально вдохнул в него новую жизнь, убрав вековой слой пыли, выставив скамьи и наколдовав импровизированную сцену с занавесом, сшитым из четырёх слизеринских пологов с кроватей Абраксаса, Тома, Гарри и собственной, — Гарри протиснулся в битком набитое помещение. В поисках друзей пробираясь сквозь ряды зрителей и попутно наступая всем на ноги, он заметил, что среди присутствующих собрались не только слизеринцы, и хоть многие из них уже поспешили сменить наскучившую школьную форму на повседневную одежду, он узнавал лица: Руби и Игнатиус Пруэтт по обе стороны от Лу, Коррин Олдридж и Далия Хоторн — бывшие товарищи Альфарда по сцене, Пакс Ройс и Бёрди Макмиллан в компании других гриффиндорцев, в том числе Джуда Фицкларенса. Неловко улыбнувшись, Гарри попытался поймать взгляд последнего, но тот смотрел куда угодно, кроме него. — Ты опоздал, — проворчал Том, когда он упал на занятое для него место в первом ряду. — Ещё даже не началось! — фыркнул Гарри и поддразнил: — Что стряслось с твоим настроением? Магнитные бури? Закатив глаза, Том скрестил на груди руки — он был не в духе с тех самых пор, как Гарри получил от Дамблдора записку с приглашением. Порой казалось, что эта односторонняя неприязнь никогда не изживёт себя. — Пока тебя не было, он всё время был как на иголках, — хмыкнула сидящая по другую сторону от него Айви, то и дело поправляя остроконечную шляпу у себя на голове. — Наверное, думал, что Дамблдор… — Начинается, — с каменным лицом оборвал её Том, и в следующий миг часть света в классе погасла и все огни устремились к сцене. — Давным-давно, — пронёсся по рядам бесплотный голос стоящего за кулисами Альфарда, — в далёкой-далёкой стране, жил да был глупый Король, который решил, что лишь он один должен владеть магической силой, а посему велел он Капитану своей стражи сформировать отряд охотников на ведьм. В то же время приказал он отправить слово в каждый уголок королевства: «Разыскивается самим Королём: учитель магии!» Ни одна ведьма и никакой колдун не посмели явиться на зов, преследуемые охотниками Короля, однако один хитрый Шарлатан, не обладающий ни унцией магических способностей, узрел возможность обогатиться и прибыл во дворец, провозгласив себя магом небывалой силы. Поведясь на его фокусы, глупый Король сию же минуту назначил Шарлатана Верховным чародеем и своим Личным учителем… Занавес поднялся. В центре сцены стоял Альфард, играющий глупого Короля, и его кузен Орион, которому досталась роль Шарлатана. Гарри без труда узнал костюмы, которые Альфард шил ночами, декорации замка, которые сам помогал рисовать и ставить, а потому, бросив беглый взгляд на лица зрителей, испытал искреннюю гордость, заметив на них удивление и восторг. — Ваше Величество, — заискивая и лебезя, заговорил Орион-Шарлатан. — Вашему покорному слуге нужен мешок золота, чтобы купить для Его Величества волшебную палочку и другие магические штуки. А ещё несколько больших рубинов, чтобы накладывать целебные заклинания, да серебряную чашу, а то и две — для смешивания волшебных зелий… Король — Альфард, — и глазом не поведя, махнул рукой, и на сцену, таща бряцающий мешок, вывалился Антонин Долохов, исполняющий роль Капитана королевской стражи. Заглянув в мешок, Шарлатан довольно хихикнул и, раскланявшись, утащил поклажу прочь со сцены. Кулисы опустились, а когда поднялись снова, зрителей поджидали новые декорации: две хиленькие лачуги и развевающиеся на ветру белоснежные простыни. Оглядываясь, Шарлатан прокрался к одному из домов и спрятал там мешок с ценностями. Возвращаясь в замок, он сорвал пару веток с простого дерева, не заметив спрятавшуюся за простынями фигуру, которая показала себя, едва тот исчез из поля зрения. То оказалась Баббитти — пожилая королевская прачка (чья роль досталась Айслин), которая, посмеявшись, покачала головой и вернулась к своему делу. — Волшебная палочка будет работать лишь тогда, когда посчитает Его Величество достойным волшебником, — тем временем предупредил Шарлатан, вручив Королю одну из веток. Вооружившись своими «волшебными палочками», Шарлатан и Король принялись по очереди выкрикивать в небо какую-то чепуху, прыгать по кругу и бормотать бессмысленные рифмы, как вдруг услышали громкий хохот, донёсшийся из-за колышущихся простыней — это прачка Баббитти смеялась так сильно, что ноги ослабли и не смогли её удержать! — Я выгляжу настолько смехотворно, что надо мной насмехается даже старая прачка! — крикнул Альфард-Король, прекратив свои прыжки и взмахи веткой. — Мне надоело это учение! Когда я смогу колдовать перед своими подданными, а, Чародей?! — Ну что вы, Ваше Величество, — залепетал Шарлатан, но Король, уязвлённый смехом Баббитти, сурово порешил: — Завтра весь двор увидит, как их Король колдует! — Э-э… — побледнел Шарлатан, теребя руки. — Увы, Ваше Величество, это невозможно! Я забыл сказать Его Величеству, что завтра утром отбываю в долгое путешествие… — Если ты покинешь дворец без моего разрешения, Чародей, — прищурившись, пригрозил ему пальцем Король, — мой отряд охотников на ведьм и их псы выследят тебя! Завтра утром ты сделаешь всё, чтобы я удовлетворил любопытство придворных кавалеров и дам, и если хоть кто-то засмеётся надо мной, я прикажу обезглавить тебя! Разгневанный, Король унёсся прочь, оставив Шарлатана наедине с самим собой в страхе за собственную шкуру. — Что же делать, что же делать? — меряя шагами сцену, бормотал тот, рвя на себе волосы и обращаясь к зрителям. — Не могу сбежать и помочь глупому Королю не могу, ведь сам в магии не смыслю! Шелест развеваемых ветром постиранных простыней заставил его подпрыгнуть на месте. Разъярённый, он подошёл к лачуге прачки Баббитти в надежде отомстить ей за учинённую подлость, но, заглянув в окно, увидел, как та сидит за столом, полируя самую настоящую волшебную палочку, пока бельё само собой стирается в деревянной лохани. Понимание озарило лицо Шарлатана. — Она — ведьма! — обратившись к залу, прошептал он и, вновь обернувшись к окну, проревел: — Старуха! Твой гогот дорого мне обошёлся! Если ты мне не поможешь, я расскажу Королю, что ты ведьма, и тогда именно твоё сердце отдадут на съедение королевским псам! Прачка Баббитти улыбнулась. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе, о Верховный чародей, — согласилась она. — Завтра утром Король созовёт весь двор, чтобы показать им магию. Ты спрячешься в кустах, — приказал Шарлатан, — и пока Король будет показывать волшебство, ты будешь колдовать вместо него по-настоящему, да так чтобы никто не прознал! Понятливо закивав, Баббитти спросила: — А что, господин, если Король захочет сотворить заклинание, которого Баббитти не знает? — Твоего волшебства более чем достаточно, чтобы воплотить в жизнь фантазии дурака, — глумливо отмахнулся Шарлатан и вернулся в замок, довольный собственной находчивостью. Декорации сменились, знаменуя наступление нового дня. Король и Шарлатан предстали пред двором, чью роль довелось, не подозревая того, играть зрителям, за декорацией раскидистого кустарника пряталась прачка Баббитти. — Сначала, — важно провозгласил Король, — я заставлю шляпку этой дамы исчезнуть! Он ткнул своей веткой в Айви, и шляпа с её головы и впрямь исчезла с секундной заминкой. Насколько Гарри знал, старая сказка, которую Альфард захотел поставить на сцене, была одной из тех, что читали в детстве почти каждому волшебнику и ведьме, а потому, знакомые с сюжетом, зрители рассмеялись, но с чувством выполнили свою роль подданных глупого Короля — отовсюду послышались притворные вздохи восхищения и громкие аплодисменты. — Теперь, — крикнул довольный Король, — я заставлю эту лошадь взлететь! И как только он махнул веткой в сторону лошади из папье-маше, та взмыла в воздух; зрители хлопали и одобрительно ревели, и Гарри — громче всех. — А теперь… — заозирался вокруг Король в поисках новых идей, как вдруг к нему подбежал Капитан его стражи (также известный как Антонин Долохов). — Ваше Величество! — вскричал он, прижимая к груди плюшевого пса. — Сегодня утром одна из гончих проглотила ядовитую поганку! Верните её к жизни своей палочкой, Ваше Величество! Глупый Король указал на «мёртвую» собаку, и в то же время, выглянув из-за куста, улыбнулась Баббитти. Старая прачка не потрудилась даже поднять палочку, потому как прекрасно знала, что нет такой магии, которая способна оживить умершее. Когда собака даже не пошевелилась, по толпе пробежал шепоток, а после с задних рядов послышался смех. — Почему не сработало?! — покраснев, закричал Король, обернувшись к Шарлатану. — Вон там, Ваше Величество, там! — со страха дал петуха тот, ткнув в куст, за которым пряталась Баббитти. — Я вижу её! Злая ведьма, которая мешает вашей магии своими тёмными заклинаниями! Хватайте её, хватайте! Баббитти сорвалась с места, и отряд охотников на ведьм со своими плюшевыми гончими бросился за ней следом, но когда Король и Шарлатан догнали их, то обнаружили лишь стаю собак, лающую и скребущую корни старого погнутого дерева. — Она превратилась в дерево! — завопил Шарлатан. — Рубите её, Ваше Величество, только так можно избавиться от злой ведьмы! Тут же Капитан достал топор и одним ударом повалил дерево под радостные возгласы Шарлатана. Однако едва они собрались вернуться ко двору, в спины им донеслось громкое хихиканье. — Дураки! — из пня, что остался от дерева, проревел голос Баббитти. — Ни одну ведьму и ни одного колдуна не убить, разрубив их пополам! Возьмите топор, если мне не верите, и разрубите надвое Верховного чародея! Капитан охотников с готовностью ухватился за рукоять, но как только он занёс топор, Шарлатан грохнулся на колени и начал просить милости. — Я солгал, солгал, никакой я не чародей, Ваше Величество, прошу, помилуйте! — В темницу его! — проревел попунцовевший от злобы Король. Истошные рыдания Шарлатана сменились гоготом старого пня. — Разрубив ведьму надвое, ты обрушил на своё королевство страшное проклятье! — сказал тот потрясённому глупому Королю. — С этих самых пор любой вред, который ты причинишь моим друзьям ведьмам и колдунам, ты почувствуешь на себе так явно, будто топор врезается тебе в грудь — и будет это длиться до тех пор, пока ты сам не возжелаешь умереть, лишь бы не мучиться! После этих слов Король упал на колени. — Клянусь! — затряс он головой, сложив руки в умоляющем жесте. — Клянусь, я издам указ, что каждый житель королевства должен будет защищать ведьм и колдунов! И они смогут свободно заниматься магией! Даю слово! — Очень хорошо, — согласился пень. — Но ты ещё не искупил свою вину перед старой Баббитти! — Что угодно, что угодно! — заплакал Король. — Ты воздвигнешь статую Баббитти прямо здесь, на мне, — сказал пень, — в память о бедной прачке, и эта статуя будет напоминать тебе о собственной глупости! — Всё сделаю, всё! Я найму лучшего в королевстве скульптора. Он сделает статую из мрамора… нет, из чистого золота! — Поди прочь и исполняй свои обещания! Вжав голову в плечи, глупый Король вместе со своими охотниками, удалился прочь. Когда они исчезли из виду, из корней старого пня выскочил толстенький усатый кролик. По рядам прокатился дружный девчоночий вздох умиления. Пелена сизого дыма скрыла его из виду, и мгновением позже на месте кролика стояла Айслин в одеждах прачки Баббитти, после чего кулисы медленно опустились, окутывая сцену. Четверо актёров, держась за руки, вышли к зрителям и под бурные овации раскланялись. Поднявшись на сцену с четырьмя букетами цветов, Абраксас со всей свойственной ему галантностью вручил один Айслин, второй Альфарду и два других младшим мальчикам, заставив всех их ещё сильнее расцвести от счастья. Их окружила толпа желающих выразить восторг и благодарность, прикоснуться к их сценическим одеждам или пройтись меж декораций. Группа девчонок, вздыхая от умиления, тискала белого кролика — тот оказался самым что ни на есть настоящим и принадлежал одной из четверокурсниц Хаффлпаффа. Когда Гарри с друзьями всё же смог протолкаться на сцену, прошло не меньше четверти часа. Айви и Айслин тут же повисли друг у друга на шее, пища чуть ли не на ультравысокой частоте, Том пожал руки Ориону и Антонину, заставив тех воспылать к нему ещё большим обожанием. Гарри обнял Альфарда, похлопав его по спине. — Дружище, ты сотворил настоящую магию, — тихо рассмеявшись, похвалил он. — Если бы не ты, я бы никогда не осмелился, — хмыкнул Альфард. — Брось. — Нет, правда, — отстранившись, он с несвойственной ему серьёзностью заглянул Гарри в глаза. — Помнишь ту ночь, когда я сбежал из Хогвартса? Ты дождался меня, и ты убедил меня, что все мои сомнения беспочвенны. Ты сотворил настоящую магию, Гарри. И я всегда буду тебе за это благодарен. — Альфард, — Гарри неловко сглотнул. — Ты заставляешь меня чувствовать себя… как-то… — Эм, приятель, надеюсь, это не эрекция, — нахмурился тот, но в следующую секунду уже загоготал, согнувшись в три погибели. — Дурак, — пробормотал Гарри, не в силах сдержать ответную улыбку. Вскоре его оттеснили другие любопытствующие, но он не прочь был довольствоваться взглядом издалека, наслаждаясь чужим мигом славы. За всё время улыбка ни на секунду не сползала со счастливого лица Альфарда.* * *
Последний день потихоньку сменялся последним вечером четвёртого курса, и половина Хогвартса проводила предзакатные часы у Чёрного озера. Июнь начинался тепло и нежно; кто-то рискнул искупаться, несколько высоченных лбов из Гриффиндора бросали друг другу клыкастую фрисби под дружный визг девчонок, которых диск так и норовил укусить, хаффлпаффцы играли во взрыв-карты, несколько помешанных на квиддиче летали в своё удовольствие где-то вдалеке над полем, Кузнечик скакал между разношёрстными группами, агрессивно требуя к себе внимания и стукая хвостом, если его не получал. Том и Гарри расположились на берегу — первый с пером и журналом в руках, хмурясь, решал рунокко, другой, положив голову ему на колени, лежал, лениво наблюдая за жизнью вокруг из-под опущенных ресниц. Раздражённо вздохнув, Том отложил журнал в сторону, давая мозгу время отдохнуть, чтобы потом взглянуть на задачу по-новому. Смахнув с лица усталость, он взглянул на Гарри. Тот был весь точёные изгибы и острая линия челюсти, горячо бьющаяся вена на шее и лёгкая улыбка на розовых губах, взъерошенные волосы и перекосившиеся очки, кровь с молоком и золотистый мёд, согретый в ложечке над чашкой ароматного чая. Мирный и послушный — вот бы был таким всегда… впрочем, тогда он бы перестал быть его Гарри. Такой красивый, что иногда смотреть на него было больно — так он светился изнутри, так сиял ярче солнца! Но ещё больнее было и вовсе не смотреть на него, а потому Том смотрел, и порой ему казалось, что однажды он просто-напросто ослепнет. — Жизнь замечательная, если её замечать, — вдруг сказал он, перекатывая голову, и Том ощутил движение каждой клеткой своего тела. — О чём думаешь? На мгновение он потерял дар речи. Один взгляд этих глаз, что смотрели на него снизу вверх, мог выпотрошить и вывернуть его наизнанку, оставив после себя неприличный бардак — вот как сейчас. Том тонул, неумолимо шёл ко дну — вниз, вниз, вниз… — Да так, ни о чём, — сглотнув ком, который наждачкой прошёлся по горлу и ухнул в живот, наконец ответил он и поспешил принять привычный ворчливо-дразнящий тон. — Твои очки в порядке? Никто не подшутил над тобой, заменив стёкла на розовые? Ты явно видишь то, чего не вижу я. — Не будь таким циничным, — легко отмахнулся Гарри. — Ладно, — без издёвки согласился Том. — Полагаю, я просто не заслуживаю такого друга, как ты. — Глупый, — подняв руку, Гарри положил ладонь ему на щёку. — Мне ужасно жаль, но я — именно то, чего ты заслуживаешь. Тому пришлось заставить себя не вжаться в его тёплое прикосновение, не поддаться порыву остаться в нём навсегда. — Послушаешь меня? — снова отвернувшись, чтобы лениво понаблюдать за остальными, спросил Гарри. — Конечно, — согласился он и сосредоточил на нём всё внимание. Гарри не любил много говорить, и это была огромная потеря для мира; Том не собирался упускать ни мгновения. — Вся эта история с Альфардом, Айви, Хагрид заставили меня задуматься кое о чём. Кажется, мы проводим слишком много времени бездействуя из-за страха оказаться посредственными. Не хотим петь слишком громко, чтобы кто-то не услышал, что наш голос не такой идеальный. Не сочиняем музыку, потому что, мол, всё великое уже было написано до нас. Не рисуем по той же причине, не танцуем, чтобы не показаться неуклюжими. Не говорим дорогим людям важных вещей, боясь выставить себя слабыми, или глупыми, или несовершенными. Даже не плачем или пытаемся делать это красиво, чтобы, не дай Мерлин, лицо не опухло, — он перевёл дух и немного помолчал, обдумывая дальнейшие слова, пока в груди Тома что-то сжималось от того, каким печальным Гарри выглядел, произнося всё это. — Разве жизнь не слишком короткая, чтобы беспокоиться о том, что подумают другие? — наконец спросил он, снова подняв на Тома взгляд, полный надежды на понимание. — Я и не догадывался, что ты поэт, — неловко улыбнулся Том, постаравшись скрыть, как сильно его задела часть про «не говорим дорогим людям важных вещей, чтобы не выставить себя слабыми, глупыми и несовершенными». Неужели… неужели Гарри что-то заподозрил о его… болезни? — Я не поэт, — фыркнул тот. — Просто подумалось. — Возможно, был им раньше, в другой жизни, — поддразнил Том. — О, отстань, — закатил глаза Гарри. Несколько минут они сидели в тишине, растворившись в тёплом летнем вечере. — Гарри, — позвал Том, намеренно глядя вдаль, чтобы не встретиться с другом взглядом, когда задаст вопрос. — Кем ты был до того, как мы встретились? Издав тихий смешок, тот с долей удивления выдал: — Я был… Гарри? — чуть помедлив, спросил в ответ: — А ты? — До тебя я тонул, — наблюдая за бликами на поверхности озера, ровно проговорил Том. Взяв его за руку, Гарри снова помолчал некоторое время и уточнил: — А теперь? Том наконец взглянул ему в глаза. — Теперь я вода, — храбрясь и слыша в собственном голосе пустую браваду, ответил он. Поднявшись с его колен, Гарри сел рядом. — Теперь всё прошло, да? — Да, — кивнул Том. Почти без запинки. Почти не солгал. Притянув его к себе, Гарри глубоко выдохнул, будто все эти годы, с того дня, как узнал правду, не смел даже дышать рядом с ним. Том вцепился пальцами ему в рубашку, чувствуя, как в грудь ему стучится чужое сердце. Анатомия объятий, а? Он никогда об этом не задумывался, но ближе, чем в объятии, два бьющихся сердца никогда не смогут быть. Эта мысль заставила его желать обнимать Гарри вечно.
