Руины в цвету

Hey, little train, wait for me! I once was blind, but now I see Have you left a seat for me? Is that such a stretch of the imagination? Hey, little train, wait for me! I was held in chains, but now I’m free I’m hanging in there, don’t you see? In this process of elimination

(Эй, поезд, подожди меня! Когда-то был слеп, но теперь вижу я. У тебя есть местечко для меня? Или это лишь плод воображения? Эй, поезд, подожди меня! Был закован в цепи, но теперь свободен я. Я застрял здесь, неужели не видишь? Я застрял в этом процессе уничтожения.)

Nick Cave & The Bad Seeds — O Children

      Той ночью Том не смог сомкнуть глаз. Он думал… он был полон решимости рассказать Гарри обо всём — о своих чувствах, которые терзали его уже не один месяц, о своём молчании, порождённом страхом потерять то единственное в целом мире, что имело значение — его, о попытке забыться в объятиях Айслин. Он был твёрдо намерен обрубить этот фарс на корню, оголить душу, которую так долго и тщательно прятал под слоями недомолвок и лжи, взять его за руку и, если по какой-то причине судьба сама ещё этого не сделала, обмотать вокруг их запястий красную нить, завязать её на узел и запечатать поцелуем навек, но… Но оказалось, страх был не тем, что можно было так легко побороть за одну ночь.       Утром обнаружилось, что Гарри, незамеченный, уже ускользнул на раннюю тренировку. За завтраком, решился Том и просидел в Большом зале сорок минут, от волнения и тошноты не сумев проглотить ни крошки. А потом он заметил его, взъерошенного и румяного после полётов, идущего к слизеринскому столу, и увидел это пятно уродливого красного, вокруг его шеи, и…       — Ты теперь гриффиндорец, Эванс? — фыркнула Айслин, и все их друзья покатились со смеху, когда Гарри, зардевшись от смущения, выругался и сорвал с шеи галстук — алый в золотую полоску.       «Аттикус» не заставил себя ждать — лёгкой, пружинистой походкой, как ни в чём не бывало, он подошёл к их столу, и…       — Эй, комета, — дразняще качнул он отрезом серебристо-зелёной ткани. — Думаю, у тебя завалялось кое-что моё.       Улыбка, озарившая лицо Гарри, словно отрастила ладонь и хлестнула Тома по щеке — или стала ножом, оставившим надрез на поверхности его сердца. Маленький порез, скажет любой, это сущая ерунда, не то, от чего умирают — если, конечно, он не оказался уже тысячным из подобных. Побледнев, Том наблюдал за тем, как, болтая всякие глупости и безбожно флиртуя, Джуд Фицкларенс завязывает на нём галстук — что-то, что Гарри всегда удавалось из рук вон плохо и что время от времени было его, Тома, заботой, — после чего притягивает и целует на прощание, будто находится в своём полном праве делать это на виду у всех, делать это при Томе, вообще делать это. Тома парализовало; самая красивая девчонка в школе пыталась уговорить его позавтракать, но он был жалок, потому что в нескольких футах от него стоял Гарри. Его Гарри — лучезарный и болтающий с парнем в перекошенном галстуке.       — Посмотри на себя! — ворковала над ним Айвори, когда он плюхнулся обратно на скамейку и спрятал лицо в ладонях. — Тако-о-ой влюблённый и такой смешной!       — Прекрати, — глухо проворчал тот, улыбаясь от уха до уха.       К подтруниваниям присоединился и Альфард, но, несмотря на это, глаза Гарри сверкали так, будто счастливее он в жизни не бывал. В какой-то момент он перехватил взгляд Тома. Полная надежды улыбка, в которой звучал немой вопрос «Всё хорошо? Мы до сих пор друзья?» обезоруживала. Пронизывающая агония и костоломное желание любить дотла до сих пор зияли на его сердце свежими ранами, и теперь, когда наконец-то шанс на исполнение заветной мечты и исцеление сидел на расстоянии вытянутой руки и улыбался ему — подойди и возьми, — Том с опустошением понял: не таким образом.       Он хотел этого больше всего на свете, но не таким образом.       Гарри был счастлив и… влюблён в Джуда Фицкларенса — это было ясно как божий день. И после всего, что ему пришлось пережить минувшим летом, Том ни за что не простил бы себя, если бы своим признанием вырвал у него это счастье, как мороженое из рук ребёнка, если бы забрал его силой, если бы навязал ему ответственность за то, в чём не было ни унции его вины — свои чувства. Кто, проклинал себя Том, позволил ему думать, будто вчерашнее признание Гарри что-то меняло для него самого? Его любовь до сих пор была лишь его проблемой, не способной ни на что, кроме как разрушить их дружбу, и… и если уж Тому предстояло выбрать, он по-прежнему выбирал молчание — единственное, что могло помочь ему сохранить Гарри в своей жизни.       Всё в порядке, уговаривал он себя. Ему будет достаточно их дружбы, ему будет достаточно знать, что Гарри доволен. Если он не может быть желанным, он станет хотя бы нужным, а если и нужда в нём рано или поздно отпадёт, он позволит ему использовать себя без остатка. Счастье Гарри всегда будет для него приоритетнее собственного, и если теперь его счастливым делал Джуд Фицкларенс… что ж…       Твёрдое и благородное решение, скажет кто-то, но Том потерпел неудачу при первой же миссии — его рот оказался не в силах растянуться в ответной улыбке, которая должна была заверить Гарри, что да, всё в порядке, что они, конечно же, по-прежнему лучшие друзья, и он, выбравшись из-за стола, без слов покинул Большой зал.

* * *

      Две недели пролетели для Гарри как во сне, от которого не хотелось просыпаться. Словно в бреду, он продирался сквозь ежедневную рутину — уроки и тренировки, встречи Рыцарей и занятия дуэльного клуба, посиделки в библиотеке и время с друзьями, и в конце дня его всегда ждало вознаграждение — совместные полёты с Джудом, поцелуи, от которых его всё ещё бросало в жар и пальцы на ногах поджимались от щемящей сладости в груди, разговоры и взаимное кокетливое подтрунивание друг над другом. На душе было легко и воздушно, потому что Джуд был таким — простым и непосредственным, и Гарри хотелось купаться в этом доселе незнакомом чувстве… название Гарри так и не спешил ему давать.       Первый квиддичный матч — Гриффиндор играл против Рейвенкло — выпал на Хэллоуин.       — Поцелуй на удачу? — попросил Джуд, и Гарри не смог устоять перед этим щенячьим взглядом.       Ни улюлюканье гриффиндорцев, ни ехидные смешки собственной команды не помешали ему болеть за Джуда громче всех, и когда тот поймал заветный снитч — Гарри в нём ни секунды не сомневался — и трибуны взревели, разделяя с победителями миг славы и желая кусочек звёздного ловца, внимание Джуда было приковано только к нему.       — Он летит сюда, Гарри! — дёрнула его за руку Айви. Затаив дыхание, Гарри наблюдал, как тот и впрямь направляется к их группе.       Зависнув над головами тех, кто сидел рядом ниже, Джуд почти свесился с метлы, чтобы впиться в его губы. Привстав на носочки и обняв его за шею, Гарри улыбнулся сквозь поцелуй и, пока Альфард сыпал каламбурами со своего места комментатора, с вызовом прошептал:       — Хорошая игра, Аттикус. Наслаждайся победой, пока можешь, потому что, когда мы будем играть друг против друга, тебе придётся глотать пыль!       — Если это пыль из-под твоих ног, Ллуэллин, я готов есть её ложками, — с придыханием вздохнул тот. — Но смело с твоей стороны думать, что я собираюсь тебе поддаваться.       Кто-то из профессоров наконец-то наложил на Альфарда Силенцио, зрители постепенно начинали покидать квиддичное поле. Среди них Гарри в очередной раз заметил — не без укола недоумения и обиды, — как Том уводит под руку румяную и радостную от победы Айслин, даже не предложив подождать его.       За минувшие две недели их отношения изменились. Это не было видно невооружённым глазом — они по-прежнему сидели за одной партой на уроках, всё так же вместе посещали библиотеку и, хоть и гораздо реже, проводили вечера в одной компании друзей, но Гарри чувствовал, что что-то было не так. Том больше не разговаривал с ним перед сном, его рука не тянулась, чтобы рассеянно, по привычке, пригладить его волосы, Гарри забыл, когда в последний раз ощущал на своём плече прикосновение их тайного языка. Он должен был признать — это правда, что он много времени проводил с Джудом, но и Том те часы, что они могли бы, как прежде, скоротать вместе, пропадал в компании Айслин.       Всё это началось в ту ночь, когда он рассказал Тому о себе и Джуде, и он не мог объяснить это ничем другим, кроме как отвращением, которое вызывал у друга. Разумеется, Том пообещал, что их отношения никак от этого не изменятся, но Гарри прекрасно понимал, в какой среде тот был выращен и каким взглядам научен — глупо было требовать от него перестроить своё мировосприятие по щелчку пальцев, глупо было обижаться, но горечь постепенной потери лучшего друга оказалась иррациональной и неодолимой.       На вечернем праздничном пиру Джуд уволок его с собой за стол Гриффиндора — праздновать первую победу. Вся школа, ещё не растратившая адреналин после утреннего матча, весело хором распевала песни:

С трудом двойным беда придёт, Взлетай огонь, бурли котёл! С трудом двойным беда придёт И нечто страшное грядёт!

Тритона глаз и пясть лягушки, Кожана шерсть и пса язык, Аспида хвост, крыло кукушки, Варанья лапа, червя клык…

      Гарри смеялся, когда через весь Большой зал поймал на себе взгляд Тома. В тот момент, когда это случилось, его улыбка увяла, но он попытался снова, и тот едва заметно приподнял уголки губ в ответ.

С трудом двойным беда придёт, Взлетай огонь, бурли котёл! С трудом двойным беда придёт И нечто страшное грядёт!

В котле бушующем кипят Змеи болотной требуха, Драконья шкура, зуб волка, Скелет карги да потроха!

      Если бы не смотрел на него, Гарри и не заметил бы одну-единственную сову, влетевшую в зал — та не удосужилась даже приземлиться, бросила в ладони Тома конверт и была такова. Гарри вытянул шею, гадая, кто мог написать ему. То, как стремительно позеленело и без того бледное лицо Тома, ему не понравилось.       — Джуд, прости, — шепнул он на ухо своему… э-э… парню? — Мне нужно отойти.       — Всё в порядке? — тут же переключил тот на него внимание.       — Да, да…       Когда Гарри выбирался из-за стола, пальцы Джуда скользнули вдоль его ладони, но он едва ли обратил на это внимание.       — Это то, о чём я думаю? — без обиняков спросил он, упав на скамью рядом с Томом. Понизив голос, уточнил: — Звёздный пророк?       Том, сверля взглядом сложенный вчетверо лист, натянуто кивнул. Под столом Гарри взял его за руку и переплёл их пальцы, крепко сжав.       — Когда будешь готов, — сказал он. — Я здесь, с тобой.       Том взглянул на него, и в его глазах плескалось столько невысказанной тоски — по семье, которую он так долго искал? По дому, которого у него никогда не было? — что Гарри ощутил его боль как свою.       — Что там? — любопытствуя, вклинилась Айслин, попытавшись заглянуть ему через плечо.       — Ничего! — почти паникуя, откликнулся Том, поспешив повернуться к ней спиной. — Старые дела, Айси, тебя не касается.       — А Эванса, значит, касается? — спеша обидеться, скрестила она руки на груди.       Не удосужившись ответить, Том развернул лист. Его пальцы тряслись, и Гарри, не в силах на это смотреть, уравновесил его ладонь своей. Вместе они склонились над пергаментом. Большая часть из того, что выяснил о Марволо Гонте Звёздный пророк, совпадала с тем, что Гарри с Томом узнали самостоятельно давным-давно: того исключили из Хогвартса за пытки магглорождённых студентов, а в 1925-м он был осуждён за многочисленные издевательства над магглами. Спустя полгода Гонта выпустили из тюрьмы.       «Марволо Гонт, — писал Звёздный пророк, — не прожил больше года после освобождения из Азкабана и умер в январе 1927 года».       — Меньше месяца с момента моего рождения… — качал головой Том, лихорадочно бегая глазами по строкам. Сердце Гарри обливалось кровью за него.       «Тело было найдено лишь спустя полтора года его сыном Морфином Гонтом, вернувшимся домой из Азкабана после трёхлетнего заключения. Сам Морфин Гонт жив и по-прежнему проживает в доме отца в Литтл-Хэнглтоне, Йоркшир, Англия».       — Может… — неуверенно предположил Гарри, когда заметил, что Том уже слишком долго пялится на слова невидящим взглядом. — Может, этот Морфин Гонт твой отец?       Том зажмурился, и прижал ладони к глазам.       — Слишком мало информации — и ты слеп, слишком много — и ты ослеплён, — пробормотал он, покачиваясь из стороны в сторону. Гарри положил руку ему на шею и затылок. — Он не может быть, — качнул головой Том, отвечая на его вопрос. — Морфин провёл в Азкабане три года — с 1925-го по 1928-й, я был зачат в начале 1926-го.       — Что теперь? — нервно спросил Гарри, предчувствуя беду: Том так долго искал своего отца лишь для того, чтобы теперь снова остаться ни с чем.       — Я всё равно должен отправиться в этот Литтл-Хэнглтон, — глухо ответил тот. — Встретиться с Морфином и узнать правду. Если он не расскажет, то не расскажет уже никто.       — Тогда мы отправимся в Литтл-Хэнглтон, — кивнул Гарри, ладонью скользнув ниже и погладив его по спине.       — Мы? — Том поднял на него полный надежды взгляд.       — Е-если ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? — спросил Гарри, заикнувшись от неуверенности. Мерлин всемогущий, он начинал сомневаться в том единственном, что в его жизни всегда было верным и незыблемым — в их дружбе.       Брови Тома нахмурились так, будто вопрос причинил ему физическую боль.       — Я хочу, чтобы ты всегда был со мной, — сказал он, и что-то внутри Гарри оборвалось.       — Правда?       — Всегда.       — Просто… в последнее время ты как будто бы… — его слова постепенно затихли. Он звучал глупо. Он звучал, как Айслин, эгоистично требующая от Тома внимания. Гарри постарался обнадёживающе улыбнуться: — Тогда на рождественских каникулах? Не станем, как обычно, оставаться в Хогвартсе и наведаемся в Литтл-Хэнглтон, что думаешь?       — Да, — несмелая улыбка закралась в уголки губ Тома. — Да, на рождественских каникулах…       Что-то, увиденное за его спиной, заставило Тома помрачнеть. Обернувшись, Гарри приметил направляющегося к ним Джуда.       — Привет, ребят, — поздоровался он со всеми и подмигнул, кладя руку Гарри на плечо. — Как дела, комета?       — Как дела, Аттикус? — улыбнулся ему Гарри снизу вверх.       — Идёшь праздновать с нами? Бёрди и Джек что-то задумали…       — Даже не знаю… — неуверенно пробормотал он, бросив беглый взгляд на Тома, чьё лицо стало нечитаемым.       — Я иду! — встрял Альфард и, закатав рукав, выставил на всеобщее обозрение свои новые часы, где вместо циферблата значились лишь «да» и «нет». Стрелка твёрдо застыла где-то между, но, постучав ногтем по стеклу, он заставил её чуть сдвинуться к «да». — Мои волшебные часы говорят, что сейчас самое время для веселья!       — Почему бы и нет, — пожал плечами Джуд. — Вы все можете прийти, если хотите.       — Давай, Бракси, — повис Блэк на плечах у Абраксаса. — Небольшая вечеринка ещё никого не убила, даже такого зануду, как ты!       — Гарри? — снова позвал Джуд, протянув ему руку.       Он обернулся, с надеждой спросил:       — Том? Ты как?       Тот качнул головой.       — Иди, Гарри.       — Я могу остаться с тобой, — предложил он, догадываясь, что в голове друга сейчас наверняка царит кромешная неразбериха.       — Я буду в порядке, — сказал Том, но Гарри ему не поверил. — Мы с Айси планировали провести вечер наедине.       — О, — выдохнул он, наконец, понимая, каким дураком выглядит. И почему сразу нельзя было догадаться? — Понятно…       Приняв ладонь Джуда, он поднялся из-за стола. Его щиколотка, когда он перекидывал ногу, стукнулась о что-то мягкое. Бросив взгляд вниз, Гарри обнаружил ладонь Тома, прикрывшую скамью точь-в-точь в том месте, где он почти стукнулся об острый угол.       — Осторожно, — глухо предостерёг Том, не глядя на него.       И Гарри, хоть и не ударился, отчего-то ощутил острый укол боли.

* * *

      На стенках его горла была выцарапана ода любви — никто её не слышал, но она всё равно была там.       — Ты вообще любишь меня? — бушевала Айслин. В спальне они остались одни, и ей больше не перед кем было притворяться. Она кричала, дёргала Тома за руку и сбросила с тумбочки все его вещи — всё это выглядело так по-детски, что он перестал обращать внимание. Айслин всегда была девчонкой с характером, но у Тома давно к нему выработался иммунитет. — Ты любишь меня, Том, или я всего лишь заполняю пустоту в твоей жизни?       — Перестань быть идиоткой, — прошипел он, спрятав голову в руках. Внутри него всё кипело; бешеный зверь когтями драл его грудную клетку, пойманный в ловушку. Бешеным зверем было его сердце, истекающее той самой ядовитой ревностью, на которую Том не имел ни малейшего права.       — Ты оттолкнул меня ради Эванса, а потом прикрылся мной, как щитом, от неудобного предложения!       Она плакала от обиды. Айслин была миловидной плаксой — так же как она была и миловидной девушкой. Миловидное лицо, миловидные платиновые локоны, миловидные льдисто-голубые глаза, миловидные надутые губки — миловидное всё. Слишком миловидная. Слащаво-миловидная. Всего этого было слишком много. Тома тошнило от избытка. Она осточертела ему.       — Вечно «Гарри то, Гарри это, где Гарри, Гарри, Гарри, Гарри, Гарри, Гарри», — кривлялась она, якобы подражая ему. — Я сыта им по горло! Ты заботишься о нём слишком сильно! Это ненормально! Я должна быть твоим приоритетом! Я, а не он!       Ты заботишься о нём слишком сильно, сказала она, но Том знал, что Айслин на самом деле имела в виду. Ты любишь его слишком сильно.       — Слишком сильно? — рыкнул он, вскакивая на ноги. — Да? И что мне с этим сделать? Куда мне всё это деть? В какой угол сложить эту заботу?! Как мне от неё избавиться, скажи, Айслин? Я буду более чем счастлив тебя удовлетворить!       Он считал, что ему будет достаточно дружбы. Он считал, что с ним всё будет в порядке, что он будет уважать выбор Гарри, потому что тот прежде всего остального был его другом, но день за днём взгляд Тома тенью следовал за ним, бежал по пятам, спотыкался, восхищался и ни на мгновение не переставал любить. Каждый раз, когда Гарри ловил его с поличным, Том страшился и надеялся, что он сможет проникнуть в его мысли и увидеть в них лишь себя. Каждый божий день он по сотне раз останавливал себя за секунду до того, как заветные слова срывались с его языка. Том стыдился своей трусливой души, которая не могла ни назвать его своим, ни позволить быть счастливым с другим.       — Что он значит для тебя? — губы Айслин дрожали, но в её голосе звенела властность.       Объяснить, что значил для него Гарри, было всё равно что заставить рыбу объяснить, что значит для неё вода.       — Что в нём есть такого, чего тебе не хватает во мне? — гнула она.       — Он хороший человек, ясно? — взмахнул рукой Том. — Мой лучший друг! Мне не нужны иные причины заботиться о нём! Перестань быть такой дрянью и вечно перетягивать одеяло на себя! Мир не крутится вокруг тебя, Айслин, будь ты хоть стократно папочкиной маленькой принцессой!       — О да, — скривилась она. — Сделай вид, что это я плохой человек, чтобы не чувствовать вину за всю ту бессердечность, которой меня подвергаешь!       — Перестань драматизировать! — раздражённо выдохнул он, проведя ладонью по волосам.       — Быть верным одному человеку — значит, быть неверным всем остальным! Я так много прошу, когда говорю, что хочу, чтобы ты был верен мне, своей девушке?       — Если это правда, то я верен только Гарри! — взмахнул рукой Том. — Утром, днём, ночью — каждую секунду, пока дышу! Пускай это не оскорбляет тебя, это не был вопрос добровольного выбора. Это произошло в ту самую минуту, как он только появился в моей жизни!       После долгих криков и рыданий тишина звенела в его ушах громче всех них. Медленно и судорожно Айслин сначала вдохнула, затем выдохнула. Спектр эмоций на её лице — обиду, гордость, ненависть, смирение — не мог увидеть лишь слепой… и Том, которому было всё равно.       — Я сделаю вид, что не слышала этого, — наконец, холодно произнесла она. — Сейчас я отправлюсь спать, а завтра в Большом зале мы сделаем вид, что у нас всё идеально…       Не дослушав, Том широким шагом вылетел из спальни, оставив Айслин в одиночестве. Полный ярости и ненависти ко всем вокруг и в особенности к себе, он мчался по коридорам, даже не зная, куда держит путь. В гостиную Гриффиндора, чтобы устроить сцену и покончить с этим фарсом раз и навсегда? На Астрономическую башню, чтобы сброситься оттуда и больше не знать мучений? В конце концов, ноги сами привели его на восьмой этаж, в коридор проклятий — их с Гарри тайное место.       Приглушённые голоса застали его врасплох неподалёку от гобелена Варнавы Вздрюченного. Затаив дыхание, Том подкрался ближе, пытаясь рассмотреть фигуры на их с Гарри подоконнике.       — Думаешь, я странный? — запрокинув голову, спрашивал один.       — Ага, ну и что с того? Все люди странные в той или иной мере, — отвечал другой, носом потёршись о его шею и с характерным причмокиванием оставив дорожку из поцелуев на его шее. Даже в сумраке Том видел скользнувшие вдоль бёдер ладони — большие и сильные.       — Джуд… — полувздох-полустон сорвался с губ Гарри.       От неожиданности Том попятился назад и наступил на подол собственной мантии, спиной, как назло, неловко врезавшись в доспехи. Звуки тут же оборвались, Том замер как вкопанный. Послышались шаги, жемчужный свет Люмоса осветил сначала носки его ботинок, затем ноги, а после и лицо.       — Том? — глаза Гарри расширились, за его спиной, словно на страже, стоял хмурый Фицкларенс.       Развернувшись на пятках, Том, не сказав ни слова, унёсся прочь. Сколько раз одно и то же может разбивать ему сердце, гадал он. До тех пор, пока ты его любишь, шептал в ответ внутренний голос. Он был так зол… Том был в ярости — на себя, на Айслин, на Фицкларенса… на Гарри. Он так долго боролся с собой, он истязал себя, чтобы удержать всю эту мерзость под замком собственного тела, и для чего? Чтобы он оказался в чужих объятиях? Он чувствовал себя жалким, обманутым, покинутым собственным же солнцем, но всё равно желающим его даже после того, как то его опалило. Куда ему идти? Ползти обратно к Айслин и делать вид, что раскаивается, или предстать с глазами на мокром месте пред Гарри? Оба варианта были невыносимы, а потому Том направился на шестой этаж.       Ванная старост оказалась просторным помещением из белого мрамора — так уж вышло, что за два месяца Том оказался здесь впервые. Посередине комнаты обосновался большой бассейн, оснащённый сотнями золотых кранов, украшенных самоцветами и резьбой. Светловолосая русалка, чей портрет висел на стене, при виде него ойкнула и прыгнула за валун, на котором до того сидела. Тому не было дела ни до неё, ни до богатого убранства.       Господь не наделил его ни одной пригодной эмоцией, помимо всепоглощающей ярости и ненависти к себе, а потому, раздевшись по пояс и выдернув из брюк ремень, Том занялся тем, что получалось у него лучше всего. От первого удара, что он обрушил себе на спину, русалка заверещала, будто это её он ударил, но Том не остановился. Он знал в какой-то степени, что всё не должно закончиться так — и от этого его любовь была ничем иным, как трагедией.       Или…       Или его любовь была ничем иным, как трагедией, потому что ей всегда было суждено так закончиться?