Руины в цвету

It started out as a feeling Which then grew into a hope Which then turned into a quiet thought Which then turned into a quiet word And then that word grew louder and louder ‘Til it was a battle cry

(Всё началось с предчувствия, Которое затем переросло в надежду, Которая потом обернулась робкой мыслью, Которая вскоре стала тихим словом, И слово то звучало всё громче и громче, Пока не превратилось в боевой клич.)

Regina Spektor — The Call

      Неделю Гарри провел в Больничном крыле, пока мадам Блэйни окончательно не удостоверилась, что все его кости срослись и встали на места. В напоминание о том злосчастном падении ему остался лишь противный шрам на правой ноге, где раздробленная кость пробила кожный покров… и невозможность играть в квиддич. Первому было суждено остаться с ним на всю жизнь, но второе, убеждала его целительница, было лишь временным запретом с её стороны. Очередное сотрясение мозга — второе за полгода — не прошло бесследно: по вечерам Гарри часто одолевали головные боли, а при резких движениях нередко начинало мутиться сознание и темнеть в глазах. Мадам опасалась, что на высоте ему могло стать худо, а потому запретила не только квиддич как таковой, но и любые полёты (в том числе, как он подозревал, в обличье ворона) и одиночные подъёмы по лестницам.       За неделю в лазарете Гарри не особо и успел осознать, чего лишился — кто-то постоянно находился рядом с ним, отвлекая от дурных мыслей. Джуд и Айви навещали его каждый день, пару раз заходил Хагрид, тайком принося угощения с кухни, которые в Больничном крыле были строго-настрого запрещены, Том… Том сидел у его постели почти круглосуточно, отлучаясь только на уроки и на время комендантского часа. Совсем забыв об обязанностях старосты и своём супер-занятом расписании подготовки к С.О.В.ам, он приносил Гарри свои записи с занятий, отчитывался о том, как варится его Оборотное зелье, бок о бок с ним выслушал табу на полёты, при этом выглядя настолько серьёзно, будто лично брал на себя ответственность следить за тем, чтобы Гарри не нарушил запрет.       Об Айслин они ни разу не обмолвились даже словом, но Гарри видел: Тома что-то гложет. За эти семь дней тот стал скрытным и замкнутым, постоянно выглядывал малфоевского филина, когда прилетала утренняя почта, отвечал односложно и неохотно. То, что Том винил его в исключении Айслин, было ясно как день. Ничем иным это быть не могло, хоть тот и отрицал его догадку, когда пару раз Гарри попытался завязать об этом разговор.       Его вспыльчивость вылилась в катастрофу не только для отношений Тома и Айслин, но и для спектакля Альфарда, лишившегося главной актрисы. Разумеется, тот расстроился, но вскоре, к счастью, загорелся идеей о новой постановке — не такой грандиозной, но отчего-то любимой всеми детьми, с рождения выросшими в магических семьях на волшебных сказках, из ночи в ночь рассказываемых им родителями перед сном.       — «Сказка о трёх братьях» — это древняя легенда, записанная бардом Биддлем, — воодушевлённо рассказывал Альфард, — о — неиронично — трёх братьях, бросивших вызов самой Смерти.       Всё ещё ощущая вину за сорванный предыдущий спектакль, Гарри вызвался сыграть любую роль, какую Альфард посчитает нужным ему отдать. К его удивлению, Том согласился тоже. Словно опасаясь, как бы они не передумали, Блэк на следующий же день поспешил раздать всем новый сценарий. Взглянув в свой, Гарри увидел, что ему досталась роль младшего брата, получившего в дар от Смерти мантию-невидимку и всю жизнь скрывавшегося под ней от возмездия. Тогда ему вспомнилась собственная мантия-невидимка, которая для этой роли пришлась бы как никогда кстати, если бы не находилась на пятьдесят лет в будущем. Тома, как выяснилось, удостоили роли среднего брата, потерявшего возлюбленную, но тщетно попытавшегося вернуть её при помощи воскрешающего камня. В свете последних событий с Айслин, подобный выбор показался Гарри жестоким.       Начало марта поставило его перед очередной дилеммой. Выбыв из команды, они с Айслин оставили ту без двух игроков. Тем временем повторный матч с Рейвенкло назначили на конец месяца, да и майский финал сезона был не за горами, а мадам Блэйни давала весьма расплывчатые сроки касательно того, когда Гарри сможет вернуться на поле. Скрепя сердце, он выбрал новых ловца и загонщика — второкурсника Нила Ламента и Эйвери соответственно. Несмотря на то что роль капитана временно перешла Лу — чему та была ой как не рада, — Гарри без устали продолжал посещать все тренировки, наблюдая за командой с трибун.       Наверное, подозревая нечто такое и предвосхищая какую-нибудь глупость с его стороны, чтобы новый ритм жизни не так болезненно по нему ударил, мадам Блэйни выдала ему целый список физкультурных упражнений, направленных на укрепление мышц, связок и костей, с которыми Гарри, признаться честно, слегка переусердствовал.       — Тебе запретили полёты не для того, чтобы ты распался на куски на земле, — напряжённо поглядывая, как он делает растяжку, мрачно заметил Том. Взгляд, когда Гарри его поймал, тут же юркнул обратно в учебник, словно Тому не хотелось на него даже глядеть.       — Чем сильнее я стану, тем скорее вернусь в команду, — улыбнулся он, но в ответ получил лишь неодобрительное покачивание головы.       — Ты не должен делать это как можно скорее. Один день за раз — то, что нужно.       Его улыбка тут же увяла. Закончив с упражнениями, в настроении паршивее некуда, Гарри укутался в мантию и шарф и отправился на запланированную встречу с Джудом.       — Как дела, Ллуэллин? — улыбнулся тот, едва его завидев, и погладил по спине. — Как твои бренные кости?       — Джуд, думаю, Том меня ненавидит! — выпалил Гарри на одном дыхании вместо обычного «Как дела, Аттикус?» и, спохватившись, добавил: — Кости нормально.       С наступлением марта практически весь лёд сошёл на нет, но небо всё ещё нависало серым покрывалом, а ветра пронизывали до костей. Джуд нахмурился и, притянув его за локоть, повёл вдоль озера.       — С чего ты это решил? — спросил он. Его голубые глаза в тот миг казались такими же свинцово-серыми, как и небо над их головами.       — Он едва ли говорит со мной… думаю, он скучает по Айслин и винит меня в том, что случилось.       — Я думаю, ты неверно толкуешь его… молчание, — хмыкнул Джуд.       — Что ты имеешь в виду?       — Об этом тебе лучше поговорить с Томом.       — Точно.       — Нет, Гарри, правда, — тот закатил глаза. — То, что он делает, это, с одной стороны, благородно и порядочно, но с другой… Кажется, сам он с тобой никогда об этом не заговорит. Но… но я — да.       — Ты несёшь какую-то бессмыслицу, — Гарри нахмурился. — Я ни черта не понимаю.       — Идём, — взяв его замёрзшую ладонь в свою, Джуд повёл его к подветренной стороне озера.       Расстелив под деревом предусмотрительно захваченный плед в ало-золотую шотландскую клетку, он присел на него и похлопал рядом, предлагая Гарри последовать его примеру. Тот послушался, не сводя с Джуда настороженного взгляда. От пледа исходило приятное тепло — без капельки волшебства тут точно не обошлось. Внезапно Гарри подумалось, что за всю их прогулку Джуд так ни разу и не поцеловал его. В последние дни он вообще редко его целовал — лишь пару раз в щёку или в макушку. В груди заворочалось предчувствие.       — Дай-ка, — протянув ему раскрытую ладонь, улыбнулся Джуд, будто учуяв его волнение. Гарри вложил свою руку в его, и тот оставил лёгкий поцелуй на костяшках. Гарри слегка улыбнулся, чувствуя, что его губы нервно дрогнули. — Я хочу держать тебя за руку, когда буду это говорить.       Это определённо не было хорошим началом.       — Гарри, ты мне нравишься, — вздохнул Джуд, и Гарри выдохнул с облегчением, на этот раз улыбнувшись по-настоящему. — Очень.       — Да, мне тоже… — заплетающимся от стресса языком поспешил заверить он Джуда. — Я имею в виду… э-э… ты тоже нравишься мне, Аттикус, ты ведь знаешь это.       — Я знаю, знаю, — закивал тот, большим пальцем поглаживая его ладонь. — Но Гарри… думаю… кажется, агх… Думаю, я люблю тебя.       Глоток холодного воздуха застрял у Гарри в горле. Часто моргая, он глядел на Джуда, пытаясь понять, всё ли правильно расслышал, и тот давал ему время, подтверждая самую неловкую его догадку: он всё услышал верно. Гарри всё ещё не был уверен, что мог произнести эти слова. Нет, не так. Он мог, конечно же, но он не был уверен, что это будет правдой, которую Джуд, несомненно, заслуживал.       — Джуд, я… — растерянно промямлил он, не зная, как закончить уже начатое предложение.       К его облегчению и ужасу, тот сам не позволил ему договорить.       — Не произноси этих слов, если правда не имеешь их в виду. Я не обижусь.       — К чему же ты завёл этот разговор? — слегка сердясь, спросил Гарри.       — Я хотел, чтобы ты знал, прежде чем… — Джуд глубоко вдохнул и крепче сжал уже обе его руки. — Прежде чем я скажу, что нам лучше расстаться, Гарри.       Говорят, молния не бьёт дважды в одно место, но в последнее время она как-то слишком уж зачастила с Гарри. Да что там в последнее время — он носил её отпечаток на собственном лице. Едва находя в себе силы связать два слова, он жалко пробормотал:       — Это потому что я больше не летаю?       — Что? — удивлённо качнул головой Джуд. — Нет! — погладив его по щеке, он грустно улыбнулся, словно умилившись сказанной им глупости. — Нет, комета. Это не потому что ты пока что не летаешь. Даже сейчас — и всегда, навечно ты останешься моим Опасным Даем Ллуэллином.       Это звучало убедительно, а потому ещё больше сбило Гарри с толку.       — Тогда в чём дело? Почему…       — Потому что… Гарри… — Джуд словно с трудом подбирал слова. — Потому что я не хочу, чтобы ты выбирал меня, когда колеблешься между мной и кем-то другим.       — Да о чём ты? Я не…       — Потому что, Гарри, ты влюблён в Тома.       — В Тома? — опешив, нахмурился он. Это имя Гарри ожидал услышать в последнюю очередь, а потому уточнил: — Какого Тома? Ты имеешь в виду… моего Тома?       — «Твоего» Тома, — печально улыбнулся тот. — Видишь?       — Нет, нет, нет… — замотал головой Гарри. — О чём ты вообще?       — Гарри, послушай, — Джуд взял его за плечи. — Осознать, что тебе нравятся парни, может быть страшно, я знаю, но осознать, что влюблён в лучшего друга, может быть намного страшнее. И порой легче выбрать более безопасный вариант. Но «безопасный» не значит «правильный».       — Нет, Джуд, это бред…       — Я никогда не буду для тебя на первом месте, а второго я не заслуживаю. Каждый должен быть для кого-то первым. Я всё гадал, каково это — быть избранным. Я никогда не был избранным. Несколько месяцев я был для тебя «возможно» или «пожалуй», иногда даже «несомненно», но никогда «тем самым», никогда «единственным», потому что между мной и тобой всегда был Том — он был там задолго до того, как там появился я.       — Джуд… — взмолился Гарри. Слышать всё это было больно и… страшно.       — Всё в порядке, Гарри, я ни в чём тебя не обвиняю, я лишь… пытаюсь объяснить тебе…       — Нет, Джуд, Джуди…       — Мы всегда будем прекрасными друзьями.       — Аттикус Фицкларенс Третий, не смей…       — Гарри.       — Джуд…       — Гарри, — тот ласково щёлкнул его по носу. — Не обманывай себя. Сердцу не прикажешь. Я не тот, кому принадлежит твоё.       Его слова звучали неотвратимо и фатально, и Гарри… сдался. Он замолчал, в ужасе переваривая то, что вывалил на него Джуд. Он? Влюблён в Тома? В своего Тома? Он бы знал! Он бы знал давным-давно! Ведь так? Так ведь?!       — Мы всегда будем прекрасными друзьями, — повторил Джуд, легонько толкнув его плечом. — После стольких-то раз, когда твой язык побывал у меня во рту, иначе просто невозможно.       Против воли, Гарри нервно хмыкнул, но тут же насупился.       — Ты невыносим, — проворчал он. — Не смеши меня в тот момент, когда разбиваешь мне сердце.       — Как же иначе мне увидеть эту твою особенную улыбку в последний раз? — усмехнулся Джуд.       Подтянув ноги к груди и обхватив колени руками, Гарри перевёл потерянный, невидящий взгляд на горизонт. Его горло сдавило от обиды, страха и смятения. Он не мог понять, с чего Джуд решил… и почему он сам отреагировал так, будто его поймали с поличным на воровстве… и — боже, боже…       — Как дела, комета? — тихо спросил Джуд, искоса взглянув на него.       — Злюсь на себя, — ровно ответил Гарри, желая, чтобы было наоборот. Чтобы на душе было спокойно, а снаружи он мог бунтовать, как и полагалось тому, кого бросили десять минут назад. Он обернулся к Джуду. — Я подвёл тебя?       — Глупости. Ты и я — мы чудесно провели вместе время, неправда разве?       — И теперь всё кончено. Полагаю, из-за меня.       — Не будь таким пессимистом, — Джуд притянул его к себе и поцеловал в макушку. — Конец — это не плохо. Смотри, — он махнул на золотисто-персиковый горизонт. — Закат — это доказательство того, что конец тоже может быть красивым, и обещание, что вскоре наступит новое начало. Знаешь, Ллуэллин, весна — лучшее время, чтобы начать по новой, потому что если природа может это сделать, то сможем и мы.       Он больше не обмолвился ни словом, и Джуд вскоре отвёл его обратно в замок — проводил до гостиной и на прощание — прощальное прощание, как подозревал Гарри, — невесомо прикоснулся в последнем поцелуе к его щеке. Смотреть в глаза кому-либо, в особенности Тому, в тот вечер он не осмелился и, сославшись на очередную вспышку мигрени, сказал, что ляжет спать пораньше.       Глаз той ночью он так и не сомкнул.

* * *

      Три дня Гарри пытался переварить мысль, которую Джуд бросил ему в лицо, и разложить по полочкам кавардак из чувств, оставшийся после урагана, коим тот разговор промчался по его внутреннему миру. Три дня Гарри едва мог спать, есть и учиться, из-за последнего даже схлопотав парочку «Отвратительно» и удостоившись разочарованных взглядов профессоров Хьюго и Фигга. Так ни в чём и не разобравшись, в конце концов он решил, что ему жизненно необходимо мнение со стороны, помимо мнения Джуда. Так уж сложилось, что в его жизни было лишь два человека, которым Гарри мог доверять безоговорочно, и по иронии судьбы Том, предмет его мучений и нескончаемых вопросов, был одним из них.       — Мне нужно поговорить с тобой, — едва дождавшись, когда у Айви кончатся уроки, Гарри подкараулил её возле кабинета Зельеварения и потянул прочь от толпы. — Как можно скорее!       — Гарри! — возмутилась та, когда он чуть было не протащил её на буксире. — Что стряслось? Кто-то умирает?       — Я скоро умру, если ты мне не поможешь! — почти истерично воскликнул он, плечами расталкивая людей.       Найдя ближайший пустой класс, Гарри затащил Айви внутрь, усадил за парту и принялся нервно мерить шагами комнату. Какое-то время та наблюдала за ним, как кошка за раскачивающимся маятником, пока, наконец, её терпение не лопнуло и она не ринулась в атаку.       — Да что происходит? Гарри, я чертовски устала и просто хочу развалиться в кресле и полчаса смотреть в пустоту. Либо говори, что стряслось, либо приходи, когда сообразишь.       — Мы с Джудом расстались, — взмахнув рукой, продолжил расхаживать он.       — Что?! — Айви вскочила на ноги так резко, что даже поморщилась от боли. — Как?! Что случилось?! О, Гарри, я уверена, всё ещё можно исправить…       — Мы это сделали три дня назад, — добавил он, бросив на неё беглый взгляд.       — Что?.. — она нахмурилась. — И… ты говоришь об этом только сейчас?       Гарри проигнорировал вопрос.       — Он сказал, что я влюблён в Тома, — сунув ноготь в зубы, пробубнил он, тепля тщетную надежду, что Айви не расслышит.       Её рот округлился в удивлённом «О» и морщинки на лбу расправились, как только брови сложились домиком. Она упала обратно на скамью. Некоторое время они молчали — Гарри продолжил ходить взад-вперёд, Айви напряжённо следила за ним.       — Эм, — наконец откашлялась она. — Так… Джуд тебе сказал?       — Да.       — А ты сам… не знал?       Он бросил в неё убийственный взгляд, о чём тут же пожалел.       — Ну… — Айви смотрела на него с долей веселья и садизма. — Поздравляю, ты официально последний, кто об этом узнал. За исключением, пожалуй, Тома. По правде говоря, это не то чтобы был такой уж неожиданный поворот сюжета — это было очевидно уже давным-давно всем, кроме вас двоих.       — Всем?.. — запнувшись на ровном месте и едва не пробороздив носом пол, ужаснулся Гарри, уставившись на неё во все глаза. Раздражённо качнув головой, он проворчал: — Я не влюблён в Тома — мы просто друзья! Почему и ты, и Джуд твердите обратное? Я видел его рыдающим, больным, потным, — в приступе панических атак, добавил он про себя, — во всех неприглядных состояниях! Я же не расхваливаю каждому встречному его дурацкие блестящие волосы, вьющиеся на затылке, или его нелепые тёмно-карие глаза, которые на солнце отливают золотыми искрами…       — Ладно, ладно, а что ты думаешь о Лестрейндже? — спокойно спросила Айви.       — О Лестрейндже? — скривился Гарри. — Он мне тоже не нравится, если ты об этом.       — Какого цвета у него глаза?       — Айви, откуда мне знать, какого цвета глаза у проклятого Лестрейнджа?       Склонив голову на бок, она бросила на него красноречивый взгляд.       — Что?       — Напомни мне ещё раз, какие там у Тома нелепые глаза? — попросила она, сама вежливость.       В ужасе от того, как легко попался в ловушку, Гарри захлопнул рот ладонью.       — Иди сюда, Гарри, — смягчившись, Айви поманила его к себе и, дождавшись, пока он сядет рядом, положила ладонь ему на плечо. — «Просто друзья» не обмениваются друг с другом взглядами украдкой. «Просто друзья» не ревнуют, когда видят друг друга в компании кого-то другого. У «просто друзей» нет бабочек в животе друг от друга. «Просто друзья» не прикасаются друг к другу так, не держат друг друга, будто готовы убить любого, кто посягнёт на чужое. «Просто друзья», Гарри, ха! Вы с Томом слишком слишком, чтобы быть «просто друзьями».       Ему едва хватило терпения дослушать. Поднявшись со скамьи, на неверных ногах Гарри вышел прочь из класса, с полной сумятицей в голове и чувствах. Айви звала его и просила вернуться, но ему нужно было время и пространство, иначе… иначе грозила настоящая вероятность, что он просто-напросто сойдёт с ума.       Во всём мире существовало лишь одно место, где ему думалось и дышалось легко, и это место было возле Тома. Тот расположился в библиотеке и всерьёз удивился, заметив плюхнувшегося рядом Гарри, но молча подвинул свои учебники и пергаменты, освобождая ему место.       — Я думал, у тебя какое-то срочное дело с Айвори, — как бы невзначай заметил Том, открывая книги на нужных параграфах.       — Можно я посижу с тобой? — уложив голову на сложенные на столе руки, тихо попросил Гарри. — Я не буду мешать, честно. Я просто хочу побыть рядом.       Его слова Тома будто ударили — по крайней мере, он заметил, как тот едва-едва вздрогнул. Повернувшись к нему, Том отвёл чёлку с его лба и приложил к нему ладонь, будто проверял, нет ли у него жара.       — Всё в порядке? — спросил он на всякий случай и, только когда Гарри согласно дёрнул головой, вернулся к работе. — Сиди, конечно. Ты же знаешь, кариад…       — Что? — тут же оживился Гарри.       — Я всегда тебе рад.       Сидя под боком у Тома, он не мог противиться тяге просто на него смотреть — следить за аккуратностью и точностью его письма, разглядывать слегка нахмуренные в сосредоточенности брови, плавную волну волос, профиль настолько идеальный, что, окуни кто-то Тома в известь, тот сошёл бы за одну из тех античных скульптур, которым место в музее за ограждением. Гарри хотелось обнять его, спрятать в ладошках от всего мира, поцеловать, укусить, растерзать, потому что его переполняли чувства. Бывало, они прорывались и раньше, но он всегда любил Тома как друга, а потому, чтобы различить эту размытую, почти невидимую границу между платонической любовью и любовью романтической, ему потребовались месяцы, годы — и все стадии принятия, но теперь, когда Джуд своими словами словно бы сорвал замок с сундука, в котором Гарри их так долго и упрямо прятал, они выплёскивались наружу, как перестоявшее в тёмном углу тесто, крыли его, топили с головой.       Ему вспомнились все сны, куда Том проникал, опутывая его мысли виноградной лозой, и в которых Гарри целовал и держал его в своих руках, и которых не понимал и стыдился по пробуждении. Ему вспомнился старый разговор с профессором Дамблдором, когда тот рассказывал ему о родственных душах. Это очень похоже на твоего самого лучшего друга — только гораздо больше, говорил тот, это единственный человек в мире, который знает тебя лучше, чем кто-либо другой, это тот, кого ты вечно бережёшь в своём сердце, кого ты всегда будешь любить. И Флимонт — то же самое говорил Флимонт на свадьбе! Он спросил, было ли сердце Гарри кем-то занято, и тот ответил «да», имея в виду Тома и сам об этом не подозревая. Тогда ты знаком с этим чувством, со знанием улыбнулся тогда Флимонт, словно это твой лучший друг, но гораздо больше — тот, кого, ты чувствуешь, знал ещё в прошлой жизни, и в жизни до этого, и до этого и кого тебе суждено было и будет отыскать в каждой из них и тех, что настанут после, тот, кого просто-напросто хочется видеть по утрам первым делом до конца твоих дней, а потом, годы спустя, наблюдать его лицо в лицах ваших детей, твой самый любимый на целом свете человек.       Том не был просто его «самым любимым на свете человеком». Том был его любимой мыслью и его любимым воспоминанием, его любимым чувством, любимой причиной смеяться, любимой причиной жить; его улыбка была у Гарри любимой, его голос был его любимым звуком, его сердце и душа были его любимыми — да, Том был его любимым человеком на всём белом свете, но, помимо этого, он был его любимым всем…       Помимо этого, Том был для него всем.       Всё это правда, правда… и Джуд оказался прав — Гарри и впрямь был влюблён в Тома. Всё это время тот был здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки, и Гарри влюблялся в него все эти годы, медленно, но верно, всецело и безоговорочно — тихое и терпеливое, мягкое и нежное, бескрайнее чувство фатальности, бесконечности, и теперь, когда он наконец-то осознал его, признался в этом самому себе, часть его сердца переменилась навсегда — часть его сердца теперь навеки принадлежала Тому, хотел тот или нет.       Дорогое сердце, почему он, взмолился Гарри, не в силах оторвать от Тома глаз, а потом подумал, что бог, если он есть, должно быть, просто его ненавидит. Ему хотелось уткнуться Тому в плечо и молить о прощении. Ему хотелось уткнуться Тому в колени и молить о любви или хотя бы о мизерном шансе на взаимность, но Гарри понимал, что он был безнадёжен. Том любил Айслин; он злился на него за её исключение. Даст Мерлин, не особо искренне надеялся Гарри, через пару лет они снова сойдутся, женятся, заведут дом и детей. Мысль о том, что однажды дети Айслин будут иметь глаза, в которые Гарри влюбился в пятнадцать лет — да что там в пятнадцать… гораздо, гораздо раньше, — вонзила нож в его и без того выпотрошенное сердце. Здесь, сейчас, как и всегда, они были так близки и так далеки — как январь и декабрь, как встречающиеся на рассвете или закате луна и солнце, как корни и ветви дерева; Гарри сидел достаточно близко, чтобы дотронуться до его руки, но недостаточно, чтобы коснуться его сердца.       — Ты пялишься, — не отрываясь от задания по Нумерологии, заметил Том. — Тебе бы тоже не помешало сесть за домашнюю работу.       — Прости, — спрятав вдруг вспыхнувшее лицо в ладонях, глухо пробормотал Гарри.       Вздохнув, Том сунул перо в чернильницу и повернулся к нему.       — Что тебя беспокоит?       По-прежнему прячась, Гарри замотал головой. Накрыв его руки своими, Том отвёл их от его лица.       — Квиддич? — пытливо вглядываясь Гарри в глаза, спросил он. — Головная боль? Или… или Айслин что-то тебе написала?       — Нет, нет, ничего такого… и Айслин мне ничего не писала, прости.       — Тебе не за что извиняться, — выдохнул Том. Некоторое время он терзал зубами нижнюю губу, словно не находил себе места, и Гарри… о, Гарри не мог отвести от неё взгляда. — Гарри, я…       — Том, я… — начали они одновременно и так же одновременно замолкли. — Ты первый.       — Нет, ты.       И… Гарри стушевался. Мгновение назад он чуть было не брякнул «я люблю тебя!», но теперь понимал, как это было бы глупо и эгоистично с его стороны, однако Том ждал ответа, и Гарри должен был предложить ему хоть что-нибудь.       — Я вспомнил, что обещал помочь Айви с Трансфигурацией, — пробормотал он.       — Гарри, я тебя очень прошу, займись своими уроками, — нахмурился Том. — Ты не можешь продолжать получать «Отвратительно» перед самыми экзаменами. Тебе нужны только высшие оценки, помнишь?       — Я знаю, знаю, не переживай, — спешно вскочил на ноги Гарри. Борясь с непреодолимым желанием прижаться губами к макушке Тома, он позволил себе самую малость — сжал его плечо. — Я всё сделаю.       Айви обнаружилась в гостиной Слизерина — теперь, без сестры и с Абраксасом, вечно занятым подготовкой к С.О.В.ам, она нередко проводила вечера в одиночестве, если Гарри не удосуживался составить ей компанию. Она читала книгу, но, заметив его, тут же отложила, позволяя ему сесть рядом. Вжавшись в спинку дивана, Гарри подтянул ноги к груди и спрятал в коленях лицо.       — Я влюблён в Тома, — глухо пробормотал он.       — Я знаю, — спокойно согласилась Айви.       — Я люблю его, Айви, — несчастно добавил он, будто она не до конца понимала всю катастрофичность ситуации.       — Я знаю, — погладила та его по спине. В её голосе звучало сочувствие почти соразмерное боли, звенящей в его собственном.       — Думаю, я всегда любил его.       — Я знаю, Гарри.       — Что мне делать? — повернув к ней голову, спросил он.       — Поговорить с ним? — повела плечом Айви.       Он горько рассмеялся.       — Насколько честно с моей стороны будет просить его полюбить меня только потому, что я люблю его?       — Просить его? — фыркнула она. — Это теперь так работает?       — Ты не понимаешь, — он тряхнул головой. — Я говорил тебе, как магглы относятся к таким, как я. И это ещё я вырос в прогрессивном обществе! Том… его воспитывали строже — с мыслью, что это грех и преступление. Ты знала, что магглы сажают за это в тюрьму?.. Думаю, какое-то время, узнав обо мне и… и Джуде, он… ненавидел меня?       — Гарри, нет!.. — задохнулась Айви, будто от шока, и прикрыла рот рукой.       — Мысль о том, что я безответно влюблён в лучшего друга и что он никогда не будет м-моим, — он тяжело сглотнул, — в том плане, в котором мне хотелось бы, невыносима, но мысль о том, чтобы по глупости потерять его и не иметь вовсе… — Гарри затряс головой.       — О, Гарри… ты всё… Моргана! Вы, мальчишки, порой такие глупые! — одновременно жалостливо и досадливо рыкнула она.       — Да, ну, что поделать, — проворчал он. — Вот такая вот жизнь дрянь, а потом умираешь, не правда ли? — Осознав, что сморозил, Гарри ощутил удушливую волну стыда и вины. — Прости, Айви, я не подумал…       — Иногда, — отмахнулась та. — А иногда жизнь вот такая вот дрянь, а потом ты продолжаешь жить. Поговори с Томом, Гарри. Ты будешь удивлён.       — Чем?       — Не мне раскрывать чужие секреты. Впрочем, — добавила она скорее для самой себя, — ни для кого другого, кроме вас двоих, это вовсе никакой и не секрет.       — Да о чём ты? — не на шутку заволновался Гарри.       — Поговори с Томом. Просто… поговорите уже, а?       Наверное, в какой-то вселенной это был бы хороший совет, но Гарри не был уверен, что его голос сможет не дрожать, когда ему придётся умолять Тома не отворачиваться от него. Ночью он снова не мог сомкнуть глаз; в голову лезла сотня причин, почему он любил Тома.       Его улыбка, его смех, его чувство юмора.       Золотые крапинки в его глазах.       Его губы.       Его волосы, колечками вьющиеся на затылке.       Его ум, его страсть, его сила.       Звук его голоса.       То, как Том постоянно поддерживал его.       Как верил в него.       Как верил и не верил в бога.       Его любовь к античным историям.       Его пристрастие к рунным загадкам и рунокко.       То, как он мог рассмешить Гарри, даже когда тому было грустно.       Как они могли вместе умирать от смеха, и это были его любимые моменты близости.       Его большое сердце и, хоть порой и жестокая, честность.       Его харизма, его трудолюбие, его забота.       Его самые лучшие в мире объятия.       Его мятежный дух, острый язык и зубы.       Его рациональность, скептичность, критицизм.       Его надёжность и преданность своим целям.       Его страсть к любимым занятиям.       Его лидерские качества и стремление помочь другим.       Внимание, с которым он всегда слушал Гарри.       То, как Том никогда его не осуждал.       Как находился рядом каждый раз, когда ему было плохо.       Как позволял плакать и не смеялся над ним.       Его зрелость не по годам, его ответственность.       То, как он заставлял Гарри желать стать лучшей версией себя.       Их разговоры поздно ночью и его рассказы.       Их совместное молчание, ни капли не обременяющее, ни унции неловкое.       Их совместное ожидание.       То, как Том всегда искал его взгляд, когда говорил или делал что-то забавное.       То, каким ранимым и уязвимым он разрешал себе быть рядом с Гарри. Что он поделился с ним своим прошлым. Что позволял прикасаться к нему. Что показал ему все свои шрамы.       Что дружил с ним, несмотря на все его ошибки.       Что всегда выбирал его.       Что никогда не предал его тайну.       То, как сложно ему было приносить извинения, но он всё равно это делал.       Как он ненавидел квиддич, потому что Гарри постоянно попадал в передряги, но болел за него на каждом матче.       Как поддавался, когда они играли в шахматы, несмотря на то что сам любил побеждать.       Как прикрывал ладонью угол стола, чтобы он не ударился.       Как писал за него конспекты и домашнее задание, даже если пригрозил больше этого не делать.       Его слабости. Его тяжёлый характер. Чрезмерная тревожность. Стремление держать всё под контролем. Скрытая тяга к роскоши. Страх темноты. Неумение плавать.       То, как он одновременно принижал себя и верил, что с лёгкостью сможет превзойти бога.       Как подвергал сомнению существующие правила, если те казались ему несправедливыми.       Как его тело двигалось рядом с телом Гарри, когда они вместе танцевали.       Как он порой знал, о чём Гарри думает, лишь бросив на него один-единственный взгляд.       То, как он звал его «кариад».       Как шёл на уступки и жертвы ради него.       Их перешёптывания и записки на уроках.       Как Том клеил пластыри на его раны и как при этом ворчал.       Как отводил чёлку с его лба.       Как прижимал к себе, когда они спали вместе.       Как позволял лежать у него на коленях и машинально перебирал его волосы.       Как одна лишь мысль о нём вызывала у Гарри бабочек в животе.       Как Том знал его любимое всё.       Его уверенные руки, завязывающие Гарри галстук.       То, как он всегда наблюдал за ним с земли, когда Гарри летал.       Как хранил весь мусор, который Гарри-ворон находил забавным.       Как хранил все подарки, которые он дарил ему на дни рождения и Рождество.       Как смотрел на него, заставляя Гарри чувствовать себя увиденным и важным.       Как Том его спас. Как стал его домом.       Его запах — природная медовость кожи, лимонное мыло, старые книги, терпкий аромат лосьона после бритья.       Его красота.       Его тело.       Та пара дюймов, на которые он обогнал Гарри в росте.       Ямочки на ягодицах.       Длинные руки и ноги.       След от собачьего укуса на бедре.       Созвездия из родинок на спине, спрятанные за паутиной из шрамов.       Вечно холодные ладони.       Его недостатки.       Их связь.       Его сердце и душа.       Он сам. Весь. Целиком. Какой был. Каким будет.       У Гарри была сотня и даже больше причин любить Тома — и одна причина этого не делать: он не должен был.       Но, даже пожелай того, он не мог перестать.