Руины в цвету

Father, don’t blame us for trying to live For trying to love, for wanting more Father, don’t blame us for trying to bleed Like real human beings and nothing more Why did you dress our pleasure up as greed? While you’re limiting our love, taking sunlight from the seed? Why did you give us hearts we don’t understand Like an apple in our hand that you’ll never let us have?

(Отец, не вини нас за то, что мы стремимся жить, Стремимся любить, желаем большего. Отец, не вини нас за то, что мы стремимся истечь кровью, Как настоящие люди — и ничего более. Почему ты выставил наше удовольствие как жадность, Тогда как сам ущемляешь нашу любовь, лишаешь семя света? Зачем ты одарил нас сердцами, которых мы не понимаем, Словно яблоко в руке, которого ты никогда не позволишь вкусить?)

AURORA — The Devil Is Human

      Июль начался с дурного знамения — старая лошадка капрала угодила в кротовую нору и сломала ногу. Старик, конечно же, поспешил спихнуть вину на мальчишек, своими проказами якобы разъяривших Зелёную леди, но, как бы Гарри ни было жаль мучающееся от боли животное, он был скорее склонен искать причину в трагичном стечении обстоятельств и преклонном возрасте кобылы, нежели в гневе мифического духа природы. В любом случае, исход был один.       — Тише, тише, кариад айр, — приговаривал старик Гарет, поглаживая лежащую на боку кобылу по морде. Из её большого карего глаза скатилась одна-единственная слеза. — Да, милая, выпусти боль…       — Зачем вы это делаете? — спросил Том, мрачно наблюдая за тем, как щёлкают ножницы в его руках, прядь за прядью срезая кремовую гриву. Хвост до того постигла та же участь.       — Любая хорошая лошадь отправляется на небо с остриженными хвостом и гривой, — сказал старик. — Так что другие, кто встретит её там, будут знать, что при жизни на земле она значила для кого-то целый мир и была очень любима.       Закончив, наконец, с гривой, капрал тяжело поднялся на ноги — одну свою, другую деревянную — и вздохнул, велев, особо ни к кому не обратившись:       — Подай, мальчик.       Гарри не двинулся с места, но Том из всех остальных мальчишек, столпившихся вокруг, среагировал первым. Сняв с забора винтовку, он отдал её старику Гарету.       — Прощай, кариад, — перекрестился тот и, вскинув оружие, прицельным выстрелом в голову убил кобылу.       Выстрел заставил Гарри вздрогнуть. Жалобное ржание, к которому он за последний час настолько привык, оборвалось так резко, что на мгновение он решил было, что оглох — так близко стоял. Одного лишь взгляда на тёмную кровь и мозг, превратившие изумрудную траву вокруг в сцену из фильма ужасов, хватило, чтобы его замутило.       — Это к лучшему, — сжав его плечо, прошептал Том на ухо. — Она бы не поправилась. Теперь она больше не мучается.       Он знал, он знал, он всё это прекрасно знал…       — Ну что, парни, — шмыгнул носом старик Гарет, — затаскивайте её на телегу, отвезём за холм и там похороним.       — Нет, не ты, — снова придержал его за плечо Том, когда Гарри вместе с остальными двинулся к мёртвой лошади, и снова зашептал ему на ухо: — Когда все отвернутся, ступай в амбар. Не спорь. Незачем тебе на неё смотреть, а тем более трогать. Помнишь прошлое лето и оленя? Я всё улажу, иди.       Одновременно чувствуя безмерную благодарность другу и презрение к себе за трусость и слабохарактерность, Гарри кивнул и, пока никто не видел, улизнул, как и велел Том. Забравшись в узкий карман под самой крышей, где с самого начала лета облюбовал себе местечко Кузнечик, он лёг на подстилку из опилок — единственное положение, которое там вообще можно было принять — и прижал к груди колени. Гарри утешал себя мыслью, что любое другое задание, даже самое гадкое и вонючее, он бы выполнил на раз-два, но Том оказался прав: это было выше его сил.       — Эй, кариад, — вернувшийся спустя пару часов Том сразу знал, где его искать.       — Кариад? Что это значит?       — Не знаю, — он пожал плечами. — Старик обронил. Мне показалось, это что-то вроде «хорошая кобыла» или «умница». Я пока не очень свободно говорю на валлийском, но звучало достойно.       Гарри улыбнулся.       — «Не очень свободно говорю на валлийском»? Так ведь ты всего одно слово и выучил.       — Неправда, — закатил тот глаза. — Я знаю штук десять, и до этого ни одно из них не звучало уродливо.       — И правда. Но с чего вдруг желание выучить валлийский?       — Раз уж рано или поздно мы собираемся вернуться сюда жить… — многозначительно вскинул брови Том.       — О, звучит дальновидно, — улыбаясь, закивал Гарри и наконец осмелился спросить: — Как всё прошло?       — Нормально, — коротко ответил Том. — К счастью, копать могилу мне не пришлось, потому что я заболтал старика.       Последовала многозначительная пауза, так и подначивающая Гарри спросить:       — Что ты сделал?       — Ничего такого, — очаровательно улыбнулся тот. — Лишь уговорил его взять нас с собой, когда поедет в ближайший город покупать новую лошадь.       — Да ладно! — воскликнул Гарри. Забыв о мизерном расстоянии, он резко поднялся и смачно приложился головой о крышу.       — Придержи в узде свой энтузиазм, — поморщился Том, словно чугунок чуть не раскололся надвое именно у него, и приложил ладонь к месту ушиба. — Я бы хотел и дальше видеть эту светлую голову на месте — не вынесу в одиночку несколько часов стариковых песен.       — Просто признай, что тебе будет не хватать моего чувства юмора?       — Конечно, кариад, — фыркнул он.       Гарри закатил глаза.       — Мог бы ты перестать называть меня хорошей кобылой?       — Конечно, кариад, — усмехнулся Том.       О, мученически застонал Гарри, теперь он долго не отвяжется от этого прозвища.

* * *

      Ближайший город находился в десяти милях от фермы. Пройти это расстояние пешком было вполне возможно, но не для старика Гарета с его деревянной ногой, а за неимением лошади (это был своего рода замкнутый круг — чтобы купить лошадь, ему уже нужна была лошадь), капралу пришлось просить милости у раскиданных то тут, то там соседей, что оказалось тем ещё приключением, учитывая, что все они, казалось, поголовно терпеть его не могли. Ирландцы по другую сторону реки, с которыми Тому и Гарри довелось познакомиться прошлым летом и чьи собаки их чуть не загрызли, даже не открыли капралу дверь, ещё одна старушка дала ему от ворот поворот, и лишь последний сосед согласился одолжить на пару дней своего тяжеловоза, но за плату исключительно, причём отнюдь не символическую.       Выдвигались после завтрака, неторопливо — старик Гарет сидел на козлах, с утра пораньше уже пыхтя своей трубкой, Том и Гарри тряслись в телеге за его спиной, по очереди держа мешок с припасами, собранными Лотти: первые кислые яблоки, завёрнутый в ткань сыр, лепёшки с изюмом и небольшой бутылёк мёда к ним. Мимо них проплывали холмы, усеянные колокольчиками, нарциссами, наперстянками и огонёк-травой, как иное лицо бывает усеяно веснушками. Над головами носились по своим птичьим делам синицы, дрозды и ласточки. Тому не нужно было видеть тоскливого взгляда, которым Гарри их провожал — он и без него знал, как сильно друг скучает по полётам.       — Уверен, ты мог бы попробовать обратиться, — склонившись, прошептал он ему на ухо. — Тебе ведь для этого не нужна палочка, вряд ли кто-то узнает.       — Когда мне прислали письмо в прошлый раз, я свою палочку даже не трогал, это был домовой эльф, — вздохнул Гарри. — Как-то не хочется рисковать.       — Ты прав, — поспешно согласился Том, на корню обрубив вдруг начавшую зарождаться мысль: как он будет один без Гарри, если того лишат палочки и исключат из школы за минутную слабость, подстрекателем которой стал он сам.       — Птицы одного полёта, вы двое, а? — обернувшись через плечо, подмигнул старик Гарет, будто подслушивал их разговор. — Всегда вместе, куда один, туда и другой. Как в детском стишке про двух маленьких птичек, а?       Заметив их недоумённые взгляды, он цокнул, будто грешно было такое не знать, и привычно затянул:

Две маленькие птички Сидели на стене. «Зовут нас Пол и Питер», — Сказали птички мне.

Вспорхнул на ветку Питер — И Пол за ним спешит. Летит обратно Питер — А Пол уж там сидит.

      Как и предсказывал Том, всё дорогу старик то пел, то затягивал свои байки: про сироту Дика Уиттингтона, благодаря своей кошке ставшего трижды мэром Лондона, про легендарного валлийского барда Талиесина, кто обрёл дар и проклятье пророчества, обманув чародейку Керидвен, про Гвина ап Нудда, повелителя Аннуна — Иного мира — и предводителя Дикой охоты, что собирает души умерших, про пророчество Эмриса Мирддина (или по-другому Мерлина) о двух драконах — красном, символизирующем Уэльс, и белом, символизирующим Англию, в один день сойдущихся в битве, в которой И-Драйг Гох одержит победу и освободит бриттов от многовекового ярма саксов.       В город въехали уже за полдень. Портмэдок был небольшим поселением с населением чуть больше трёх тысяч человек — теперь же, когда большую часть мужчин призвали в армию и флот, жителей насчитывалось и того меньше. Вымощенная булыжником главная улица, по которой старик Гарет правил тяжеловоза неторопливо, осторожно объезжая немногочисленные автомобили, с двух сторон была застроена двух- и трёхэтажными зданиями, на первом из которых располагались лавки и мастерские, а на верхнем — жилые помещения хозяев. Под раскинутыми козырьком навесами торговцы и мастера всячески зазывали покупателя, особенно если видели, что тот не здешний. И хоть говорили и кричали они сплошь на валлийском, общий смысл улавливался без труда: яблоки в меду, мыло, спички, крупы, обрезы тканей, золото и драгоценные камни.       — Будьте бдительны, — обернувшись на Тома и Гарри, сказал старик Гарет. — Здесь у нас бабкины сказки велят: прежде чем ответить на улыбку незнакомца, пересчитай его зубы, прежде чем пожать руку — пальцы, а прежде чем последовать — тени.       Тут же играли в кости старики и бегала худая босоногая малышня, одни соседи спорили, кляня друг друга на чём свет стоит, другие вместе меняли подковы коню. Возле бакалейной лавки слепой мужчина играл весёлую мелодию на ручной гармонике, а девушка в ярком платье пела, приплясывая:

Льётся вдали, посмотри, Огней городских сияние — Там буду плясать до зари, Мчусь в Голуэй на свидание!

      — Клятые ирландцы, — слишком громко пробормотал старик Гарет, но всё же остановил тяжеловоза и слез с козел, поманив Тома и Гарри за собой.       Пока девчонка крутилась в круговороте своих ярких юбок и лент в волосах, лижущих ей руки и ноги, запел, так и продолжая играть, мужчина:

Вы поглядите скорей, К матросам она отправилась! Хоть у нас много славных парней, Но дома не сидится ей!

Быстро в дом, выходить не смей, Ты работать будешь с восходом! Забудь ты дорогу в Голуэй, Ведь больше ты не свободна!

Быстро в дом иди, быстро в дом иди, Быстро в дом иди, Мэри! Другой просил твоей руки, Ему судьбу свою вверишь!

      Искоса глянув, Том заметил, как, в такт музыке притопывая ногой, широко улыбается Гарри и как счастливо сверкают его глаза. Девушка тем временем продолжила развлекать собравшихся зевак, разводя руками, отбивая каблуками задорную дробь и всеми силами играя заложенную песней роль:

Словно таинственный клад, Нас манит огнями Голуэй, где Красавцы-матросы хотят Скорей повстречать прекрасных дев!

Вот он, держу я пари, Что равных в манерах нет ему, Быстрее же ложки бери, Сыграй и спляши ему, у-у!

      Пока Том втайне не мог оторвать взгляда от Гарри, он и не заметил, как певичка, уступив следующие куплеты гармонисту, подскочила к ним и, схватив Гарри за руку, потянула того в центр образованной зрителями импровизированной сцены.       — У меня нет денег… — вспыхнув бордовым румянцем, поспешно забормотал тот. взмахнув свободной рукой.       — Это неважно! — улыбнулась девушка. Она была немногим старше их. — Давай, станцуй со мной! Ты один из ивнес кри — с первого взгляда видно!       — Ивнес кри?       — Те, что живут с радостью сердца! Давай же, станцуй со мной! Земля крутится — мы не можем просто стоять на ней!       Всё это произошло за считаные мгновения — Том успел лишь протянуть руку и ухватиться за воздух. Гарри растерянно оглянулся, но он был слишком растерян, чтобы ободряюще кивнуть или забрать друга обратно себе, и певичке в конце концов удалось вывести Гарри в центр. Под весёлые мотивы тот неловко отплясывал, изредка путаясь в ногах, галантно подавал девчонке руку, чтобы покрутить ту вокруг оси, смеялся — действительно жил с радостью сердца. Его улыбка согревала Тома. В то же время что-то тяжёлое и гадкое вокруг него сипело и источало яд, словно раненое животное.

Только бегала по двору — И вот снова в Голуэй мчится, И, наплясавшись, лишь к утру Вернётся наша шутница!

Быстро в дом иди, быстро в дом иди, Быстро в дом иди, Мэри! Другой просил твоей руки, Ему судьбу свою вверишь!

      Когда снова настал её черёд петь, певичка отпустила руку Гарри, и тот, запыхавшийся, вернулся в стан зрителей.       — Хорошо пляшешь, парень, — хлопнул его по плечу старик Гарет, прежде чем Том успел открыть рот. — Но нам пора.       Бросив в жестянку для пожертвований монету, он жестом велел им полезать в телегу. Всю дорогу до гавани, куда они держали путь, в спины их подгоняло пение:

Ах, эти матросы! Я к ним Мчусь в Голуэй из дома отчего. Там девушек ищут они Для рилов, и джиг, и прочего!

      Южная оконечность Портмэдока выходила на массивный залив Кардиган, за которым открывались необъятные просторы холодного Ирландского моря. Некогда город славился своими сланцевыми карьерами, но с началом войны все трёхмачтовые шхуны либо добровольно присоединились к флоту, либо занялись контрабандой. По крайней мере, так говорил старик Гарет.       — С древности так повелось, что люди называют корабли женскими именами, — испытывая странное желание обратить внимание Гарри на себя, не без гордости похвастался Том своими знаниями. — Смотри, — указал он на стройные ряды парусников, на некоторых из которых краской были выведены имена. — Уинифред, Бранвен, Гвенллиан, Блодьювед, Рианнон. Считалось, что падкие на красивых дев морские боги, узрев на корабле имя какой-нибудь прекрасной или могущественной женщины, будут милостивы к судну и его команде. Поэтому любой корабль — это «она». Отсюда же древнее суеверие, что женщинам запрещено ступать на борт — она-корабль не потерпит соперницу и поквитается с командой за измену.       Экипаж «Гвенллиан» как раз готовился к отбытию — плотно сбитые матросы грузили на судно последние мешки и тоже пели.

Свиреп капитан и могучий, как бык, Уэй-хэй, путь зовёт! Шустрее, салаги, он ждать не привык, Тимми, весел будь, рэнди-дэнди-о!

Крутите лебёдку, крутите дружней, Уэй-хэй, путь зовёт! Якорь и цепи подняли на борт, Тимми, весел будь, рэнди-дэнди-о!

Вялые черти, живее, вот так! Уэй-хэй, путь зовёт! Ставь паруса! Вы живее на бак! Тимми, весел будь, рэнди-дэнди-о!

Салли, прощай и прощай, крошка Сью! Уэй-хэй, путь зовёт! Мы волнам теперь дарим удаль свою! Тимми, весел будь, рэнди-дэнди-о!

      Тома это начинало порядком раздражать. Все деревенщины горланят или только чёртовы валлийцы с ирландцами?       Не останавливаясь у причала, старик Гарет вёз их дальше, вглубь гавани, где раскинулась торговля куда оживлённее, чем на главной улице города. Разумеется, здесь же торговали и лошадьми. Солёный морской воздух в той части гавани смешивался с ароматом сливочной кукурузы, которую запекали тут же, благоуханием цветов, которые девочки лет восьми-десяти носили охапками в надежде продать хоть кому-то, какофонией медовых лепёшек и лепёшек под ногами коней — далеко не столь привлекательных, — пряным мускусом на шкурах жеребцов, прибитой влагой пылью, потом, солнечными ожогами и мозолями на руках и ногах тех, кто стоял здесь за прилавком или милостыней с рассвета до заката каждый божий день.       Старик Гарет прохаживался вдоль выставленных на продажу лошадей, придирчиво осматривал их круп, ноги и морды, пока продавец, семеня рядом, расхваливал каждую особь — даже еле живую клячу, которая бы и обратной дороги на ферму не пережила. За его спиной, почти наступая ему на пятки, шаркал подмастерье. Тому и Гарри не оставалось ничего иного, кроме как плестись позади, вполуха слушая очередную мудрость капрала:       — Лошади, собаки, овцы, козы, кошки — если хотите, чтобы они вам доверяли, трогайте их чаще. Нежно, но уверенно, чтобы они верили в вашу силу. Не кричите на них, не делайте резких движений, которые могут их напугать. Хорошо кормите, поите чистой водой, содержите в чистоте, обеспечьте укрытие от непогоды. Никогда не вымещайте на них своё дурное настроение, не путайте дисциплину и наказание. Только тогда животное станет вам хорошим товарищем.       В конечном итоге спустя не меньше, как через час, старик выбрал молодого валлийского коба, серого с широкой белой полосой на морде, высокого и мускулистого. По словам торговца, он годился для всего — и для телеги, и для седла, и даже для выступлений на состязаниях. И самое главное, убеждал он, уже всему обучен!       — А ну-ка, парень, попробуй! — вдруг сказал старик Гарет, хлопнув Тома по плечу, после чего подхватил его под мышки и почти забросил на коня.       Только успев пикнуть, тот прильнул к широкой спине лошади и схватился руками за шею, где под его пальцами ровно и верно билось сильное сердце. Несмотря на полностью оправданные опасения, конь остался спокоен и даже не дёрнулся с места. Опасливо, Том протянул руку к мягким ушам. Большой карий глаз на повернувшейся от его прикосновения морде смотрел снисходительно, но не злобно.       Пальцы, обвившиеся вокруг его икры, заставили Тома вздрогнуть. Снизу вверх на него с хитрым прищуром смотрел Гарри: одна ладонь поглаживала бок жеребца, другая, словно синхронизировавшись, в чём Гарри будто бы и сам не отдавал себе отчёта, — ногу Тома.       — Хорошо смотритесь вместе, — улыбнулся он, заметив встречный взгляд.       Торговец интерпретировал всё по своему, а может, попросту решил ухватиться за возможность и навязать более выгодную для себя сделку.       — Тальесен, правь сюда этого пегого для господ! — свистнув, крикнул он девице, чуть поодаль как раз объезжающей похожего белого коня с большими золотисто-рыжими пятнами. — Посмотрите, мистер! Жеребец, два года, но какой потенциал! Второму юноше придётся как раз кстати! Ещё не до конца объезжен, но это дело времени! А ну слезай, девчонка, — велел он Тальесен. — Поберегла бы лучше коня!       — Да, побереги коня, Тальесен — оседлай всадника! — хохотнул его подмастерье, подмигнув Тому и Гарри, словно делил с ними эту шутку, и выпятил грудь колесом, за что получил от девки оплеуху, едва её ноги коснулись земли.       — Не стоит, хозяин, — отмахнулся старик Гарет, пока Том и Гарри заливались краской, догадавшись, что именно имел в виду помощник. Ночи похабных обсуждений, коим предавались парни Вула, не прошли мимо них даже при всём желании порой пропустить некоторые вульгарности мимо ушей.       — Скину пятнадцать процентов! — посулил торгаш капралу, но тот, велев Тому слезать с коня, уже отсчитывал купюры за серого коба.       Привязав жеребчика к телеге, капрал снова сел на козлы и, понукая тяжеловоза, всё это время терпеливо дожидавшегося в упряжи, направился обратно в город.       Вечерело. Несмотря на погожий летний день, с моря долетали, пробирая до самых костей, холодные порывы ветра, да и в целом здесь, в портовом городе было куда промозглее и зябче, чем на ферме среди лугов, лесов и гор. «Гвенллиан» с её экипажем и весёлыми песнями давно отчалила, с наступлением темноты из воды поднимались белые, голубые и зелёные болотные фонарики.       — Блуждающие огни, — кряхтя, изогнулся старик Гарет, махнув на них рукой. — Души утопленников. Днём спят, а в сумерках выходят освещать дорогу, чтобы никто нигде не оступился и не утонул, как они когда-то.       Конечно, Том и Гарри всё о них уже знали — профессор Вилкост позаботилась о том, чтобы они зазубрили всю мелкую нечисть вроде болотных фонариков и красных колпаков. Отчасти капрал был прав, но то ли не знал, то ли забыл упомянуть, что в дурной день фонарики и сами большие поклонники утащить одного-другого на дно вслед за собой.       Возвращаться на ферму ночью было скверной идеей, а потому с главной улицы старик Гарет свернул на одну из тех, что были поуже, погрязнее да менее приглядными. Там спустя какое-то время он притормозил около кособокого трёхэтажного здания гостиницы с названием на валлийском и изображением охотника под ним, вложил в руку тут же выбежавшего конюшего монету, велев позаботиться о лошадях и телеге, и поманил мальчиков за собой внутрь.       Общий зал шумел обилием моряков, ни на секунду не смолкал гомон разговоров под дружный плеск пива и стук стаканов, требующих добавки. Каждый второй курил, и глаза слезились так, что Тому казалось, он вот-вот выплачет сами глазные яблоки. Старик Гарет заказал всем им по тарелке каула — традиционного супа-гуляша из баранины, овса и корнеплодов — и кружке яблочного сидра. Ели жадно и молча, краем уха прислушиваясь к перебирающему струны старому арфисту, тихонько запевшему, заставив притихнуть даже буйных пьянчужек.

Быстрая лодка — взмах птицы крылом, Море ты рассекай. Принца храни, ему быть королём, Путь ваш на остров Скай!

Громче ветров, волн и волков, Падает с неба гром. Держит врагов плен берегов, Плыть не даёт им шторм.

Спойте мне песню о том, кто ушёл — Это, быть может, был я. С весёлой душой он однажды уплыл На Скай и в другие края.

Слева был Рам, справа был Эгг, Прямо маячил мыс Малл. Весёлый задор в душе юной горел, Куда же задор пропал?

Спойте мне песню о том, кто ушёл — Это, быть может, был я. С весёлой душой он однажды уплыл На Скай и в другие края.

Верните мне то, что когда-то было, Вертите того, кем я был. Верните мне тело, верните мне душу, Верните того, кто уплыл!

Спойте мне песню о том, кто ушёл — Это, быть может, был я. С весёлой душой он однажды уплыл На Скай и в другие края.

Волны и бриз, острова и моря — Всё, что когда-то влекло, Всё, что чудесно, всё, что прелестно, Что было во мне, то ушло.

      Разомлевший от горячего обеда, чуть опьяневший от сидра и загипнотизированный взлётами и падениями голоса арфиста и его игрой, Том покачивался в такт музыке, думая, что эта песня была очень даже симпатичной. Возможно, он даже мог бы выучить стихи и как-нибудь прочесть их Гарри, с горящими глазами наблюдающему за музыкантом…       Песня сменилась, и арфист запел на валлийском. Не зная языка, Том бы полностью проигнорировал её, если бы слух не выловил знакомое слово:

Hen wlad fy nhadau, Gwlad y plant, Gwlad y chwiorydd, Gwlad y cariad.

      — О чём он поёт? — спросил он старика Гарета.       Тоскливо вздохнув, тот перевёл:       — «Земля моих предков, земля детей, земля сестёр, земля любви».       — Кариад, — понизив голос, спросил Том, — это любовь?       — Да, любовь — и всё остальное, что испытываешь вместе с ней.       Ещё несколько песен спустя одна из девушек в фартуках, что разливали пиво, подавали каул и терпели щипки матросов, отвела их на третий этаж, где старик Гарет снял для них комнаты на ночь: одну для себя, другую для мальчиков.       — Потеснитесь немного, парни, ничего, хе? — тяжело прокряхтел капрал после нелегко давшегося ему подъёма, заглянув в отведённую им комнату и увидев лишь одну узкую койку. Даже не удосужившись дождаться ответа, он потрепал их по головам и прошёл чуть дальше по коридору, уволакивая вслед за собой зардевшуюся большегрудую девицу.       Комната была крошечной и холодной — для очага здесь просто-напросто не хватало места, а стёкла в оконной раме дребезжали из-за долетающего с моря бриза так, будто надвигался шторм. Ветер визжал, проникая внутрь через щели, как банши. Кровать, как и всё немногочисленное остальное в комнате — стул, таз с водой, полотенце — и впрямь была одна. Уж на комнате для них старик Гарет явно решил сэкономить.       Закрыв за собой дверь и достав ведьмин огонь, осветивший пространство, будто днём, Том неуверенно предложил:       — Я могу спать на полу…       — Я тоже могу спать на полу, — тут же заспорил Гарри.       — Нет смысла нам обоим спать на полу.       — Нет смысла никому из нас спать на полу.       Фраза «спать на полу», повторённая столько раз, потеряла для Тома всякий смысл. Гарри продолжил:       — Я имею в виду, раньше мы спали вместе… Сейчас это мало чем отличается…       — Но… э-э… мы уже взрослые? — нахмурился Том. — Будет… эм… неудобно?       Неловко, почти сказал он, вспомнив, с какой проблемой теперь регулярно сталкивается по утрам.       — Что ж, тогда я посплю на полу, — пожал плечами Гарри, будто не видел в этом никаких проблем.       Ощутив даже обутыми ступнями мертвецкий холод пола, который будто никогда доселе не впитал ни капли тепла, Том вздохнул.       — Нет, ты прав. Думаю, худшее, что может случиться — это если ты снова начнёшь пинаться во сне и спихнёшь меня на пол.       — Такое было лишь однажды! — фыркнув, закатил глаза Гарри.       — Трижды, — поправил Том и двинулся к тазу с ледяной водой, чтобы смыть пыль, налипшую от целого дня в дороге.       Когда настала очередь Гарри, сняв грязную рубашку и повесив её на спинку стула, умываться, Том невольно засмотрелся на капли воды, наперегонки стекающие с шеи вниз по груди и исчезающие в небытие под поясом холщовых брюк, на кончик языка, проворно слизывающий влагу с губ, на темнеющие впадины подмышек, откуда Гарри смывал необъяснимо дурманящий тёплый, мягкий, сладковатый запах дневного пота.       — Я устал до смерти, — сказал он, сев рядом с Томом в изножье кровати, тем самым вырвав его из транса и вогнав в краску, словно преступника, пойманного с поличным.       — Да, — хрипло согласился Том, спеша переключить его внимание. — Я тоже.       — Будем… э-э… ложиться спать?       — Да?       — Ты спрашиваешь? — фыркнул Гарри.       — Нет, — сконфузился Том. — Да. В смысле, да, будем. Эм-м-м, спать.       — Хорошо.       — Хорошо.       — Я расправлю кровать, если ты не против.       — Хорошо.       — Для этого тебе нужно встать, Том.       — О, — мысленно треснув себя по голове, он взмолился всем богам, кто мог его услышать и выполнить просьбу, чтобы вернули ему его мозг обратно. — Точно.       Пока он копошился с пуговицами рубашки и брюками, Гарри рывком сорвал с кровати покрывало и залез под одеяло, придвинувшись к самому краю, уступив Тому место. Наконец кончив воевать с одеждой и оставшись в одном лишь белье, Том скользнул на свою половину. На удивление, места между ними оставалось ещё предостаточно.       — Я не такой широкий, — пробормотал он. — Ты можешь подвинуться и занять свою половину. Наверняка твоя задница сейчас свисает с края кровати.       Только слова слетели с его языка, как он понял, что ляпнул, и молчаливо взвыл. Задница Гарри вообще не была его, такого идиота, собачьим делом! Впрочем, что было той ещё редкостью, Гарри послушался; их колени и ступни резко столкнулись под одним одеялом. Том сразу же ещё раз пожалел о собственных словах.       — Тебе не мешает свет? — тихо спросил он, изо всех сил думая о чём угодно, кроме неловкости ситуации.       — Нет, — выдохнул Гарри, тёплым дыханием опалив его плечо.       Некоторое время они лежали в полумраке, разгоняемом ведьминым огнём — головы на одной тонкой подушке, лица совсем близко, и не оставалось ничего иного, кроме как ловить дыхание друг друга.       — Я был прав, — зачем-то солгал Том шепотом, стремясь заполнить тишину, взрываемую лишь безумным стуком его зашедшегося сердца. — «Кариад» значит «хорошая лошадь».       — Правда? — прошептал в ответ Гарри, и у Тома по спине прошёлся табун мурашек. — Здесь как-то холодно, тебе не кажется?       — Да. Наверное, надвигается шторм.       — Надеюсь, мы успеем обогнать его и вернуться на ферму до того, как дорогу затопит.       — Надеюсь, — эхом отозвался Том. — Не хочу, чтобы ты снова промок насквозь и подхватил лихорадку. Ума не приложу, где возьму Бодроперцовое зелье.       — О, я буду в порядке, — Гарри выдохнул со смешком. Под одеялом кончики его пальцев коснулись пальцев Тома. — Монтгомери с его тренировками в любую погоду закалил меня. Насчёт тебя не могу быть так уверен…       Возражения застряли у Тома в горле. Они рвались хныканьем, рыком, стоном. С большим трудом он сумел сдержаться, лишь жалко выдавив:       — Гарри…       Он был его лучшим другом. Они привыкли спать вместе, без стеснения переодевались друг при друге, обнимались и держали друг друга на руках в лучшие и худшие моменты жизни. Но до сих пор ли они были всего лишь лучшими друзьями, когда в ночи его дыхание ожерельем ложилось на шею Тома? До сих пор ли они были всего лишь лучшими друзьями, когда их пальцы переплетались под одеялом? До сих пор ли они были всего лишь лучшими друзьями, когда Том пальцами зачёсывал назад его волосы, лезущие в глаза? До сих пор ли они были всего лишь лучшими друзьями, когда тесно прижимались друг к другу в поисках тепла — да и тепла ли только?       В какой-то момент, уже долго после того, как Гарри уснул, усталость оказалась сильнее и увлекла Тома в поверхностный сон на грани бодрствования. Его сознание отмечало шум в зале гостиницы на первом этаже, начавший барабанить в окно дождь, беспокойное ворочание с боку на бок Гарри, спиной прижавшегося к его груди. Когда первый серый свет утра заглянул в комнату, Том приметил и его, лениво и устало думая, что нужно вставать и собираться, потому что старик явно захочет выехать как можно раньше, пока и впрямь не грянула настоящая буря. Несмотря на это, холод по другую сторону одеяла не соблазнял, и Том медлил, цепляясь за остатки побледневшего медленного липкого сна, что туманил ему голову из ночи в ночь.       Осознание вылилось на него ушатом ледяной воды. Резко разлепив глаза, Том вдруг осознал: это был вовсе не сон. Его проблема по-настоящему вжималась в поясницу мирно спящего Гарри, вплотную прижавшегося к нему ночью. Ощутив приливший к лицу жар стыда, Том отодвинулся, в ужасе чувствуя, как каждый удар его зашедшегося в ужасе сердца отдаётся пульсацией там. Всё пройдёт само, убеждал он себя, пытаясь восстановить дыхание. Нужно лишь немного подождать, и всё пройдёт.       Перевернувшись на другой бок, он прижал ладонь к паху в тщетной попытке вернуть всё на свои положенные места, но едва он прикоснулся к себе, как ощутил взрыв тепла и наслаждения, медленно прямо оттуда растёкшийся вверх и вниз по всему телу. Всё в Томе напряглось и поджалось — вплоть до пальцев на ногах. Он мечтал о том, чтобы и его рот оказался парализован и запечатан, как иное письмо восковой печатью, но, приоткрывшись, тот вытолкнул в тишину полувздох-полустон.       Казалось, жизнь Тома не могла стать ещё хуже, но именно в этот момент на своей половине кровати завозился, просыпаясь, Гарри. Повернувшись к Тому лицом с до сих пор закрытыми глазами, он прохрипел спросонья:       — Ты в порядке?       Когда Том не сумел выдавить ни слова, Гарри нахмурился и с трудом разлепил глаза.       — Том? — приподнявшись на локте, взволнованно заглянул он в его красное лицо, подслеповато щурясь, после чего, поняв тщетность попытки, потянулся на пол за очками, полностью утаскивая за собой одеяло и оставляя Тома практически голым и как никогда в его жизни уязвимым. — Ой, прости! — воскликнул он, заметив это. А после…       После его взгляд плавно перекочевал на ладонь, которую Том до сих пор прижимал к паху, и мокрое пятно, расплывшееся на белье под ней. Вмиг их, попунцовевших, в комнате стало двое.       — Оу… ты… э-э… я… — растерянно забормотал Гарри, после чего, к вящему ужасу Тома, из его рта вырвался нервный смешок. — Знаешь, всё в порядке, со мной тоже… тоже такое… э-э… бывает.       Стащив со стула полотенце и бормоча несвязные глупости, он через бельё прижал его к паху Тома, словно к ране, из которой хлестала кровь. Стон снова подступил к горлу Тома. Он едва сдержал его и, вцепившись в руку Гарри, прохрипел:       — Гарри… Гарри, пожалуйста, не трогай это!       — Ой, прости! — смутился тот, в ужасе округлив глаза. — Я не хотел… я имею в виду… я по инерции…       — Всё нормально, всё нормально… — лихорадочно забормотал Том, скорее стараясь убедить в этом себя. — Просто не надо больше, ладно?       — Ладно? — неуверенно согласился Гарри, не двигаясь. — Ты… ты отпустишь меня?       Том внутренне взвыл, выпуская руку Гарри из своей хватки, оставившей на золотистой коже следы-полукружья его ногтей. Когда тот, освобождённый, соскочил с кровати и, наскоро натянув на себя одежду, отправился узнать у старика, как скоро они отправятся в обратный путь (хотя скорее, это больше был акт благородства и жалости по отношению к Тому — а может, презрение и отвращение, не позволявшие Гарри находиться с ним в одной комнате дольше необходимого?), Том привёл себя в порядок, насколько было возможно. Его подлый разум за всё это время не дал ему ни секунды передышки, раз за разом прокручивая последние десять минут — худшие в его жизни.       Гарри вернулся, чтобы сообщить, что старик уже на ногах и планирует запрягать коней сразу же после уже ожидающего их внизу завтрака. Едва дождавшись, когда он договорит — все слова пролетели мимо его ушей, — Том выпалил, в этот раз бледнея:       — Я пойму, если ты теперь ненавидишь меня, Гарри. Потому что я и сам ненавижу себя.       Нахмурившись, тот оттолкнулся от двери, к которой лип, будто желая поскорее сбежать, и, преодолев расстояние между ними тремя уверенными шагами, сжал руку Тома.       — С чего мне тебя ненавидеть?       — Я больной, — не глядя ему в глаза, с отвращением признался Том, наконец исповедуясь в том, что терзало его уже год. — Это происходит со мной уже давно, и я не знаю, как всё это остановить. Я пытался, но я не могу. Я чувствую себя таким грязным, Гарри… Я надеялся, что ты никогда не узнаешь и не увидишь меня таким, каким я сам себя вижу, но…       — Я не ненавижу тебя, Том, — серьёзно сказал Гарри. — Более того, в этом нет ничего плохого. Я почти уверен, что это нормально для твоего возраста… для моего. Если ты больной и грязный, то и я тоже.       — Нет, — мотнул головой Том.       — Да.       — Нет, ты не такой.       — Но мы одинаковые. Ты знаешь меня уже тысячу лет, так скажи мне, я больной и ненормальный? — приподняв его голову мягким прикосновением к подбородку, Гарри потребовал: — Скажи, глядя мне в глаза.       — Нет, — выдохнул Том. — Нет.       — Как и ты, — кончиками пальцев Гарри отвёл прядь с его лба. — Либо вместе, либо никак.       Сглотнув ком в горле, Том кивнул, но его словам до конца так и не поверил. Гарри и сам не поверил бы, если бы знал, что именно заставляет Тома так страдать. Какие сны являются ему по ночам. Они не были одинаковыми. Гарри не был так дьявольски порочен.       — Идём, — улыбнулся Гарри своей обычной улыбкой. — Старик ждёт внизу.       Отворив дверь, он выглянул в коридор, словно проверял, и только потом выпустил Тома. Только тогда до того дошло: Гарри не лип к двери, чтобы поскорее сбежать. Друг охранял комнату от любого, кто мог пожелать вторгнуться в момент его слабости и уязвимости.       Гарри охранял его.       И Том этого совершенно не заслуживал.

* * *

      Старик Гарет был счастлив dod yn ôl at fy nghoed — вернуться к своим деревьям, — то есть вновь обрести душевное равновесие, которое город у него безжалостно вырвал из груди. Пожалуй, Гарри не мог быть согласен больше. Впрочем, от него не укрылось, что всю дорогу обратно Том пребывал в подавленном настроении, и пусть он не понимал, что же такого страшного друг себе и о себе надумал, Гарри старался быть рядом — надёжным плечом и верной поддержкой, накручивая на палец мягкие колечки волос на затылке Тома.       Дождь, который, когда они только тронулись в обратный путь, мелко накрапывал, с каждым часом езды расходился всё сильнее, и ветер свирепел ему под стать, в какой-то момент вдохновив капрала на очередную песню.

Моё дитя, открой глаза, У книг загни страниц края скорее, темнеет… Вдали гремит гроза. Но как же так? Нигде сапожек красных нет — нужно их найти! Ты промокнешь — без плаща не выходи. Словно снег среди весны, вопросы у детей. Отлично знаешь, что я рядом — будь смелей! Вместе мы, пока ты добра к тем, кто слабей тебя, К тем, кто в дождливый день не смог свои сапожки отыскать. Замёрзнешь вдруг — шарфом тебя обвяжу, Устанешь вдруг — теплом ладоней окружу. Кричишь мне вслед, что так нельзя, Как будто к морю я ушел, Оставив позади тебя, Не видя тени чёрный шёлк… Могла б услышать мой ответ, Но слишком громко ты кричишь, и голос сел… Хоть покинул мир, но поверь, я пока что здесь…

      Старик Гарет был неоднозначным человеком — добр к животным и детям, но за что-то глубоко презираем соседями, щедр к женщинам, которых использовал для утех, но неверен ни одной из них, вечно преследуем призраком умершей дочери, а оттого испытывающий особенную симпатию к Гарри и Тому, чем-то её ему напоминающим. Одной заслуги у него нельзя было отнять наверняка — когда капрал пел, весь остальной мир становился тише, прислушиваясь, но сейчас, в этой песне, звучала особая, доселе неслыханная щемящая тоска и боль.

Смотрю с небес, как ты растёшь, Горд всей душой, смеюсь порой над тем, как всё клянёшь, О, боже мой, смеюсь до слёз. Вина налей, спой громче, чем ты пела мне, Моложе стань, махни на мир крылом, Пускай внутри рокочет гром! Отважной ты была! Толкала вещь, узнать пытаясь, как её сломать. Тебя ругали зря! А я легко прощал, никогда в обиду не давал! Но зачем-то всё скрывал… Я так горжусь тобой. Коснусь плеча рукой, когда смеются за спиной. Воскликнешь вдруг: «Сил больше нет!» И бросишь в стену мой портрет, «Ты должен был беречь от бед, Во тьме даря свой яркий свет. Как ты посмел вот так уйти?!» Из бездны громко прокричу тебе в ответ: «Прости… Я знаю, хватит сил… Я знаю, хватит сил, Я знаю, хватит сил жить дальше, без меня…»

      Прижавшись щекой к макушке задремавшего в дороге Тома, под глазами которого залегли глубокие тени, будто он всю ночь так и не смог по-настоящему уснуть, Гарри невидящим взглядом уставился вдаль. Песня была чарующе грустной, и он не мог не думать о словах Тома утром: «Я пойму, если ты теперь ненавидишь меня, Гарри. Потому что я и сам ненавижу себя». С чего ему его ненавидеть? Он не сделал ничего плохого и даже постыдного…

Минует много лет, разбудит ночью молний свет, И ты пойдёшь гулять под ливнем босиком. Скучаешь… Боже, ты скучаешь Так же сильно, как и в первый день… И вдруг тихо скажешь мне: «Признай, тебе плевать, что страшно жить с тех пор совсем одной, Как же, чёрт возьми, должна идти вперёд во тьме густой?» Если в этот час надежды свет в душе погас, Вернись домой, и на крыльце Оставит кто-то, уходя, Сапожек красных пару для тебя.

      Когда вернулись загород, дождь уже разошёлся на славу, и ферма готовилась к надвигающемуся шторму — весь скот загнали в амбар, плотно закрыли зелёные оконные ставни, стянули с верёвок полотна белоснежных кипячёных простыней. Пока старик хвастался всему хозяйству новым жеребчиком, Лотти отпаивала Гарри и Тома горячим чаем, после чего, всучив им по паре махровых полотенец, отправила на чердак, велев обсыхать там.       Дождь настойчиво выстукивал каплями по крыше какое-то тайное послание, Том, шеей опёршись о бок Гарри, перечитывал вслух одну из старых детских книг сказок, которые зачитал уже до дыр, а тот рассеянно перебирал пальцами его волосы. Когда беглость речи стала покидать его, а строчки прыгать, как, бывало, прыгали девчонки в саду через резинку, Гарри выудил из его рук книгу и отложил в сторону.       — Поспи. Я разбужу тебя к ужину, — сказал он то, что полагалось, в то время как то, что хотелось, затаилось где-то между строк: я буду охранять твой сон.       Когда Том снова задремал, Гарри натянул на него плед и убрал со лба отросшие волосы. Ему вспомнилось, что старик Гарет говорил накануне о животных — о том, что их нужно трогать и заботиться, чтобы они видели в тебе друга. С людьми, он верил, работало всё то же самое, а потому он касался и заботился о Томе, чтобы тот знал: он не ненавидит его, и ничто в мире никогда не будет в силах это изменить.