Руины в цвету

Помнишь, когда тебе было пятнадцать и ты был убеждён, что являешься полным безумцем, злом во плоти и грехом, который ни за что не искупить, но оказывается, тебе всего лишь было пятнадцать?

— cowboyvamp

      «Когда это случилось?» — в ужасе думал Том и вдруг понял, что началось оно давно.       В какой-то момент, которого даже не запомнил, он взглянул на него и внезапно осознал, как красива его улыбка. Он услышал музыку в его смехе — лучи солнца, шелест леса, плеск озёрной воды, ритмичный стук дождя в окно, сладчайший порыв ветра, — узнал давно забытых героев в наклоне его плеч и пружинистой походке. Вдруг, он начал заполнять собой любую комнату, в которой находился, расправляя крылья и разрастаясь, как бабочка, высвобождающаяся из тесных оков своего кокона. Том видел его прежде, чем видел всё остальное вокруг. Сложно было не заметить, как он сияет, тут же приковывая к себе взгляд, становясь центром внимания, как не оставляет иного выбора, кроме как слушать его, как балует своей улыбкой. Том следил за мягкими движениями его рук и наклоном головы, за его губами и трепещущими полукружьями ресниц, за тем, как он потягивается и под слоями одежды двигается его тело, как он стоит, сидит, лежит, летает. Том вдруг спохватился, что не просто слушает звук его голоса, но тонет в нём, теряя связь с реальностью, а его слова ещё долго после эхом отдаются у него в голове. Том спрашивал себя: когда он успел так измениться, стать тем, кто проник в его разум и полностью заполнил мысли? Потребовалось время, чтобы осознать.       Он ни капли не изменился. Он всегда был таким.       И ровно в ту секунду, когда Том попытался убедить себя, что не влюблён в лучшего друга, он понял, что лжёт самому себе.       Откуда ему, никем никогда не любимому, было знать, что такое любовь? О, Том знал, потому что Гарри существовал в этом мире, а он был ею полон.       Просто глядя на него, Том вмиг глупел. Он был одержим малейшими деталями: как Гарри разминается после долгой работы сидя, как морщит нос, как поправляет тыльной стороной ладони съехавшие на кончик носа очки, да даже как выглядит, изучая мозоль на ноге. Изгиб его шеи — такой манящий, такой чарующий, что у Тома сохло горло и он терял дар речи. Размах ключиц и длинные загорелые ноги — сплошь марево жара и желания. Гибкие руки, вокруг которых хотелось обвиться плющом. Растянутые в улыбке губы и срывающееся с них дыхание, которое нужно было поймать там же, пока бесследно не растворилось в воздухе.       — Ты уже проснулся? — чувствующий скорый подъём, но ещё не готовый выбраться из сонной неги, на рассвете машинально коснулся его лопаток Гарри. Тома, так и не сумевшего ни на секунду сомкнуть глаз, обожгло.       Тысячи лет назад солнце точно так же, в том же самом месте касалось Икара.       Тысячи лет назад Икар пал и утонул в водах холодного моря.       Здесь, сейчас, Том падал и тонул в глубине собственного испепеляющего желания.       Было отвратительно, насколько алчущим он становился от одного лишь прикосновения, от тепла, излучаемого чужим телом, от безоговорочного доверия, которым наградил его лучший друг и которое он вероломно предал. Словно Господь произвёл его на свет неутолимо голодным, Том задыхался от жгучей тоски, но никак не мог её выплюнуть. Если бы, думал он, греховное желание имело форму, она была бы до ужаса схожа с ним. Он был омерзителен.       С того момента дни превратились для Тома в постоянную борьбу, ведь если он ничего не сделает с собой, если он не остановит это и Гарри обо всём узнает, они не то что друзьями не останутся — они никогда больше не окажутся вместе даже в одном помещении. Если Гарри узнает, он возненавидит его. Том так и поступил бы. Том так и поступил. Он уже ненавидел себя. Пойдём в сад, мысленно молил он его и себя. Давай снова станем детьми, друзьями, как прежде. Я буду догонять тебя, а потом ты будешь догонять меня. Но ничего уже не могло стать, как прежде. Он всё испортил.       Несмотря на то что понимал всю грязь и греховность своего естества, неосознанно, раз за разом, Том тянулся к нему, чтобы лишь в последний момент опомниться, так никогда и не позволив себе дотронуться. Даже если бы он выполоскал руки в святой воде, этого всё равно не было бы достаточно, чтобы он посмел коснуться Гарри.       Пока дни его были полны борьбы и солнце наблюдало, как отчаянно Том сопротивляется, ночи были и того хуже — ночи стали пыткой. У его снов, до того расплывчатых и туманных, внезапно появилось лицо, и серебристая луна знала их все наизусть, ведала всеми его секретами, из раза в раз заглядывая в окно и становясь молчаливым, осуждающим свидетелем. Не было на свете ничего унизительнее этого порочного вожделения. Том желал, чтобы любовь, которая сжигала его, оказалась всего лишь кошмаром, от которого можно было очнуться. Он молился, чтобы тело его не нуждалось в прикосновениях. Он боялся, что, если оно не перестанет, Гарри рано или поздно узнает обо всём.       Он боялся, что в конце концов Гарри увидит его таким, каким сам Том видел себя — недостойным, грязным, порочным.       Извращённым.       Что не так со мной, спрашивал он того, кто был наверху, над всеми ними. Должно быть лекарство от этого — какая-то микстура, таблетка, хоть что-то.       Что-то.       Тайком выбравшись из дома на заре, Том, потный и дрожащий с головы до ног, будто от лихорадки, пробрался в амбар. Ему снова снился тот сон, он снова проснулся от спазма, приятно скрутившего тело, липкий и грязный. Словно его любовь не была сама по себе ужасна, так ещё и его плоть влекло к Гарри так же, как плоть тех извращенцев, что когда-то напали на него, — к нему.       Сняв с крюка кнут, которым старик Гарет помыкал коба, когда тот упрямился, Том пропустил плотное кожаное плетение с узлами через сжатый кулак. Не обращая внимания на трясущиеся от страха ноги, он скинул с плеч рубашку, глубоко вздохнул, решительно стиснул зубы. Умерщвление плоти было старинной практикой укрощения греховной природы. Это должно помочь. Если его любовь и желания будут ассоциироваться с болью, он больше не захочет их испытывать — это было вовсе не божье прощение, а наука, психология.       Набрав в грудь воздуха и крепче перехватив кнутовище, Том с силой хлестнул себя. Кожаная коса почти любовно обняла его вдоль рёбер, перед глазами вмиг побелело от боли. Он упал на колени. Засипев сквозь стиснутые зубы, Том занёс кнут и вновь ударил себя. И снова. И снова, и снова, и снова — пока на коже (его ли? Или орудия?) не выступила первая кровь. Когда сил в карающей руке не осталось, он упал на бок и, словно раздираемой адским пламенем спины и прокушенных губ было недостаточно, начал царапать ноги.       Почему ему так хотелось причинить себе боль? Потому что это всё, что он успел познать в жизни? Или потому что это всё, на что он годился? Или потому что это ощущалось единственным верным во всём, что происходило с ним в последние дни?       Или       потому       что       это       был       единственный       доступный       ему       способ       сказать       «прости»?       Костяшки в крови и кости тлеющие где-то внутри его порочного тела. Прости меня, в полузабытьи шептал он — а может, просто думал? — пока лучи рассвета юрко проникали в высокие окна и щели меж досок, слепя его до жгучих слёз.       Прости меня, прости меня, прости…