Руины в цвету

Just like the seed I don’t know where to go Through dirt and shadow, I grow I’m reaching light through the struggle Just like the seed I’m chasing the wonder I unravel myself All in slow motion Suffocate me So my tears can be rain I will water the ground where I stand So the flowers can grow back again ‘Cause just like the seed Everything wants to live We are burning our fingers But we learn and forgive

(Словно семя, Я не знаю, куда направиться, В грязи и во мраке расту И, борясь, тянусь к свету. Словно семя, Я гонюсь за чудом, Распускаюсь В замедленной съёмке. Задуши меня, Чтобы слёзы мои пролились дождём И оросили землю, где я стою, И тогда цветы вырастут снова. Ведь, словно семя, Всё хочет жить, Мы обжигаем пальцы, Учимся на своих ошибках и прощаем.)

AURORA — The Seed

      Снова пришла пора лета в Уэльсе, снова солнце стало добрее и щедрее людей, позолоченной пудрой рассыпавшись на изумрудных склонах холмов и стекая каплями нектара с жёлтых лепестков ракитника и лютиков, снова лёгкие наполнились пьянящим ароматом магнолий, мёда и персиков. Снова дом с зелёными ставнями гостеприимно распахнул свои двери и окна, чрез первые впустив в себя блудных сирот, а чрез вторые — сад с его сладким благоуханием цветущих плодовых деревьев, играющим их гибкими ветвями речным бризом и мерцающим в ажурных листьях полуденным маревом.       Июнь подарил второе дыхание всему живому — ярким бабочкам и расчерчивающим лазурное небо своими рогатыми хвостами ласточкам, стрекозам, переливающимся на свету, как драгоценные камни, домашним козам и овцам, белыми точками, напоминающими цветы хлопка, раскинувшимся по бескрайним виридиановым полям. Сам Уэльс вдохнул жизнь в Гарри — он был так влюблён во всё, что окружало его здесь! Самоцветы полевых цветов, над которыми, не покладая крылышек, трудились пчёлы, заливающиеся беззаботными трелями жаворонки, бирюзовые озёра, каждое из которых таило собственную легенду, пурпурные клематисы, обвившие колодец, куда они ходили за сладкой ледяной водой, вечерние песни капрала Уоткинса, да даже дни, когда погода, капризничая, ежечасно менялась, чередуя солнцепёк, ливень и град — за всем этим он поднимался на рассвете, всё это твердило: вон он, рай на земле, вот его место.       — Здесь, в Уэльсе, мы зовём это «кеневин», — объяснял старик Гарет. — Это место, которому, чувствует человек или животное, он должен принадлежать, где должен жить. Сама природа в том месте ощущается правильной и радушной, и если эту тягу не удовлетворить, в валлийском есть другое слово, которого в английском отродясь не бывало: «хирайф» — душевная тоска по дому, которого, быть может, никогда и не существовало, или страстная мечта о месте, куда невозможно вернуться, эхо потерянного прошлого и скорбь по нему.       — Я бы хотел вернуться сюда, когда вырасту, — признался Гарри, одним из вечеров возвращаясь обратно на ферму после целого дня, проведённого среди коз и овец. Высокие колосья осоки ластились к радушно раскрытым ладоням, цветы клевера нежно щекотали пальцы босых ног. Боком он чувствовал тепло чужого тела, разгорячённого днём на солнцепёке — солнце было жестоко к Тому и оставляло на его бледной тонкой коже алый налёт неудавшегося загара. Позади них в поисках полевых мышей Кузнечик косой рассекал великое травяное море.       — Вернуться сюда? — поморщился Том чуть ли не в ужасе, даже выронив изо рта травинку, которую жевал.       — Не прямо сюда, — утешил его Гарри. — Но в Уэльс. Построю свой дом, заведу овец, буду делать мёд и выращивать овощи и фрукты. Может быть, днём буду работать в больнице, если получится стать доктором. Звучит не так уж плохо, а?       Говорят, у детей, выросших в деструктивных семьях, обычно нет высоких целей вроде завоевания вселенной — лишь мечта о спокойном доме и своём месте в мире. Будь у этой мысли лицо, Гарри был бы идеальным кандидатом.       — Звучит хорошо, — хмыкнул Том. — Надеюсь, в твоём красивом будущем и для меня найдётся место. Хотя бы небольшая комната?       — Мой дом — твой дом. Кроме того… оу-оу-оу, Том, стой! — резко схватив его за руку, Гарри потянул друга назад, чуть было не свалив с ног.       — Что такое? — хмурясь, проворчал тот, потирая занывшее запястье.       — Тут яма, ты мог сломать ногу! Смотри, повсюду сухая трава…       — Вместо этого ты решил сломать мне руку?       Гарри закатил глаза. Кузнечик уже был тут как тут, разнюхивая обстановку. Когда он начал раскапывать лапой участок сена, Гарри подошёл поближе. Только теперь среди сухой поваленной травы он заметил пух и едва заметное шевеление.       — Здесь что-то…       Отогнав Кузнечика, склонившись и кончиками пальцев раздвинув верхний слой, Гарри увидел с полдюжины крошечных серых телец, плотно жмущихся друг к другу на постели из клевера.       — Заячье гнездо? — рядом с ним упал на колени Том, потянувшись к даже на вид мягкому и тёплому подёргивающемуся во сне зайчонку. Мягко перехватив его запястье, Гарри отвёл руку в сторону.       — Я слышал, если потрогать зайчонка, зайчиха учует на нём чужой запах и убьёт, — объяснил он, другой рукой снова отгоняя лезущего Кузнечика.       — Зайчонка? — нахмурился Том. — Не чужака?       — Это то, что я слышал.       — Но они одни. Что если зайчиха бросила их?       — Их животики выглядят достаточно упитанными. Уверен, их мама где-то рядом. Доверься природе, у неё всё продумано, — мягко сказал Гарри, улыбнувшись стремлению Тома позаботиться обо всём брошенном.       — Моя непутёвая мать, оставившая меня безотцовщиной в маггловском мире — это тоже часть природного замысла? — проворчал Том.       Про себя охнув от собственной же недальновидности, Гарри аккуратно зарыл гнездо в солому и пух, каким то было изначально, после чего потянул друга за руку. Прижавшись к нему боком и почти повиснув у него на локте (из-за чего Том ворчал, а Гарри был доволен провёрнутой спецоперацией — отвлечением того от грустных мыслей), он неторопливо вёл их к дому. Впереди оранжевое марево заката уже целовало сизо-лиловый горизонт, в крошечных окнах горел свет, упругие ветви яблонь и вишен в саду танцевали под мягкие переливы арфы старика Гарета, доносившиеся через приоткрытую форточку кухни.       Отужинав молодым картофелем, запечённым прямо в кожурке вместе с другими овощами и травами, и поджаренным горячим хлебом с козьим сыром, они по традиции устроились в гостиной под игру на арфе и пение капрала и стук вязальных спиц матроны и нянечек.

Мальчишкой я когда бывал, Отца молил: «Кем стану я? Буду ль красив? Буду ль богат?» Тешил отец меня.

«Ох, сынок, сынок, Чему быть, тому и быть, Нам знать не дано судьбы, Ох, сынок, сынок, Чему быть, тому и быть».

Теперь мой сын жмётся ко мне, Отца молит: «Кем стану я? Буду ль красив? Буду ль богат?» Нежно шепчу уже я.

«Ох, сынок, сынок, Чему быть, тому и быть, Нам знать не дано судьбы, Ох, сынок, сынок, Чему быть, тому и быть».

      Дым самокрутки старика Гарета смешивался с приторным ароматом духов миссис Коул, Марты и Лотти, а душок двух десятков немытых после дня работы тел лишь добавлял обстановке пикантности. Разомлевший после сытного ужина, Гарри ощутил лёгкое головокружение и придвинулся к Тому, ища в нём опору. Тот тоже пах потом, однако этот запах не раздражал, скорее, наоборот — хотелось задержаться рядом чуть дольше. Внезапно Гарри поразительно ярко ощутил все точки, в которых их тела соприкасались: плечи, локти, бёдра, колени, голые ступни, вытянутые в центр круга, образовавшегося вокруг капрала.       — Ты нормально себя чувствуешь? — шепнул Том ему на ухо, из-за чего волосы на затылке Гарри встали дыбом. — Ты будто горишь.       Даже двух слоёв одежды оказалось недостаточно, чтобы утаить его пылающую кожу. Он надеялся, что шорты и рубашка смогут скрыть хотя бы его внезапную эрекцию, а сумрак — покрасневшее от кончиков ушей до самой шеи лицо. Подобное было для Гарри не ново, в последнее время он возбуждался легче лёгкого: нечаянно скользнувшая слишком высоко по его бедру ладонь Тома, когда они играли в пятнашки и догонялки, или случайное столкновение на крошечном чердаке, где им двоим было буквально не развернуться и Том врезался ему в грудь спиной и всем, что было ниже, или мельком увиденные ямочки на ягодицах, когда они, искупавшись, переодевались на берегу Ллин Ллидау — что угодно могло сделать из Гарри пережаренный гренок в виде подростка с бушующими гормонами, что угодно.       — Да, просто жарко, — пробормотал он и уже через минуту почувствовал, как Том, неловко поёрзав, чуть сдвинулся в сторону, увеличивая между ними расстояние.

* * *

      Том не мог вынести близости, на которую Гарри — осознанно или нет — обрёк его. Плечи и локти, бёдра и колени, даже мизинчики на босых ступнях — через каждую точку соприкосновения по телу Тома пробегало с дюжину электрических разрядов в секунду. То есть, он очень даже мог, судя по тому, как отзывалось на прикосновения его естество, но голова продолжала твердить «это ненормально, так не должно быть, Гарри ни в коем случае не должен заметить». И как бы тело ни сопротивлялось, его разум — чем Том всегда гордился — был сильнее и, послав импульсы-указания в непослушные потяжелевшие конечности, заставил его отодвинуться от манящего тепла чужого тела.       Впрочем, на этом терзания не закончились. Объявленный отбой и наказ миссис Коул ложиться спать остались проигнорированы. Расположившиеся в мальчишеской спальне на втором этаже, ребята Вула завели разговор, от которого мог залиться краской даже мёртвый.       — …и я как засадил Эми Бенсон, там, в амбаре, — довольно хрюкал Салливан. — Сначала она визжала, как свинья, а потом кричала моё имя так громко, что мать родную продала бы, лишь бы я оставался у неё под юбкой подольше.       — Кому ты брешешь, Эми вечно крутится около Марты и Лотти, — фыркнул Деннис Бишоп.       — Ничего я не брешу! Не знаю, где тогда была Лотти, но Марта и сама развлекалась со стариком Гаретом!       — Брешешь, брешешь! — задразнили уже несколько голосов вокруг.       — Бойд, Энгус, расскажите, каково оно — делать это с Бесси Чендлер? — прошептал вдруг Ирвинг, и Тому показалось, его горящие уши разогнали в комнате весь сумрак.       — Вспомни свой лучший мокрый сон, — хохотнул Энгус. Они с Бойдом и Бесси были старшими в приюте Вула. — С Бесси это в десять раз лучше.       — И как вы в неё, а? Оба сразу? — мечтательно вздохнул Ирвинг.       — Нет, дубина, — хмыкнул Бойд. Пружины кровати скрипнули под его весом, когда он перевернулся на бок, чтобы показать им всем неприличный жест. — Как-как… по очереди!       — Хотел бы я потрогать её сиськи… они даже больше чем у Марты!       — Закатай-ка губу, Бесси с малявками не трахается! Она любит настоящие члены, а не дюймовые сморчки вроде твоего!       Завязалась шуточная — или нет, Тому на них, в общем-то было плевать — потасовка, но спустя пять минут все снова уселись на свои кровати и тюфяки, чихая от поднявшейся в воздух пыли.       — Ну а ты, Уолли? — всё ещё тяжело дыша, вдруг спросил Билли Стаббс. — Уже получил удовольствие от своей рыжей щербатой ирландки?       Эрик Уолли был тихоней, появившемся в приюте Вула позже остальных, а потому так никогда и не вписался по-настоящему ни в одну компанию.       — Это не тема для обсуждения с посторонними! — негодующе ответил он.       — Но мы ведь не посторонние, — надавил Стаббс. — Мне не понравился твой ответ, давай ещё раз. Уолли, ты уже насладился своей ирландкой?       Было слышно, как тяжело сглотнул ком в горле Эрик.       — Да.       — Она кричала, когда ты всунул свой член в её мокрую щель?       — Помой рот с мылом, Стаббс! — возмутился Эрик, но его голос дрожал от страха.       — Она кричала? — повторил Билли, и его тон не оставлял шансов не ответить на вопрос.       — Нет!       — Тогда, может, твоему члену чего-то не хватает?       — С моим… с ним всё в порядке!       — Давай-ка проверим!       Стаббс свистнул дружкам, и те схватили Эрика за руки и ноги.       — Вы с ума сошли? — фальцетом заверещал тот, извиваясь в чужой хватке. — Я скажу миссис Коул, вас выпорют, как скотину!       Внезапное прикосновение к голой спине — рубашку Том не надел, было слишком уж жарко — заставило его вздрогнуть.       «В-М-Е-Ш-А-Т-Ь-С-Я?» — кончиком пальца спешно начертил поперёк его позвонков Гарри.       Том закусил губу, завёл руку за спину и, сомкнув пальцы на его запястье, прижал то к доскам пола в просвете между их тюфяками. Нет. Это не их борьба, не их забота.       — Когда я имел её после прошлой службы, она орала так, будто её дерут семеро, — деловито продолжал Стаббс, стаскивая пижамные штаны Эрика до самых щиколоток. — О-о-о, теперь вижу, печальное зрелище. Отпустите его, парни. В следующий раз, когда увидишь свою возлюбленную, Уолли, передай, что я не прочь удовлетворить все её потребности, когда ей захочется ещё. Огненная девка — такую и втроём не грех взять!       Звук плевка, пара издевательских шлепков по лицу — и Стаббс с его подпевалами оставили Уолли в покое. Тем не менее, их садистскому любопытству, как голодной адской гончей, всегда было мало.       — Риддл, Эванс, вы спите? — позвал Стаббс с безопасного расстояния своей койки. — А вы когда-нибудь щупали девчонок?       Том оплёл пальцами свой ведьмин камень, лежащий под подушкой, уже рассчитывая силу, с которой нужно ударить, чтобы вырубить первого, кто осмелится к ним подойти.       — Оставь их, Билли, — почти заныл Ирвинг. — Они же учатся в одной из этих моднявых частных школ, наверняка она только для мальчиков.       — Там трахать только если бродячих собак, — хохотнул Салливан.       — Или друг друга! — добавил Смит, и вчетвером они дружно загоготали.       После этого все угомонились, и ещё парочку пошлых рассказов спустя парни всё же потушили свечу и легли спать. В какой-то момент Тому, так и не сумевшему сомкнуть глаз, почудилось, что к непрекращающимся вздохам, испускаемым самим старым домом, прибавились шорох простыней, сбивчивое дыхание с едва уловимыми нотками скулежа в нём и влажное хлюпанье.       Перевернувшись на живот, Том, что было силы, вжался в свой тюфяк и накрыл голову подушкой. Сон, как назло, не шёл, возвращаясь к подслушанному ранее разговору, и он попытался представить. Впрочем, его фантазии явно было недостаточно, чтобы нарисовать в голове цельную картину, но то, что представить всё же удалось — большую грудь Бесси Чендлер, или миловидное лицо и ржаво-рыжие косички Эми Бенсон, или полные губы Энни Джой, — не вызывало ничего, кроме скуки. При мысли о том, что при каких-нибудь обстоятельствах ему захочется увидеть их нагими, проблема Тома упала сама собой, и он наконец-то смог заснуть.       Там, где активное сознание спасовало, не в силах представить незнакомое, подсознание отработало по максимуму, и остаток ночи ему снились соприкасающиеся плечи и локти, бедра, колени и мизинцы на ногах. Узкая мальчишеская спина, острые ключицы, раскинувшиеся как крылья птицы, золотистый загар и губы, которые на вкус были одновременно как дикая вишня, недоспелая слива и полевая земляника.       И кончики пальцев, нежно обводящие его позвонки.