Глава 60. Языки и зубы
19 января 2025 г., 00:00
Every Sunday’s gettin’ more bleak A fresh poison each week We were born sick, you heard them say it
(Каждое воскресенье мрачнее предыдущего, Каждую неделю свежий яд. Мы родились больными — слышишь, все говорят.)
Hozier — Take Me to Church
Всё началось одним прекрасным утром в начале декабря: в преддверии Рождества Альфарду не жить, не быть — стало необходимо поставить новый спектакль. — Гарри, ты обязан поучаствовать в постановке! — заявил… нет, потребовал тот, развернув Гарри к себе лицом. — Альфард, я… э-э… — он отпил сок, чтобы дать себе время придумать убедительный и правдоподобный отказ, и, не найдя, что ответить, обернулся за помощью к друзьям. — Думаю, ты будешь очаровательным деревом или чем там ещё, Гарри, — хмыкнув, поспешила поддержать его Айви. — Скорее уж бревном, — пробормотала себе под нос Айслин, и Гарри, при всей своей нелюбви к ней, не смог удержаться — шмыгнул носом в тщетной попытке сдержать смешок, из-за чего частью сока подавился, а часть выплюнул себе на мантию. — М-да, очаровательно, — скривилась та, и все их друзья покатились со смеху. Как оказалось, Альфард подходил ко всем — и всем же в конечном итоге раздал роли, будто до этого не предлагал, а ставил в известность. И вот, одним воскресным вечером, они собрались в пустом классе — дюжина слизеринцев и несколько учеников с других факультетов. Конечно, Гарри не смог удержаться от того, чтобы ввязать в эту авантюру Джуда — к счастью, прошлогодний спектакль пришёлся ему настолько по душе, что не пришлось даже уговаривать. — Итак, Айслин, — командовал Альфард, эмоционально размахивая стопкой листов. — Твоего персонажа зовут Виола, она вместе со своим братом-близнецом Себастьяном, — он кивнул на Абраксаса, — потерпела кораблекрушение, их разделило море, и она решает притвориться мужчиной, чтобы поступить на службу к герцогу Орсино, в которого тайно влюбляется. Ты, Эли, играешь герцога Орсино… Айслин не выглядела довольной — она рассчитывала, что роль её любовного интереса достанется Тому, но тот наотрез отказался участвовать в постановке. — …он хочет жениться на графине Оливии, — продолжал Альфард, кивнув Пиппе Дэйхолт с Хаффлпаффа. — Но та не испытывает к нему тёплых чувств, и вместо этого вздыхает по Цезарио — мужскому альтер эго Виолы Гарри был более чем доволен собственной небольшой ролью глупого рыцаря, который тщетно надеялся жениться на графине — это было самое большое, на что он согласился, учитывая, что изначально вообще планировал откреститься. Айви досталось играть Марию — остроумную и дерзкую фрейлину Оливии, что подходило той как никому другому, а Джуду выпала роль капитана Антонио — друга Себастьяна, спасшего того во время кораблекрушения. — Он вообще сумеет запомнить свои реплики? Не хочу ничего плохого сказать, но мы все знаем… — пренебрежительно фыркнула Айслин, многозначительно вскинув бровь. Глаза Гарри мгновенно застлала ярость. — Что ты сказала? — спросил он обманчиво спокойно. — Гарри, не стоит… — поймал его за предплечье Джуд. — Повтори, — снова предложил он, бросая Айслин вызов. Эта девка у него уже давным-давно поперёк горла стояла, но из уважения к Айви и Абраксасу… к Тому, ему нужен был окончательный повод, чтобы стегануть её бичом правды. — Извинись, — вместе с ним прошипел ей на ухо Том. — Почему я должна!.. — возмущённо вздохнула Айслин, посмотрев на него. — Я ничего такого!.. — Извинись, — повторил тот, сжав её локоть. Его глаза были темны и холодны, как бездна. — Ладно, ладно, извините, — в поражённом жесте вскинула она руки. — Джуд, прости, мне жаль. Джуд кивнул, принимая её слова, но Гарри знал, как глубоко очередной камень, брошенный, может быть, даже в шутку, ранил его. Он не мог позволить Джуду сомневаться в том, какой он замечательный — не теперь, не после прошлого года. — Ладно, — сказал он. — Но я тебя не прощаю. — Эванс, я сказала, что мне жаль! — Я тебя услышал, — Гарри безжалостно посмотрел ей в глаза, на мгновение скользнув взглядом по ледяному лицу Тома за её спиной. — И я сказал, что не прощаю тебя. Джуди, идём, — поднявшись со своего месте, протянула он руку. — Гарри, всё в порядке, правда, — коснулся тот его ладони, сжав пальцы. — Давай останемся. Я хочу остаться, брось, комета… Вздохнув, он прикрыл на мгновение глаза и сел обратно. Склонившись к нему, Джуд ободряюще улыбнулся и, притянув его подрагивающую руку себе на колени, сжал её в обеих ладонях, но ярость, что бурлила у Гарри в крови, утихла ещё очень нескоро. В последний раз он чувствовал подобное, когда дрался со Стаббсом и его дружками. Ему пришлось напомнить себе, что тогда это ничем хорошим не кончилось, но… Мерлин, откуда оно взялось в нём — это эпизодическое вожделение насилия? Не сразу, но они всё-таки вернулись в рабочий ритм. — Нет-нет-нет, Лайелл Люпин! — махал руками Альфард; в его стоящих дыбом волосах застряло гусиное перо, которое он суетливо пытался отыскать в стопке пергаментов, чтобы вписать пометку в реплики бедного рейвенкловского третьекурсника. — Ты понимаешь мотивацию сэра Тоби совершенно… не так! — Айси, ты должна быть влюблена в Эли… тьфу, в герцога Орсино! — причитал он, когда та отсела от Розье подальше. — Но ты играешь девушку, которая притворяется мужчиной! Твои чувства должны быть скрытыми, пленёнными, обречёнными, но видными, а между вами ни искры! И Мордреда ради, сделай лицо попроще! — Гарри, будь развязнее, наглее, а ты, Айви, не жалей его. Помни — это вовсе не Гарри, а сэр Эндрю Эгьючик, а ты его терпеть не можешь! — Пиппа, поживей, поживей при виде Цезарио! Ты влюбилась в него с первого взгляда, помнишь?! — Орион… а, впрочем, продолжай в том же духе, у тебя отлично получается играть шута! — Агх! — наконец, страдальчески вскинул он к небесам руки. — Жизнь — трагедия для тех, кто чувствует, и комедия для тех, кто мыслит! В конце концов, к вечеру Альфард сжалился над ними и позволил немного передохнуть, однако лекций своих не прекратил: — Поймите, сами имена ваших персонажей говорят, какими они должны быть! «Орсино» значит «медведь» — и герцог ходит вальяжно и говорит зычно. Имя Виолы обозначает волю и воображение, а «Цезарио», в которого она превращается — это производная от «Цезаря», который venit, vidit, vicit — пришёл, увидел, победил! — Ты такой ботан, — закатила глаза Айслин. — Впрочем что ещё ожидать от человека, у которого вся семья повёрнута на том, чтобы называть детей в честь звёзд? — И небесных тел! — без капли смущения добавил Альфард. — Меня назвали в честь самой яркой звезды в созвездии Гидры. Сердце Гидры или Сердце Большого Змия, она больше и ярче солнца в сорок раз, и иногда её называют Уединившейся змеёй, потому что вблизи неё нет других ярких звёзд. Чем можешь похвастаться ты, мисс Кусок-Льда-Вместо-Сердца? — Альфард, — предупредил его Абраксас, но Айслин лишь закатила глаза, не став продолжать спор. — Меня назвали в честь созвездия Лебедя, — несмело предложил чахлый Сигнус с шеей и руками и впрямь такими же длинными и нескладными, как у его соименника. — А меня — в честь созвездия Охотника, — ткнул в себя пальцем Орион, такой же широкоплечий и дюжий. — Я читал об этом Охотнике, — словно невзначай кивнул Том. — Расскажи! — тут же живо откликнулся мальчик. Окинув всех взглядом и увидев в их лицах лишь заинтересованность, Том кашлянул: — Орион был талантливым охотником. Однажды он повстречал богиню Артемиду, покровительницу охоты и луны, и двое тут же стали близкими соратниками — то ли на почве общего интереса к природе, то ли из-за взаимной любви к охоте. Орион и Артемида образовали славный, грозный союз; днями и ночами они выслеживали добычу, пытались превзойти друг друга — это было дружеское соперничество. Поймав взгляд Джуда, Гарри улыбнулся. История, которую рассказывал Том, отдалённо напомнила ему об их соперничестве в квиддиче. — Из-за их близости в душе Аполлона, который был её охотничьим компаньоном ещё с незапамятных времён, взыграли зависть и ревность. Он явился к сестре и бросил ей вызов — кто из них двоих лучший охотник. Близнецы — у них были одинаковые голоса, одинаковые пороки и два колчана стрел, указывающих в одном направлении. Он знал её слишком хорошо. Знал, что она не откажет. Их глаза вдруг встретились. От того, каким пронзительным был взгляд Тома, у Гарри руки покрылись мурашками и слегка увяла улыбка. — Укажи цель, сказала Артемида. Аполлон махнул в сторону озера, под водной гладью которого плавала чёрная тень. Готов поспорить, туда твоя стрела не долетит, посмеялся он, с детства прекрасно помня, что во всех их играх всегда побеждала Артемида. И в тот раз, прицелившись, она выпустила стрелу точно в цель — только это было не морское чудище, на которое Артемида рассчитывала, а голова купающегося Ориона. Ревнивый Аполлон обманул её, заставив убить своего спутника. Пальцы Джуда рассеянно обводили его ладонь. Отвлёкшись от рассказа, Гарри уложил голову на подтянутые к груди колени и принялся следить за игривой вознёй их рук. — Артемида попыталась исцелить Ориона, но было уже слишком поздно. Терзаемая горем и раскаянием, она уложила его тело в свою серебряную лунную колесницу и вознесла его к звёздам. Том сделал паузу, чтобы перевести дыхание, а потом… — Гарри, тебе не интересно? Он резко вскинул голову. Голос Тома звучал резко и раздражённо. — Мне интересно! — поспешил заверить его Гарри. — Тогда удели мне хоть немного внимания! Мои истории не для этих придурков — мои истории всегда для тебя! — Том, какая муха тебя… — Прояви ко мне немного уважения! — Уважения? Том, ты кричишь на меня при всех! Такое же уважение ты ожидаешь от меня? Том тут же стушевался, его лицо помрачнело. — Прости, — сказал он через мгновение. — Я не хотел. — Проехали, — пробормотал Гарри, в душе всё ещё злясь. Этот день вывел его из себя уже достаточно. Он поднялся на ноги, отряхнул брюки и протянул Джуду руку. — Идём, Джуд. Тот глядел на него во все глаза, так и не сдвинувшись с места. На его лице застыли удивление и непонимание, благоговение и… опасение. — Что? — вспыльчиво потребовал Гарри, опустив протянутую руку и прижав её к бедру. — Да что со всеми вами не так! — недоумённо воскликнул он, когда, осмотревшись, вдруг понял, что не один Джуд застыл, точь-в-точь каменное изваяние. — Гарри, мы тебя не понимаем, — наконец, осмелилась подать голос Айви. — Ты говоришь… я думаю, ты говоришь на парселтанге. Вы… вы оба… Удивлённо прижав ладони ко рту, будто это чем-то могло ему помочь, он испуганно обернулся к Тому. — Почему это происходит? — спросил он, теперь и сам улавливая в своих словах чужеродные шипящие звуки. — Как это остановить? У меня не получается! — Гарри, — Том поднялся и осторожно подошёл к нему, будто к бешеному животному, вот-вот готовому броситься. — Всё в порядке. Это нормально для нас с тобой, это то, кто мы есть. — Зачем ты начал это? — Я хотел поговорить с тобой, но здесь слишком много лишних ушей, — он пожал плечами. — Да и почему нет? В конце концов, я наследник Слизерина, а ты — единственный, кто может меня понимать. — Том, я не могу остановиться… — Ладно, — его голос слегка изменился, и Гарри скорее догадался, чем был уверен наверняка, что Том вновь переключился на родной английский. — Слушай меня, вы ведь идёте завтра на тренировку, м? Во сколько? Отвечай как можно подробнее. Гарри попытался сосредоточиться, но Том сурово велел: — Не думай. Просто отвечай. — Да, идём в шесть вечера… — облегчённый вздох Айви заставил его рывком повернуть к ней голову. — Получилось? Я вернулся? — Получилось, — приложив руку к сердцу, закивала она. — Было до чёртиков жутко! — Было до чёртиков горячо, — возразила Айслин, коснувшись рукава Тома. — Я не знал, что ты так умеешь, — ошеломлённо пробормотал Джуд и оценивающе взглянул на Тома. — Вы оба… — Это плохо? — нахмурился Гарри, заметив как Том придвинулся ближе, будто в попытке его защитить. — Нет, просто я… удивлён? — Ты… уверен? — Да… да, абсолютно, — Джуд подскочил на ноги и притянул его в свои объятия. — Ты чего, Ллуэллин, это отлично! Я и английский-то едва знаю, а ты можешь на двух языках говорить! Гарри вздохнул, обвил руки вокруг его торса и через плечо Джуда встретился со взглядом Тома. Его мысли за тёмными глазами было не прочесть. — Это было чертовски круто! — словно ощутив, что накал страстей снизился, вдруг ввернул Альфард. — И мы обязаны вставить это в постановку. Как насчёт… — Нет! — в унисон оборвали его Гарри и Том, по-прежнему глядя друг на друга.* * *
Тридцать минут в пять утра теперь стали чуть ли не единственной порой, когда они оставались друг с другом наедине — Гарри вставал на раннюю тренировку с Фицкларенсом, Том просыпался спозаранку, чтобы доделать уроки, поскольку Айслин занимала всё его свободное время. — Ты злишься на меня? — спросил он, вытащив изо рта зубную щётку и взглянув на заспанное лицо в зеркале. Плеснув в лицо холодной воды и передёрнувшись всем телом, Гарри посмотрел на него, щурясь без очков. — Нет. — Я не хотел, чтобы у тебя с Фицкларенсом были проблемы, — мрачно, но осторожно предложил Том. После его вчерашнего трюка Гарри был угрюм весь остаток вечера. В тайне Том наслаждался, что до сих пор в мире оставалось хоть что-то, принадлежащее лишь им двоим. — У нас с Джудом нет проблем. — Хорошо, потому что я не могу устоять перед идеей, что у нас есть тайный язык, который никто не понимает. Гарри закатил глаза. Услышав парселтанг вновь, он не мог ему противиться. — У нас и так был тайный язык, который никто не понимал. Конечно, стало трудновато пользоваться им, с тех пор как Айслин намертво к тебе приклеилась. Том тосковал по прикосновениям к коже — своей и его. — Или с тех пор как Фицкларенс прилип к тебе? — резче, чем следовало, парировал он. — Знаешь, Том, проехали, — Гарри снова закатил глаза — явно всё ещё был не в духе. — Разговаривай, как хочешь. Захочешь — вообще можешь со мной не говорить. — Эй! — поймал его за руку Том, когда он собрался было пройти мимо. — Это ещё что значит? — В последнее время у меня возникает чувство, будто тебя раздражает всё, что я делаю и говорю, — уголки его губ опустились вниз, словно от горечи. — Вчера ты накричал на меня из-за того, что, мол, я тебя невнимательно слушал, в другой день ты вышел из-за стола, не сказав ни слова, пока мы все говорили. Знаю, я не такой занимательный, как твои новые друзья вроде Лестрейнджа и Нотта… — Гарри, нет!.. — Но хотя бы в память о прошлых временах, будь ко мне добрее. Крик отчаяния застрял у Тома в горле. Ему казалось, он со своей безответной любовью стал самым жалким существом в мире. Оказалось, он лишь ожесточился по отношению к единственному человеку, которого любил. — Гарри, я… мне жаль… Я не хотел… — забормотал он, пытаясь подобрать нужные слова. Я старался поступить как можно лучше для тебя, потому что я люблю тебя и не хочу, чтобы ты нёс груз этой ответственности. Этого Том, конечно же, не сказал, вместо того оправдавшись первым, что пришло в голову: — Мои нервы на пределе. Все эти обязанности… грядущие С.О.В.ы… я не хотел… — кончиком пальца он коснулся тыльной стороны ладони Гарри, будто стремясь искупить вину, — не хотел срываться на тебе… — Ох, Том, — разжалобленный, шумно вздохнул Гарри, и его взгляд потеплел. Привстав на носочки, он обнял Тома, положив подбородок ему на плечо. Его пальцы мягко провели по запутанным со сна волосам. — Ты самый умный человек из всех, кого я знаю, но порой ты такой дурак. Просто говори со мной, ладно? — Ты постоянно весь в делах… — глухо пробормотал Том ему в шею. — Я оставлю любые дела, если ты попросишь. — Не будь так добр ко мне, кариад. — Что? — словно воспринял это как шутку, фыркнул Гарри. — Это ещё почему? — Твоя доброта заставляет меня чувствовать себя безумцем. Как от слишком лёгкого прикосновения зудит кожа и хочется вывернуться наизнанку, так и от твоей доброты зудит моя совесть и выворачивается нутро. Том ожидал, что Гарри рассмеётся. Вместо этого тот обнял его крепче. — Я могу не прикасаться к тебе легко, но не относиться к тебе по-доброму не смогу. Если я не буду к тебе добр, сам ты тоже не будешь. Глаза под закрытыми веками Тома защипало. — Ну вот, ты снова заставляешь меня чувствовать себя безумцем, — сухо пошутил он, борясь с навязчивым желанием впечатать Гарри в стену и впиться ртом в его горячую шею. Напряжение прошлого вечера, что Том ощущал между ними чуть ли не как физический барьер, наконец-то рухнуло, но даже после того как Гарри всё-таки ушёл на тренировку, электрические разряды, покалывавшие тело Тома от одной лишь мысли об их недавней близости, никуда не делись. Изо всех сил он пытался сконцентрироваться на учёбе, но в голову то и дело лезли воспоминания о запахе Гарри и податливости его кожи под натиском пальцев. Порой Том хотел его непорочно, целомудренно — один лишь взгляд на размах ключиц, словно крыльев, мог свести с ума. Порой он желал его примитивно и первобытно, по образу и подобию диких зверей, алчущих друг друга — неукротимо и с полным ртом зубов, впивающихся в плоть. Порой он хотел всего и сразу. Гарри вернулся в общежитие, когда все остальные уже ушли на завтрак — лишь Том дописывал эссе о Дурманящей настойке, которую им сегодня предстояло изготовить на Зельеварении. — Как тренировка? — спросил он, поднимая голову от последних абзацев. — Нормально, — Гарри был румяным и растрёпанным после полётов. Спешно стащив с себя спортивную форму, он скрылся за дверью душа, на ходу бросив: — Подождёшь меня? — А… ага, — прохрипел Том вдруг осипшим голосом, провожая взглядом узкую спину и длинные ноги. Когда в душе зашумела вода, он поймал себя на мысли, что так и пялится на закрытую дверь. Попытка сосредоточиться на финальных строках эссе оказалась полностью провальной. Отложив пергамент и писчие принадлежности в сторону, Том подошёл к кровати Гарри и, словно загипнотизированный, протянул руку к квиддичной форме. Серебристо-зелёный свитер с семёркой был влажным — наверняка от туманного воздуха, но водолазка, которую Гарри надевал под низ, промокла насквозь. Том прижал её к лицу и, прикрыв глаза, вдохнул дурманящий запах его тела вперемешку с потом — аромата слаще не существовало на всём белом свете. Словно помешанный, он ощутил, как тяжелеет и ноет плоть ниже пояса; в голове снова возник образ, который после той ночи преследовал его каждый день, в особенности перед сном. Приближающийся шум разговора заставил его вздрогнуть. Спохватившись, Том метнулся к своей кровати и запихал водолазку под одеяло, для надёжности сев на то сверху. Секундой позднее в спальню вошли Лестрейндж и Эйвери. Пока те собирали учебники, Том упрямо делал вид, будто занят исключительно своим эссе, хотя в голове у него не было ни одной связной мысли, кроме той, как, чёрт побери, скрыть очередную свою проблему. — Прости, что я так долго! — выбежал из душа Гарри в одном лишь — боже, смилостивься надо мной, взмолился Том — полотенце, обмотанном вокруг бёдер. — Я сейчас… да где же эта проклятая рубашка! А, вот… Том-Том-Том, пожалуйста, завяжи мне галстук, умоляю… Его кожа излучала жар, в его взгляде было столько признательности и улыбка была такой робкой, что всегда ловкие пальцы Тома превратились в негнущиеся деревяшки — настолько скованным стало его неладное тело рядом с Гарри. Когда тот наконец собрался и они побежали на завтрак, Том вздохнул почти что с облегчением. Пока он ковырялся в своей каше — что делал скорее для того, чтобы не поддерживать разговор за столом, нежели из-за голода, потому что аппетита у него не было… точнее, был, но совершенно никак не связанный с едой, — так вот, пока он ковырялся в каше, настал час совиной почты, и к ним, что было нормой, покуда они сидели с Малфоями и Блэками, спикировал знакомый чёрный филин. Бросив Абраксасу на колени целую стопку писем, птица без зазрения совести принялась ворошиться в его тарелке с сухим завтраком, выбирая лакомые кусочки. — Граф, Мерлина ради! — возмутился тот, тесня филина прочь от своей посуды. — Тебя будто дома не кормят! Айси, Айви, эти два для вас, — Абраксас протянул сёстрам по конверту, каждый из которых был изящно подписан рукой миссис Малфой. — А этот для вас двоих, — подтолкнул он ещё один конверт Тому и Гарри. — Для нас? — удивился Гарри, распечатывая письмо. Том, нахмурившись, прильнул к нему, заглядывая через плечо. — Наконец-то! — радостно пискнула Айслин, прижавшись грудью к его спине. — Родители приглашают тебя на свадьбу Эффи и Флимонта Поттера! — Вас обоих, — поправила Айвори, многозначительно взглянув на Гарри. — В сочельник? — удивился тот, как и Том, обнаружив дату в изящно оформленном приглашении, выполненном на дорогой кремовой бумаге настолько же дорогими пурпурными чернилами. — Рождество любимый праздник Эффи, — пожала плечами Айви. — Заодно сможете остаться на все каникулы! Гарри поймал его взгляд. — У нас были планы… — неуверенно протянул он, и Тома согрела мысль, что он помнит. — Гарри, это важно! — нахмурившись, многозначительно надавила не него Айвори. — Ты должен там быть! Такая возможность не каждому человеку в жизни выпадает! Разумеется, она имела в виду «не каждому в жизни выпадает возможность побывать на свадьбе у своих предков», но Айслин интерпретировала это иначе: — Именно, — поддакнула она, обратившись к Тому. — Свадьбы такого размаха давно не было — папа на неё никаких денег не пожалел! — Я понимаю, — вздохнул Гарри, взглянув на Айви. — И это очень приятно, что ваши родители пригласили нас, но я дал Тому обещание. Как он решит, так и будет. — То-о-ом! — заканючила Айслин над его ухом, обвив руки вокруг его шеи. — Не расстраивай меня, это же такая ерунда… Неужели я так много прошу — провести каникулы со мной? Это было чертовски много, подумал Том, но улыбнулся плотно сжатыми губами. Он делал это не для Айси. Как и всё что угодно в этом мире, он делал это для Гарри. Сам Том в погоне за призраком Марволо Гонта вполне мог в итоге остаться ни с чем, но у Гарри был реальный шанс хотя бы мельком узнать свою семью. — Со стороны мистера и миссис Малфоя очень великодушно пригласить нас на свадьбу их дочери, Гарри, — смиренно протянул он. — Мы не можем не отблагодарить их по крайней мере своим присутствием. Радостный писк Айслин чуть было не оглушил его, и Том вымученно улыбнулся в ответ на дюжину её поцелуев, рассыпавшихся у него на щеке в знак благодарности. — Если ты уверен… — подозрительно протянул Гарри, окинув их проницательным взглядом. Под первым слоем его слов Том с лёгкостью прочёл второй: ты ведь так долго этого ждал. Иной раз его сердце могло и не выдержать быть увиденным так ясно, будто защищавшая его грудная клетка была прозрачным посмешищем. — Всё в порядке, Гарри, — мягко заверил он. — Я уверен.* * *
— Том, ты не видел мою водолазку? — спросил Гарри из-под кровати, второпях собираясь на тренировку с командой. — Я уже везде искал, её нигде нет… хотя уверен, что утром оставил её вместе с остальной формой… — Нет, — ответил Том, возможно, слишком поспешно, чтобы показаться убедительным, и спрятался за учебником, дабы не выдать своё горящее лицо. Он хотел было добавить какую-нибудь шутку, мол, водолазка найдётся потом в каком-нибудь совершенно неожиданном месте, как это частенько бывало с различными вещами Гарри, но не стал, опасаясь, что вдруг дрогнувший голос выдаст его с головой, ведь та проклятая водолазка до сих пор лежала у него под одеялом. — Как всегда, потом найдётся в самом странном месте, — раздражённо пробормотал Гарри, озвучив его мысли. — Вы сегодня надолго? — Не знаю, надо потренировать двойную защиту загонщиков и «голову ястреба»… — он поднялся на ноги и отряхнул одежду. Его взгляд был колким и неуверенным одновременно. — Но не переживай, я верну Айслин до комендантского часа, чтобы вы… э-э… могли провести время вместе… или типа того. — Точно, — глухо откликнулся Том. Об Айслин в тот миг он даже не думал. Несколько часов спустя они принесли на себе морозную свежесть декабрьского вечера, яркий румянец и взбудораженные голоса, всё ещё слегка громкие после вынужденного общения на повышенных тонах. Как обычно, после тренировки Айслин потребовался час, чтобы принять душ и привести себя в порядок, дабы потом провести вечер у Тома на коленях, благоухая ванилью и клубникой. Как обычно, Гарри сразу же отправился искать Фицкларенса, всё ещё пахнущий ветром, лавандой и потом, тёплый, терпкий мускусный запах которого заставлял Тома дичать. Он старался об этом не думать. Не представлять, как губы Фицкларенса целуют его, как его язык прослеживает путь вверх по яремной вене, а зубы прикусывают солоноватую кожу, как заполошный пульс Гарри бьётся о его рот. Ещё отчаяннее Том старался не представлять, как всё это делает он сам. Ночь бросила ему очередной вызов. Не один час Том пролежал без сна, ворочаясь с боку на бок и виня во всём храп Альфарда, но на самом деле покоя ему не давали собственные же мысли — в особенности одна, самая навязчивая. Краем глаза сквозь прорехи в его и собственном пологах он подсматривал за спящим Гарри — после насыщенного дня сон его был крепок и безмятежен. Том завидовал подушкам и простыням, что крепко обнимали и подслушивали верное биение его сердца; он завидовал рубашке и брюкам, что касались его кожи, и он ненавидел Джуда Фицкларенса, потому что тот мог делать всё, чего не мог позволить себе Том: грезить о Гарри во сне, лихорадочно шептать его имя, трогать, целовать, любить… Он достал из-под подушки квиддичную водолазку — та уже давно растратила тепло чужого тела, но до сих пор хранила его запах — и, прижав ткань к лицу, глубоко вдохнул. Плоть в его пижамных штанах уже давно стала болезненно-твёрдой и отчаянно молила о прикосновении. Не в силах больше сопротивляться, Том приспустил одежду, как делал уже не единожды после того, первого раза, и перевернулся ничком. Его бёдра инстинктивно подались вперёд, ловя член в ловушку между животом и матрасом, с губ сорвался рваный выдох. Это было грязно, и навязчивые мысли и воспоминания о Гарри, пока он занимался подобным, были худшей — но боже, боже, и лучшей тоже! — частью этого, однако Том не мог больше бороться. Он был слишком слаб. Подавляя стоны и хныканье, Том подмял под себя одеяло и толкнулся бёдрами в его складки. В паху сладко свело, и он рвано выдохнул сквозь стиснутые зубы. Ладони машинально скользили по разгорячённой влажной коже, исследуя собственное тело, тут и там натыкаясь на особенно чувствительные точки. В какой-то момент пальцы наткнулись на шрам на бедре, оставшийся после укуса собаки — кожа, сросшаяся над раной, была онемелой, даже когда он вонзал в неё ногти; Том надеялся, что однажды и его сердце тоже станет онемелым и не будет так сильно болеть — когда-нибудь, когда исцелится. Если исцелится. Ему потребовалось всего несколько минут, прежде чем оргазм оставил его почти без чувств и дыхания. Темнота под зажмуренными веками взорвалась всеми красками, что существовали в мире; с губ всё-таки сорвался тихий стон. Придя в себя, Том перевалился на бок — тяжело, словно раненый — и свернулся калачиком. Да, он не мог больше противостоять зову плоти, но это не значило, что за дымкой наслаждения он перестал видеть своё истинное лицо. Он всё ещё был презренный псом, монстром, чудовищем с дёснами, ноющими от режущихся клыков, чем-то недостойным любви. Он всё ещё хотел Гарри так, как хотели его самого те отродья годы назад, но это было намного, намного хуже. В конце концов, как бы мерзко это ни было, они всего лишь хотели его трахнуть. Том же был жаден и алчен. Он хотел любви. Он хотел поглотить Гарри целиком.
