Руины в цвету

Завтра, когда фермерские мальчишки обнаружат эту ошибку природы, Они обернут его тело в газету и отнесут в музей. Но сегодня он жив и находится на северном поле со своей мамой. Летний вечер прекрасен: луна поднимается над садом, ветер шелестит травой, И когда он смотрит в небо, там вдвое больше звёзд, чем обычно.

Лора Гилпин, «Двухголовый телёнок»

      По кусочкам августовский ветер уносил лето, ярко-зелёная листва постепенно наливалась тяжестью и обрастала тёмной каёмкой, ветви плодовых деревьев клонились к земле от обилия урожая, воздух сладко пах мёдом и фруктами, зацветали пурпурный вереск и золотистый дрок, но свинцово-серое небо будто отнимало у них все краски, набираясь сил для грядущего шторма.

Прыгает туда-сюда Маленькая егоза. Когда-то жил-был однажды зверь С сыном, что чинил чью-то дверь. Парнишка был хорош собой, С детства дружил со стрекозой. Сбежала как-то стрекоза, Но воротилась, выпучив глаза…

      Прячась в высокой траве, коленями в сырой земле, Гарри держал на руках извивающегося от нетерпения ягнёнка, пытаясь накормить его тёплым молоком из бутылки с соской. Он — они? — родился на ферме неделю назад и каким-то чудом всё ещё был жив, несмотря на то что оказался невезучим обладателем двух голов.       — Такие долго не живут, — увидев его, плюнул старик Гарет. — Оставьте его, к утру околеет и помрёт.       — Ну и уро-о-од, — тыкали в него палками парни Вула, когда овца, даже не вылизав, сделала вид, что его не существует.       Тогда Гарри отогнал их прочь, тряпкой вытер бедное существо и положил на подстилку из сена. Несмотря на предупреждение старика Гарета, он не хотел лишать живое существо надежды, и то, словно в благодарность, к утру так и не погибло. На третий день Гарри дал ему имя — Пятнышки — из-за двух идентичных чёрных меток на левых глазах.       — Зачем это тебе? — спрашивал Том ночью, когда Гарри устраивал себе лежанку в амбаре. — Охранять от остальных, кормить пять раз в день из бутылки. Оно всё равно не выживет.       — Потому что это имеет значение, — пожимал плечами он. — Точно так же, как поздороваться с прохожим, честно сыграть в игру, рассказать правду, выполнить просьбу, искренне поздравить победившего соперника, принять последствия своих действий, предложить помощь, утешить ребёнка, позаботиться о больном, вернуть кому-то потерянное и многие другие маленькие жесты, делающие мир лучше. Это имеет значение — дать кому-то шанс на жизнь. К тому же, чем плоха его судьба? Как и все остальные, он ест, дышит, учится ходить. Возможно, он везучее, чем все мы вместе взятые. Он смотрит на мир, и тот для него вдвойне красив. Он смотрит на него, а там — два солнца, две луны и вдвое больше звёзд, чем обычно.       Том отводил взгляд. В последние недели он вообще на него почти не смотрел, постоянно пропадал где-то по делам, мало говорил, по вечерам сразу ложился спать. Похудел и побледнел, ковырялся в тарелке и постоянно работал. Когда Гарри пытался разузнать, в чём дело, Том отмалчивался или уходил от ответа. Буквально уходил, ногами. Поначалу Гарри это в какой-то мере даже обижало — он так привык, что между ним и его лучшим другом нет секретов, что и подумать не мог, что такого тот может скрывать. Позднее, осознав, что в нём взыгрывает эгоистичное начало, он остыл. У всех есть тайны, решил он. Если он потребуется Тому, тот непременно к нему придёт.       — Давай, Пятнышки, ешь, — мягко уговаривал Гарри, подставляя бутылку то к одному рту, то к другому. — Кузнечик, не лезь под руку, а?       Когда ягнёнок наконец-то присосался к соске, Гарри снова тихонько запел — тому, кажется, очень даже нравилось.

Лапы грязны и шерсть густа, Есть внизу лесная тропа. Деревьев в лесу частокол, Они поют про птиц и про пчёл. Пчёлы объявили войну — Им тесно стало в небе поутру. Призвали птицы помощь с земли, Лапы грязные — чудище зимы…

      — Глядите, парни! — громкий голос совсем близко заставил Гарри вздрогнуть, и соска выскользнула изо рта ягнёнка. Из некошеной травы, избивая ту палками, показались фигуры Билли Стаббса и троих его дружков. — Ошибка природы… возится с ошибкой природы.       Спрятав Пятнышек за спину, Гарри поднялся на ноги. Кузнечик зашипел, выгнув спину и растопорщив хвост.       — Где же твой защитник, Эванс? — осклабился Билли.       По правде говоря, Гарри не знал, где Том. По правде говоря, он не видел его с самого утра. По правде говоря, та часть его, которая знала, что грядёт, была рада, что друга нет рядом и он не впутается из-за него в неприятности. Ягнёнок жалобно заблеял. Гарри расправил плечи.       — Ты тупой? — носком ботинка пнул землю Салливан, злясь. — Отвечай, когда спрашивают!       Гарри встречался с такими, как эта банда, и не раз. Дадли с его дружками были той же породы — и это касалось вовсе не маггловской крови. Задиры, вандалы, отморозки — как их ни назови, слово не отражало полностью их гадкого естества. Им не нужна была причина вцепиться в другого мёртвой хваткой — поводов было хоть отбавляй: девчонка дала от ворот поворот, товарищ поставил под сомнение авторитет, да даже просто день не задался с самого утра. А ещё Гарри — Гарри сам был для Стаббса (и Дадли, и Пирса Полкинса, и Драко Малфоя) поводом. Что ж он всем так поперёк горла-то стоял?       — Отдай мне этого уродца, Эванс, и разойдёмся мирно, — размахивая палкой, предложил Билли.       — Нет, — качнул головой Гарри, сжимая руки в кулаки, будто у него был хоть малейший шанс устоять против четверых с палками наперевес. Смехота, всё равно что принести нож на перестрелку. Впрочем, у него даже и того не было.       — Тогда я доберусь до выродка, пройдясь по твоим костям, дрянь!       — Да? — с вызовом вздёрнул подбородок Гарри, выходя из себя. — Рискни!       Нед Бо, Эрик Уолли, Пятнышки — всё это копилось, как снежный ком, целое лето. Снежный ком летом, ха, какая ирония! Гарри не стал ждать нападения от Стаббса и бросился на того первым, плечом ударил в живот и, протаранив, опрокинул на землю, наваливаясь сверху. Он успел нанести несколько смазанных ударов Билли по лицу, прежде чем трое других стащили его со своего дружка. Чужие руки тянули его в разные стороны, будто хотели четвертовать. Гарри брыкался, что было сил, но тщетно — шансов у него было не больше, чем у бабочки, пришпиленной к разделочной доске. В конце концов, он сразу знал, чем всё это кончится, не так ли?       В ход шло всё — кулаки, ноги, палки. Он покрывался ушибами и кровоподтёками, как упавший с дерева персик, его тело стало одной сплошной раной, изодранной плотью переспевшего фрукта. В какой-то момент в нём, казалось, открылось второе дыхание, и он сумел сфокусировать взгляд ровно настолько, чтобы увидеть, как Кузнечик бросается его обидчикам на спины. Беги, хотел сказать он, но изо рта хлынула кровь, беги, а то они и тебя поймают. Он не успел ни этого, ни попытаться снова оказать сопротивление — кто-то ударил его в лицо, и на миг Гарри ощутил острую режущую боль под кожей. Очки, подумал он. Эти ублюдки разбили его очки. Когда мысль пронеслась в голове, перед глазами вдруг потемнело. Не успев испугаться, что разбитые стёкла могли вонзиться ему в глаза, лишив зрения, Гарри отключился.       Когда он снова пришёл в себя, вокруг не было никого — только ветер крепчал, шепча уходить прочь от близящейся непогоды. Гарри лежал, щекой прижавшись к мокрой земле, в неестественной позе, от которой затекло всё тело. Впрочем, спохватился он, медленно вспоминая, что случилось, тело затекло вряд ли от неестественной позы. Голова раскалывалась, будто с каждым ударом сердца ток крови вбивал ему в виски новый металлический штырь. Перед глазами стояла расплывчатая пелена. Кое-как ему удалось сесть. Оглядевшись, Гарри не заметил поблизости Кузнечика, но вот Пятнышки…       Шмыгнув носом, он на четвереньках подполз к тому, что осталось от ягнёнка. Стаббс с дружками не просто убили его — они не оставили на нём живого места, сплошь месиво из внутренностей и крови. Гарри был не из впечатлительных, но от такого вырвало даже его. Вытерев рот ладонью, он без сил повалился на спину, гадая, что же так сильно давит на него — тяжёлый свинцовый небосвод или несправедливость мира?

* * *

      Том поднимался до зари и возвращался на ферму с закатом, а старик Гарет и рад был нагрузить его работой. Он думал, что труд на износ займёт его мысли и заставит отвлечься от того, о чём он думать не хотел, но механическая работа после определённого момента становилась рутиной и выполнялась машинально, вновь оставляя простор для размышлений. Поэтому утром Том снова сделал это с собой. И ещё трижды до того за минувшие две недели. Впрочем, особо не помогало.       Движения скованные и разодранная спина, саднящая под рубашкой от солёного пота, сплошь больные узлы и свежие раны на едва заживающих старых — вот, к чему свелось его существование. Это и горчащее одиночество. Том осознанно избегал Гарри, и, видя, как того это сначала злило, а потом расстраивало, стоило ему это решение огромной силы воли. Однако он не мог иначе. Гарри обладал врождённым даром узнавать обо всех его секретах, едва на него взглянув, но был один, который Том не мог позволить Гарри узнать — что он катастрофически был в него влюблён, — а потому избегал его всеми правдами и неправдами.       Чаще всего, пока Гарри в эти дни выхаживал своего двухголового монстра, Том пропадал в полях с отарой овец. Работа была не то чтобы сложная — те были до одури флегматичными и притом боязливыми тварями, чтобы куда-то убегать, но пару раз на дню всё же приходилось взмахнуть кнутом — тем самым, которым он на рассвете лупил себя. Сегодняшний день в этом не отличался ничем примечательным — разве что надвигался шторм, но в груди Тома ворочалось шипастое чувство тревоги. Он игнорировал его до последнего, путая с уже ставшей привычной ненавистью к себе, но когда к нему, сломя голову, принёсся Кузнечик, пульс Тома зашкалил до небес. Книзл ткнулся перепачканной серой мордой ему в ладонь, куснув, настойчиво требуя куда-то за ним пойти, и на коже Тома остался бледный мазок алого. Его сердце чуть не остановилось.       Он бежал так быстро, как в жизни до этого не бегал, и вплоть до последнего момента ничего не видел за высокой травой. Его почти вырвало, когда он чуть было не ступил в месиво, оставшееся от ягнёнка, но картина, что открылась ему тут же, вытеснила весь остальной мир. Трясясь с головы до пят, Том на негнущихся ногах подошёл к неподвижному Гарри и упал на колени. На нём не было живого места, на его мальчике не было ни дюйма без гематомы и царапины, вокруг рта засохла кровь, всё лицо было в синяках и мелких порезах от разбитых очков.       — Гарри? — слабо позвал он, едва коснувшись его плеча. Ком разрывал горло, глаза нещадно щипало.       — Том, — едва шевеля губами, выдохнул тот.       Усилием воли Гарри открыл глаза и перекатился на бок, пошатнувшись. Вцепившись в него мёртвой хваткой, Том помог ему сесть, а когда их взгляды наконец-то встретились, задохнулся от ужаса и боли. Правый белок был полностью залит кровью. Он так давно не смотрел Гарри в глаза, он так сильно по ним скучал… что он наделал своим отсутствием?       — Кто? — чувствуя, что часть его умирает от бессилия и бездействия, спросил он. — Кто сделал это с тобой?       — Тебе не нужны неприятности, — вцепившись в его руку, замотал головой Гарри и тут же поморщился.       — Кто это с тобой сделал? — делая паузу после каждого слова, повторил Том. Ему всё ещё было трудно дышать, но теперь причиной тому стала застилающая взор алая ярость.       — С-стаббс и его…       Том не стал дослушивать. Вскочив на ноги, он склонился над Гарри и нежно обвил его руками под мышками в попытке поставить на ноги.       — Давай, кариад, — стараясь вернуть мягкость голосу, попросил он, одновременно держа самого себя в узде, чтобы не перейти на бег. — Можешь идти? Держись за меня. Пожалуйста, Гарри, не отключайся, — заметив, как повело его голову назад, испуганно взмолился Том. — Останься со мной, умоляю. Гарри! Я больше никогда тебя не оставлю, клянусь, пожалуйста, умоляю, будь в порядке…       Лепеча одно и то же раз за разом, кое-как Том дотащил его до дома с зелёными ставнями. Они все были там — Стаббс, его дружки, девчонки, Марта и Лотти, — снимали бельё с верёвок, собирали сливы на варенье, которое планировалось варить в грядущую субботу, скакали через резиночки, готовили двор к близящемуся шторму. Их заметили сразу же, провожали осторожными, настороженными взглядами. Эми Бенсон завизжала, зовя на помощь, и на её крик тут же прибежали Лотти и старик Гарет. Том не хотел отдавать им Гарри, но нечто тёмное и неконтролируемое кипело в нём, требуя выхода, а потому, передав своего мальчика Лотти на руки — ей он доверял больше, чем остальным, — он выхватил заткнутый за пояс кнут и, в два шага оказавшись возле ухмыляющегося Стаббса, с силой замахнулся и хлестнул его по лицу. Том не просто хотел стереть усмешку с его губ, Том хотел одним ударом снести ему башку целиком. Голова Билли дёрнулась, а вслед за ней и всё тело. Упав навзничь, тот не успел даже заскулить, как Том уже оказался сверху на нём, удавкой обернув кнут вокруг его шеи. За его спиной снова послышался визг. Чьи-то руки начали оттаскивать его прочь, но Том вцепился в кнут мёртвой хваткой. Стаббс синел, и не было зрелища упоительнее этого.       — Достаточно! — взревела миссис Коул, в следующий миг огрев Тома ремнём по спине. В любой другой день он от такого и не дёрнулся бы, но раны, которые он прятал под рубашкой, отозвались на удар тысячекратной болью. Что-то тёплое юрко скатилось вдоль его позвоночника. Вскрикнув, Том невольно разжал руки, и те, кто вцепился в него клещами, наконец-то смогли оттащить его от резко заглотавшего воздух Стаббса.       Миссис Коул была взбешена не на шутку. Её ремень, лозой обвившийся вокруг ладони, закаленный сотнями порок, по всей видимости, переехал с ней сюда из самого Лондона. Том не знал. Ему не доводилось видеть его вот уже несколько лет.       — Ты напал на Билли, как бешеный пёс! — кричала она ему в лицо, потрясая металлической бляшкой. Взглянув на поднявшегося с помощью дружков Стаббса, Том с неудовольствием отметил, что кнут оставил лишь глубокий порез на его морде и синяки на шее. — Я не потерплю подобного под этой крышей! Ты знаешь, что делать, Том, поживее!       Том не считал нужным оправдываться. Если старая сука при виде Гарри не могла сложить два и два, он не видел нужды объясняться, разжёвывая для неё очевидное. А другие, что столпились вокруг них… если кто и хотел вступиться за Гарри, Том явно давным-давно испортил репутацию не только себе, но загодя и ему тоже. Впрочем, помогать он ей не будет.       Однако, думая, что его неповиновение как-то смутит её, он сильно ошибся. Не гнушаясь, миссис Коул рывком стянула с его бёдер штаны и, неряшливо прицелившись, замахнулась, опуская ремень на его ягодицы. Поспешив схватиться за брюки спереди, чтобы те не свалились до самых щиколоток, Том не успел подготовиться и от неожиданности прокусил губу, тут же ощутив на языке звенящий вкус собственной крови. Он знал, что она не закончила — приторный аромат её духов всё ещё душил его, витая совсем рядом. Миссис Коул лупила его без остановки, без жалости, будто вымещая всю злость, что скопилась за пятнадцать лет, которые ей пришлось держать его под своей крышей.       Быть сотворённым из плоти и крови было унижением. Стиснув зубы, Том не дёргался. Он творил с собой вещи куда хуже. Больше он боялся не боли, а позора, которому его подвергали — оказаться обнажённым и изувеченным на глазах у всех этих падальщиков… и у него… Том повернул голову вбок, туда, где с маской страдания, застывшей на лице, на руках у Лотти практически висел Гарри. Том видел, как он собирает остатки сил, которых у него не было, берёт их в долг у чего-то сильного и могущественного, как, пошатываясь, выпрямляется и делает неуверенный шаг вперёд, к нему, окровавленный с головы до ног, но не сломленный. Гарри был парадоксом — мальчиком, которого не должно было существовать, мальчиком, который не должен был выжить, мальчиком, которого ему не следовало любить, олицетворением всего хорошего в мире, радетелем слабых — одна рука раскрыта в ласковом жесте, другая сжата в кулак для защиты. Том всегда мог узнать его волю и намерения по темпу дыхания, по наклону плеч, по линии челюсти, по жару во взгляде. Он знал Гарри — и это тоже потому, что любил его так сильно. И любя его так сильно, Том не мог позволить ему сделать то, что тот собирался сделать.

* * *

      Без очков мир перед глазами плыл и в голову кто-то усердно вколачивал невидимые раскалённые прутья, но Гарри слышал, с какой яростью лупит Тома миссис Коул, чувствовал горящую под ударами плоть, будто та была его собственной, ощущал металлический привкус крови во рту и видел алое месиво под задранной на спине рубашкой. Это ещё что такое, безмолвно ужаснулся он, хватаясь за остатки сил, чтобы вырваться из цепких рук Лотти.

Лазурные, как крылья цапли в ночи, Словно пенистые волны у острова мечты, Блестят вечнозелёные, свистят ветра в ветвях, Ползёт лоза по стенам замка в горах…

      Старик Гарет тихонько пел, как ни в чём не бывало, переплетая свою песню со звоном шлепков и рваным дыханием Тома. Именно в этот момент Гарри понял, о чём говорила соседка по другую сторону реки, мать Таллулы, именно в этот момент он понял, почему капрала все так ненавидят — человек тот был абсолютно равнодушный к чужим страданиям. Как и все они, огляделся Гарри — жались друг к другу и стояли поодаль, молчали и шушукались, глядели в упор и отворачивались, но никто и не подумал о том, чтобы вмешаться. Том привык предостерегать, мол любовь делает его чересчур мягким, но, сжимая руки в кулаки и ощущая, как по венам течёт раскалённая магия, Гарри никогда прежде не чувствовал себя настолько жестоким и беспощадным. Он не мог остановиться, даже если бы пожелал.       А он не желал.       Гроза, которую небо так усердно сдерживало весь этот день, наконец-то расколола его надвое. Кто-то завизжал, бросившись прочь, кто-то упал на месте, извиваясь и корёжась. Гарри не различал лиц, не видел ничего вокруг, не мог этого остановить, он знал лишь, что пение старика прервалось воплем и что миссис Коул кричала, держась за деформированную руку, в которой минуту назад был ремень. Усилившийся ветер сбивал с ног, и он снова грохнулся на колени, что-то ударило его в лицо, в затылок, в спину — раз, другой, третий. Подняв взгляд, он увидел с дюжину сов, кружащих над ним, словно дурное предзнаменование — каждая из них бросила в него письмо. Одно он всё же смог подцепить своими непослушными пальцами. Под подушечкой одного из них на печати он различил две буквы «М». Узнать, что же такого срочного могло понадобиться от него Министерству Магии, он не успел — точнее, они решили сообщить ему об этом лично.       Серия хлопков раздалась вокруг него, словно кто-то окружал его кольцом. Крутя головой, Гарри с удивлением переводил взгляд с одной на другую из полдюжины приближающихся к нему тёмных фигур со вскинутыми наготове волшебными палочками — будто он был каким-то особо опасным преступником, ей-Мерлин!       — Авроры! — крикнул один из них, почти упираясь кончиком палочки ему в горло. — Прекращай это, пацан!       — Я не могу, — еле шевеля губами, честно признался Гарри. Переведя взгляд за спину мага, он заметил несущегося к ним Тома. — Том, нет!.. — попытался крикнуть он, но то ли не вышло, то ли тот просто не услышал. Двое волшебников, что окружили его, переключили внимание на Тома, тут же перехватив его за руки — тот кричал и бился, но люди в мантиях были сильнее.       — Гарри! — вопил он, потеряв надежду высвободиться. — Гарри! Не трогайте его! Гарри, послушай! Сосредоточься и обратись! Гарри, улетай! Не позволь им забрать тебя у меня! Гарри, ты сам сказал!.. Гарри! Либо вместе, либо никак! Слышишь?! Ты пообещал мне, Гарри, не сдавайся! Гарри, я тебя…       — Гарри, а? — спросил аврор, что держал его на прицеле. — Я вижу, ты не специально это устроил, сынок, но ещё я вижу, что ты не можешь это остановить. Без обид, но придётся тебя вырубить.       — Том… — пробормотал Гарри, отчасти почти облегчённо.       — Мы позаботимся о твоём друге, — пообещал мужчина, и отчего-то он ему поверил. — Ступефай!       Последнее, что увидел Гарри, прежде чем его поглотила благословенная темнота, — искажённое мукой лицо Тома. Потом красная вспышка стёрла и его.

* * *

      Впервые в жизни Тому было плевать, что чужие руки без позволения касаются его и тянут прочь в неизвестность — его волновало лишь, что эти проклятые чужие руки вырывают у него из груди его сердце, исчезая с ним в воздухе с тихим хлопком, и он пинался и брыкался, озверело рычал, впивался в них зубами и ногтями в тщетной попытке растерзать, но всё было бессмысленно.       Глядя, как авроры забирают Гарри, Том чувствовал, что часть его души безвозвратно отмирает. Он даже не попрощался. Он не хотел прощаться. Прощания были для отважных.       Он не был отважным.

* * *

      С гудящей головой и тяжестью в теле, Гарри очнулся в тишине и темноте, будто всё, что было до, оказалось не более чем дурным сном. Под спиной была мягкая перина, по рукам и ногам его пеленали чистые хрустящие простыни. Воздух пах дезинфектором и лекарственными зельями — уж этот запах после стольких посещений хогвартского лазарета он не спутал бы ни с чем другим. Перед глазами снова плыло — за узким окном в тёмно-синем небе перемигивались звёзды, и их было вдвое больше, чем обычно.