Руины в цвету

Heart beats fast, colors and promises How to be brave? How can I love when I’m afraid to fall? But watching you stand alone All of my doubt suddenly goes away somehow One step closer I have died every day waiting for you Darling, don’t be afraid I have loved you for a thousand years I’ll love you for a thousand more

(Сердце колотится быстро, румянец и обещания, Как быть храбрым? Как любить, когда я так боюсь упасть? Но я вижу тебя, стоящего в одиночестве, И все мои сомнения вмиг исчезают. Ещё на шаг ближе… Я погибал каждый день, пока ждал тебя. Дорогой, только не бойся, Ведь я любил тебя тысячу лет И буду любить ещё столько же.)

Christina Perri — A Thousand Years

      Утро до рассвета, часы до того, как весь замок поднимался на ноги, были самыми неловкими. В шуме и сутолоке белого дня, при многочисленных свидетелях, от которых некуда было деться, куда ни сунься, да даже вечером Гарри и Том с трудом, но могли играть свои обычные роли, могли притворяться, как и прежде, лишь лучшими друзьями, хоть оба и знали, что это уже давным-давно перестало быть всей правдой, но встречаясь в гостиной в пять утра… в пять утра, когда Том уже был завален горой учебников, в пять утра, когда Гарри по привычке просыпался на тренировку, на которую ему не нужно было идти, в пять утра, молчаливые и неловкие, чуть ли не кончиками пальцев щупающие это плотное вязкое напряжение между ними, оба они понимали, что их отношения претерпевают бесповоротные изменения, но никто не мог с уверенностью сказать, куда эти перемены вели — к освобождению или к катастрофе. Тысячу раз каждый из них хотел взять другого за руку и прокричать о своей любви, но тысячу раз рубил порыв на корню, не зная, с чего начать, а после злился за собственную трусость, давая себе молчаливое обещание покончить со всем этим завтра.       А «сегодня» была оздоровительная физкультура, которой Гарри занимался вместо квиддичных тренировок, а Том не мог отвести от него взгляда украдкой, потому что эти проклятые шорты, которые тот носил в такие моменты, не скрывали ничего.       «Сегодня» было наконец-то доваренное и одобренное Слагхорном Оборотное зелье, рассматривая которое, Гарри гадал, мог ли он хоть где-то раздобыть частичку Айслин, чтобы, даже притворяясь ею, хотя бы раз в жизни ощутить губы Тома на своих. В конце концов, от этой идеи он, разумеется, отказался — было бы крайне затруднительно объяснить получасовое присутствие Айслин в Хогвартсе — и, с позволения Тома, использовал его волос.       Густая грязеподобная жижа, забурлив, окрасилась в алый и на вкус оказалась как каждая тёмная, терзающая, жаркая мысль, что посещала Гарри по ночам. Немедленно все его внутренности начали извиваться, будто он проглотил клубок змей, и Гарри упал на колени, ногтями царапая плиточный пол ванной. Жжение стремительно расползалось от живота к конечностям, пока не достигло кончиков пальцев. Гарри казалось, всё его тело было в огне, кожа пузырилась и таяла подобно свечному воску, некоторые кости удлинялись, другие, наоборот, становились уже. Когда всё кончилось, мир перед глазами плыл. Неловко поднявшись, он сорвал с лица очки — очевидно, Тому они были не нужны, — и с жадностью уставился в отражение в зеркале.       То с точностью повторяло все его движения, но смотрели на него оттуда вовсе не его собственные глаза. Подняв руку, кончиками пальцев Гарри коснулся своей — его — щеки. Подушечкой мягко очертил губы, заворожённо глядя, как приоткрывается на рваном выдохе рот. Скользнул ладонью вниз по шее, чувствуя, как тяжелеют и томно опускаются веки. Вниз, вниз… зажмурившись, Гарри заставил себя остановиться, ощущая, как подрагивают и сокращаются под прикосновением мышцы живота. Нет. Том доверился ему. Он не сделает с его телом ничего… грязного. Даже… даже из любопытства. Даже если это был его единственный шанс.       — Это так странно, — медленно проговорил Том, разглядывая его с долей скептицизма, когда Гарри всё-таки вышел из ванной.       — Почему? — всё ещё не до конца совладав с голосом, удивился тот.       — Не знаю. Я понимаю, что это ты, но смотрю на самого себя, да ещё и так, как никогда до этого не смотрел… ну, знаешь, зеркала искажают наше видение себя и всё такое… В любом случае, мне больше нравится, когда ты — это ты. На тебя я бы смотрел вечно, а так…       Ещё «сегодня» был долгожданный повторный матч против Рейвенкло, в котором Слизерин продул в пух и прах, несмотря на все старания команды и веру в них Гарри. Джуд похлопал его по плечу.       — Так что, ты поговорил с Томом? — спросил он, когда они остались на трибунах одни.       — …нет.       — Гарри! Прошло почти три недели!       Гарри молчал, глядя вдаль, но Джуд всё никак не унимался:       — Или я ошибся? — осторожно спросил он. — И ты его не любишь?       — Нет… то есть да… то есть, — бессильно рыкнув, Гарри спрятал лицо в ладонях. — Ты был прав, я люблю Тома, но я не знаю, как ему об этом сказать! Мне страшно, Джуд!       — Ты ничего и никогда не боишься, комета, так зачем начинать сейчас? — мягко толкнул его в плечо тот.       — Ну, я в ужасе от того, какие последствия этот разговор может иметь! Так что прыгнуть в жерло вулкана не так жутко, как потерять его навсегда…       — Знаешь, что говорили древние римляне? Любовь и кашель не скроешь. Знаешь, что хочу добавить я? Любовь и кашель не скроешь, но, пытаясь, вполне можешь задохнуться.       Гарри вздохнул и понуро свесил голову.       — Я поговорю с ним, — пообещал он скорее самому себе, чем Джуду. — Завтра.       — Завтра, — хмыкнул тот, обвив пальцами его затылок. — Кого ты обманываешь? Завтра никогда не наступает. Ты просыпаешься — и вот опять сегодня.       Это была чистая правда. Завтра, оба они говорили самим себе. Завтра я признаюсь, завтра я всё ему расскажу. Завтра будет лучший день, а я буду лучшим, достойным человеком. Завтра всё это кончится. Но «завтра», самая большая иллюзия времени, как и говорил Джуд, никогда не наступало.

* * *

      Серый март сменился серым апрелем. Наступили пасхальные каникулы, которые Том так долго ждал: в его чемодане лежала карта Йоркшира, на которой красными чернилами была обведена крошечная деревушка под названием Литтл-Хэнглтон, где жил Морфин Гонт — последний человек, что был в силах пролить свет на тайну его происхождения.       — Ты точно хорошо себя чувствуешь? — спросил он, с подозрением глядя на бледного Гарри, когда они обустраивались в свободном купе «Хогвартс-экспресса». — Если есть хоть малейший шанс, что тебе может стать плохо, мы сейчас же сойдём с поезда. Или я могу съездить один…       — Я в полном порядке, Том, — устало повторял Гарри уже в десятый раз.       — Тебя тошнило ночью, — мрачно напомнил Том, забрасывая оба их чемодана на багажную полку. Пока он это делал, Гарри не мог оторвать взгляда от полоски бледной кожи, выглянувшей из-под выправившейся из-за пояса брюк рубашки.       Гарри не забыл, как и не забыл, что Том, не обращая внимания на рвоту, полночи держал его в своих руках, совсем слегка покачивая.       — Я уже говорил тебе миллион раз, я забыл выпить зелье вечером. И ещё я говорил миллион раз, что никуда тебя одного не отпущу.       Вздохнув, Том упал на сидение, и, взяв его за руку, притянул ту себе на колени. Практически всю поездку, поглаживая его костяшки, Том смотрел в окно и, кажется, находил какое-то меланхоличное успокоение в том, как дождь настойчиво стучал по стеклу, словно пытаясь передать им какое-то сообщение. Гарри украдкой поглядывал на него. Разговор с Джудом, состоявшийся неделю назад, никак не шёл у него из головы. Он не хотел однажды проснуться и пожалеть о том, что даже не попытался поговорить с Томом из-за страха или смущения. Эгоистично, но ему нужно было сделать это для себя самого, чтобы успокоить свой тревожный разум и усмирить больное сердце. Гарри нужно было знать, что станет после. Его чувствам нужно было какое-то логичное заключение. Ему нужно было двигаться дальше. Пускай Том скажет, что не может ответить взаимностью, пускай он скажет, что больше не хочет с ним даже дружить, пускай обзовёт последними словами — но по крайней мере Гарри останется перед ним честен и открыт, как старался делать все эти годы, что они провели бок о бок, рука об руку. Ему просто нужно было ещё чуть-чуть времени — хотя бы эта короткая поездка, пока его ладонь мирно покоилась в ладонях Тома.       Лондон встретил их проливным дождём, туманом и темнотой. В вечерний час ставни всех магазинов и забегаловок были плотно закрыты — центр города не бомбили уже несколько месяцев, но привычка затемняться в послезакатные часы въелась лондонцам в подкорку мозга. С чемоданами наперевес, держась за руки, почти наощупь Гарри с Томом пробирались по узким улицам, старательно избегая подозрительные фигуры, что кишели в сумраке. Дорога до «Дырявого котла» заняла у них не меньше часа, и в бар они ввалились промокшие до нитки, грязные и совершенно без ног.       — Слушаю, — подозрительно оглядев их с головы до пят, подошёл бармен Том, знакомый Гарри ещё с его первого посещения Косой Аллеи вместе с Хагридом. Здесь и сейчас, правда, это был не сутулый беззубый старик с морщинистой лысиной, а вполне себе статный мужчина в расцвете сил.       — Нам нужна комната на двоих, — деловито сообщил его Том. — На неделю.       — Одна ночь стоит десять сиклей, — дал знать бармен, полотенцем протирая бокал. — Семь ночей — четыре галлеона и два сикля.       Отсчитав монеты, которые им на Рождество подарила Айви, Том положил их на стойку перед хозяином. Сгрёбши плату в карман, мужчина снял с крючка у себя за спиной ключ с биркой «11» и повёл их на второй этаж по, на удивление, слишком чистой и надёжной для такого места деревянной лестнице. Наверху, отперев нужную дверь, хозяин пропустил внутрь сначала их, затем вошёл сам. В камине уже, словно в ожидании гостей, горел огонь, его оранжевые всполохи отражались на отполированных дубовых дверцах платяного шкафа. В центре комнаты стояла приличных размеров кровать, застеленная лоскутным покрывалом, у окна примостились стол и стул, в углу висело зеркало. Комната оказалась уютной и совсем не такой, какой Гарри ожидал её увидеть. Он уже чувствовал, как тепло покалывает его онемевшие от ледяного дождя конечности.       — Если проголодаетесь, бар работает круглосуточно, — гордо сказал хозяин. — Сегодня в меню пирог с говядиной и…       — Тут только одна кровать, — вмешался Том. — Нас двое.       — Вы просили одну комнату, — нахмурился его тёзка.       — Да, с двумя кроватями.       — Две кровати — две комнаты, — ворчливо ответил хозяин. — Подготовить вам вторую?       Гарри знал, что они не могли позволить себе потратить ещё четыре галлеона. Эту неделю им нужно было на что-то жить — на что-то есть, как-то добираться до Литтл-Хэнглтона. Том тоже это прекрасно знал.       — Нет, — пробурчал он. — Сойдёт и эта.       Когда хозяин удалился, оставив им ключ, Том поставил свой чемодан в изножье кровати, бросил промокшую до нитки мантию на стул и, не глядя на Гарри, сказал:       — Не переживай, я посплю на полу.       Стряхивавший с плеч собственную мантию Гарри опешил. Во-первых, он и не переживал. Во-вторых… одна кровать никогда раньше не была для них проблемой, разве нет?       — Я моюсь, честное слово, — в защитном жесте прижимая груду сырой ткани к груди, попытался пошутить он, чувствуя, как обида сдавливает горло. — И вшей у меня нет…       — Конечно нет, что за глупости? Я всё это знаю.       — Тогда в чём дело? — несчастно воскликнул Гарри, не сдержав эмоций и озвучив свою недавнюю мысль: — Раньше у нас не было с этим проблем. Что не так?       — А что так?! — развернувшись к нему, вскричал Том, взмахнув руками. — Что так, Гарри?!       — Почему ты злишься? — Гарри не заметил, как сам перешёл на повышенный тон. — Почему ты вечно зол? Сторонишься меня, избегаешь даже в глаза смотреть… Это всё из-за Айслин? Потому что её исключили из-за меня?       — Айслин тут совершенно не при чём…       — Что тогда? Что я сделал не так, Том? Я не знаю, я правда не знаю — просто… просто скажи мне! Скажи мне, что я сделал не так, и я всё исправлю…       — Гарри… — Том словно подавился воздухом. — Это не ты сделал что-то не так. Это я…       Он осёкся и закусил нижнюю губу, будто остановил себя за мгновение до того, как сболтнул лишнего.       — Ты — что? — прошептал Гарри, ощущая жгучую потребность спрятать его в своих объятиях. — Что ты сделал, Том? Скажи мне. Мы можем исправить что угодно…       Тело Тома сотряс мучительный, панический всхлип. Уронив лицо в ладони, он замотал головой.       — Том, умоляю, давай поговорим… — Гарри сделал к нему шаг, протягивая руки, но не решаясь коснуться. — Умоляю, не ненавидь меня…       — Не ненавидеть тебя? — протерев глаза, поднял на него взгляд Том. — Не ненавидеть тебя?! — почти захлебнулся словами он, и на мгновение Гарри показалось, что он никогда не сможет выполнить его просьбу. — Гарри… Гарри, я люблю тебя! Скажи мне… скажи мне, я умоляю, как мы можем исправить это?!       В тот же миг, как эти три слова слетели у него с языка, Тому захотелось забрать их обратно. Прости, хотелось ему выкрикнуть в совершенном порыве трусости, прости-прости-прости, давай снова станем друзьями, прости, я сохраню все твои тайны, прости, я буду болеть за тебя на матчах, прости, я постараюсь придерживаться границ, прости, я буду держаться своей половины кровати, прости, прости, прости… Но вместо этого из его рта падали совершенно другие слова — те, которые он слишком долго заглушал, которые хранил в себе, которые пытался там же и похоронить.       — Я не хочу разговаривать, Гарри! — вцепившись пальцами в волосы, кричал он. — Я хочу подмять тебя под себя и никогда не отпускать! Прости, ты заслуживаешь больше уважения, но я не могу перестать думать о тебе, о том, как твои руки и ноги обвиваются вокруг меня, как твой рот открыт для моих поцелуев! Мне нужно так много от тебя, мне нужен ты весь — целой жизни, проведённой в твоих объятиях и между твоих бёдер мне будет мало!       Он перевёл дыхание, перед глазами всё плыло, но оно было и к лучшему — он не хотел видеть выражение лица Гарри. Сам же Гарри был слишком потрясён, чтобы вмешаться — на руинах его мечтаний надежда лежала раненой птицей в ожидании шанса взлететь вновь.       — Они говорят, это грех, но я не знаю, как любовь может быть грехом! — мрачно, без капли веселья рассмеялся Том. — В тот самый первый день, как чёртов новорождённый утёнок запечатлевается и привязывается к первому существу, которого видит, я влюбился в тебя — первого человека, который проявил ко мне искреннюю доброту! Как я мог этого не сделать в тот же миг, как впервые увидел тебя — готового броситься на защиту неизвестного мальчика с одним лишь атакующим заклинанием в арсенале?! Ты — солнце, что вдруг без предупреждения осветило мою жизнь, Гарри! Моё сердце стало твоим прежде, чем я сумел сказать «нет»! В тот день, когда я встретил тебя, в самых тёмных и отчаявшихся уголках моего сознания, моей души, моих лёгких начали распускаться цветы и, хоть они и красивые, Гарри, я не могу дышать… Я люблю тебя всем своим избитым сердцем. Я смотрю на тебя — и я просто тебя люблю, и это ужасает меня… меня ужасает, что я готов сделать ради тебя… меня ужасает, что теперь, сказав всё это, я потерял тебя навсегда!..       Гарри выворачивало наизнанку от агонии в его голосе, от мучительного блеска его глаз, от дрожи в его руках. Том стоял перед ним в одежде, но совершенно голый — его чувства, его боль, его страх были выставлены напоказ и натянуты, как струны, и Гарри находил в них отражение самого себя. Вот он я, кричал Том за всеми словами, что лились из него долго сдерживаемым потоком, вот он я, пожалуйста, прими меня таким, какой я есть! Люби меня, люби меня, люби меня, потому что никто никогда этого не делал, было на нём повсюду, словно отпечатки пальцев, и Гарри больше не собирался сдерживаться и прятаться — всё, что ему требовалось… всё, что ему требовалось — несколько секунд безрассудной отваги и пара шагов…       Преодолев которые, Гарри неловко притянул к себе Тома и впился в его губы своими. Под его прикосновением тот замер, словно статуя — такой же неподвижный и холодный, и Гарри испуганно отстранился, круглыми глазами глядя на него и думая, что, должно быть, словил какой-нибудь удар и разучился понимать английский, потому что очевидно неправильно истолковал слова Тома и тот вовсе не хотел — как вдруг Том, одной рукой поймав его за локоть, а другой обвив затылок, втянул его в новый поцелуй…       И это было всем.       Первый правильный поцелуй, он был несравним ни с чем другим — ни с Джудом, ни с Айслин, да и как можно было поставить в один ряд их с человеком, которого знал лучше любого другого и которого молча любил годами? Как синий цвет можно лишь увидеть, как аромат магнолии лишь уловить или звук скрипки — услышать, так и рот, открытый поцелуям, и тёплый изгиб шеи, и запах горла, и вкус кожи, и изумлённое «м-м», изданное, когда все барьеры окончательно пали — всё это можно было испытать только на опыте, и неважно, сколько раз каждый из них мечтал об этом во снах и наяву, ни одна из тех грёз и близко не стояла с ошеломляющей реальностью.       Том целовал Гарри неистово — Господи Иисусе, Том бы проглотил яд, если бы тот на вкус был как он, — его руки спустились ему на талию и пальцы впились в спину — ему хотелось оставить на нём свой след, чтобы тот, если в конце концов посчитает это ошибкой, никогда не смог его забыть. Несмотря на это, Гарри держал его лицо в своих ладонях нежно, и Тому хотелось, чтобы он больше никогда его не отпускал. Он искал дом всю свою жизнь, и в этих руках он чувствовал себя так, будто его поиски, увенчавшись успехом, наконец-то окончились.       Медленно, мягко, скользнув губами по его щеке, Гарри отстранился на дюйм, но тут же прислонился лбом ко лбу Тома.       — Я тоже тебя люблю, дурак, — прохрипел он, пристально глядя ему в глаза.       Боясь поверить своим ушам, Том под его ладонями напрягся, весь обратившись наполовину в агонию, наполовину — в надежду.       — Я люблю тебя, — снова прошептал Гарри, кончиком своего носа прикоснувшись к его, подушечкой большого пальца нежно огладив щёку. — Я хочу только тебя. Это всегда был ты… только ты. Я не мог признаться, потому что слишком боялся разрушить то хорошее, что у нас есть.       Под его ласковым прикосновением Том задрожал — он скрывал свою любовь так долго, что она стала чуть ли не физически болезненной. Накрыв ладонь Гарри своей, он притянул её к своим губам и оставил невесомый поцелуй на кончиках пальцев. Гарри заметил в его тёмных глазах слёзы и поспешно притянул его в объятия, сам едва справляясь с жжением в глазах. Щека к щеке, дыханием опаляя ухо и царапая изгиб его шеи, он без устали повторял, словно мантру:       — Я люблю тебя, Том. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя… Я люблю тебя — сегодня, завтра, всегда. Если бы мне было суждено прожить тысячу жизней, я бы принадлежал тебе в каждой из них. Если бы мне было суждено прожить тысячу жизней, я бы в каждой из них сделал тебя своим. Я люблю тебя…       Бывает же, когда повторишь слово миллион раз, оно теряет смысл, но сколько бы раз Гарри ни сказал Тому, что любит его, он всегда знал, о чём говорит, и каждый раз этого казалось мало.       В какой-то момент они переместились на кровать — Гарри сидел у Тома на коленях, обвив его ногами («Когда я говорю сесть на меня, — ворчал Том, — я хочу, чтобы ты сел на меня, как на стул, всем своим весом, а не его десятой частью!»), каждый утыкался другому в изгиб шеи, медленно вдыхая запах. Сказав так много, но всё равно недостаточно, им было спокойно молчать и позволить действиям закончить эту взаимную исповедь. Щека Гарри идеально льнула к изгибу шеи Тома, и тот время от времени целовал его в висок, одновременно поглаживая его спину, пока Гарри пальцами очерчивая его собственные рёбра, спрятанные под тонким слоем рубашки. Им обоим казалось, что они могут просидеть так хоть всю жизнь — прослеживая вены друг у друга на запястьях, считая родинки на ключицах — как дороги и звёзды мира, коим каждый из них стал для другого, ведущие их обратно домой, к любящему сердцу.       — Можно поцеловать тебя? — чуть отстранившись, чтобы заглянуть в беззащитное, лишённое очков лицо Гарри, спросил Том. Его взгляд то и дело падал на губы.       Он не хотел умолять, но теперь, явив их, ему никак было не скрыть своё желание, свою ноющую потребность в любви, неловкое рвение и нежность того, кто никогда прежде не испытывал ничего подобного и был вынужден импровизировать. Том не хотел умолять, но — о боже… о боже, пожалуйста, пожалуйста, люби меня, люби меня!       — Да, пожалуйста, — мечтательно вздохнул Гарри, из-под опущенных ресниц наблюдая, как тот берёт его за подбородок и снова сокращает разделяющие их дюймы.       Поцелуй не был ни подарен, ни украден — поцелуй был разделён, и он был даже слаще, чем их первый, будто через него Гарри пытался дотянуться до всех глубинных и тёмных его частей, посеять в его костях счастье, убить всех демонов в его голове и вдохнуть кислород в его хрупкие лёгкие. Я буду любить тебя вечно, обещал он, я буду любить тебя всегда, так позволь мне, позволь мне…       Спустя столько времени, когда Том голодал и жаждал, теперь, когда любовь и ласка были наконец-то ему дарованы, он едва ли мог вынести восхитительную яркость и неистовство их вкуса. Каждый укус переполнял его до крайности — он даже не успел расправить скатерть, не успел подготовиться… Губы Гарри были небесами — его поцелуи сыпались на Тома, словно звёзды. И боже, боже, как же хорошо он целовался! Так хорошо, что Тому хотелось выбить всё дерьмо из того, кто его этому научил.       — Я никогда не прощу себя за то, что ждал так долго, — немного печально улыбнулся Гарри, кончиками пальцев проведя по его предплечью, и прикосновение показалось Тому таким же интимным, как и поцелуи.       Он был согласен. Спрятав лицо в изгибе его шеи, Том целовал плечо Гарри, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание от того, как сильно его любит.       — Том, — стонал и хныкал Гарри ему в ухо, хмуря брови и ёрзая. — О, Том…       Том больше ни во что не верил, кроме того, как он держал его имя на своих губах, туго обворачивал его вокруг своего языка и хранил в тепле и безопасности. Если когда-то Том и задавался вопросом, зачем появился на этот свет, то теперь он знал ответ. Он был рождён для Гарри.       — Ты — всё, о чём я когда-либо мечтал, — снова целуя Гарри, в перерывах выдыхал он. — Я любил тебя всю жизнь…       Что не совсем так, запоздало думал Том, потому что его жизнь началась лишь тогда, когда он встретил Гарри.       Влюбиться в лучшего друга было ужасающе поначалу — и даже в середине, и даже под конец, но Том продолжал целовать и теряться в его тяжёлом дыхании, тихих стонах и сбивчивых хриплых «я люблю тебя», и неожиданно страх растаял под натиском чистого счастья, и ничего «неправильного» в этом не было — как он вообще мог когда-то так мыслить?       Глядя друг на друга, они вспоминали, с чего всё начиналось.       Том вспоминал, как кожа горела в тех местах, где Гарри его касался, но ожоги не проявлялись. Как плавились вены под подушечками его пальцев. Как было трудно дышать из-за пепла в лёгких. Как он задыхался изо дня в день. Как невозможно было смотреть на него, потому что он сиял ярче солнца, но ещё невозможнее было отвести от него взгляд, и потому Тому не оставалось ничего иного, кроме как добровольно ослепнуть.       Гарри вспоминал, как его слух всегда был настроен на голос Тома, как он мог вычленить его в сотне других голосов. Его голосом рассказывались лучшие в мире истории, его голос заставлял весь остальной мир звучать непримечательно. Гарри вспоминал его тёмные глаза с золотистыми крапинками, в которых всегда отражалась лучшая версия его самого — та, которую видел Том.       Они вспоминали, как знали друг друга в каждой из тысяч жизней, прожитых ими за миллионы лет существования этого мира, и как находили друг друга в каждой из них, и как любили друг друга, пока смерти не становилось угодно их разлучить — и даже после, и даже вопреки.       — Когда ты понял? — спросил Гарри, когда они лежали в обнимку. Было что-то сводящее с ума в том, как ощущались их переплетённые тела — словно два кусочка пазла, идеально подходящие друг другу.       — Когда начал звать тебя «кариад»,— уткнувшись в его вихрастый затылок, признался Том.       — Та бедная лошадь произвела на тебя настолько неизгладимое впечатление? — фыркнул он.       Том хмыкнул.       — Я немного тебе солгал, — наконец, сказал он. — «Кариад» это не «хорошая лошадь». «Кариад» значит «любовь».       Завозившись, Гарри развернулся в его объятиях, глядя на него большими удивлёнными глазами.       — Всё это время… — неверяще прошептал он, вспоминая все разы, когда Том называл его этим ласковым прозвищем.       Тот кивнул.       — Я любил тебя с самого детства, — прошептал он, подаваясь вперёд и утыкаясь носом Гарри в шею. — Глубоко внутри я всегда это знал, но смирение далось мне сложно.       — Что… — Гарри сглотнул, боясь услышать ответ, но в душе уже его зная. — Что ты имеешь в виду?       — Знай, в этом нет ни капли твоей вины… Я мечтал о тебе каждый день и каждую ночь корил себя за крамольные мысли, но всё равно продолжал о тебе мечтать, не в силах что-либо с собой сделать. Это всё Он, — Том невесело рассмеялся. — Бог милостив, говорят, но он почти убил меня любовью к тебе.       Гарри почувствовал, как из горла рвётся вой. По его щеке скатилась слеза.       — Ты обещал мне, — сдавленно напомнил он.       — Я помню, — большим пальцем Том утёр влажную дорожку с его лица. — С тех пор я больше этого не делал.       Юркнув рукой вокруг его талии, Гарри погладил его по спине.       — Если бы мог, я бы сцеловал все твои шрамы, — прошептал он.       Сердце Гарри было сердцем мечтателя и борца за страждущих — большим и полным любви и сострадания. Сердце Тома было сердцем прагматика, размером достаточным для того, чтобы перекачивать его кровь — слишком маленьким для того необъятного чувства, что он испытывал. Сердце Тома разрывалось от переполняющей его любви.       — Ты всегда можешь попробовать, — чувствуя, как горят скулы, тихо предложил он, оставляя поцелуй на костяшках Гарри. — В любом случае, твоя очередь рассказать, когда ты понял.       Гарри смутился.       — Я думаю, это было всегда, постепенно, а потом внезапно — как снежинка, которая превращается в снежок, а тот в снежный шар, но я не замечал этого, пока осознание не накрыло лавиной. Джуд открыл мне глаза, когда бросил меня.       — Он бросил тебя? — нахмурился Том и, когда Гарри кивнул, облегчённо выдохнул: — Слава Мерлину!       Гарри коротко рассмеялся.       — Сказал, что я всегда выбираю и буду выбирать тебя, что бы ни случилось. Когда я понял, что он прав, то решил, что проклят, приговорён, обречён, потому что ты и Айслин… я думал, ты ненавидишь меня из-за того, что её исключили и вам пришлось разлучиться…       — Кариад, я уже полтора месяца не понимаю, откуда эта мысль взялась в твоей голове…       — Я пригрозил выгнать её из команды — она поэтому взбесилась…       — Она взбесилась, потому что знала, что я люблю тебя и ничего не могла с этим поделать, — резко сел Том, мысленно возвращаясь к тем кошмарным дням. — Она захотела избавиться от тебя из-за меня, Гарри, и это я никогда себе не прощу! Более того, у этой суки ещё потом хватило наглости меня шантажировать. Она пригрозила рассказать тебе правду, если я не стану играть роль безумно влюблённого в неё. И если тебе станет легче, то это я сдал её Слагхорну и Дамблдору, из-за меня они узнали, кто чуть тебя не убил!       Гарри редко кого-либо ненавидел — но когда он всё же ненавидел, он делал это смертоносно. Он вздохнул, отметая злость на Айслин прочь. Больше она ни за что не встанет между ними. Он протянул Тому мизинец.       — Поклянёмся, что больше никогда ничего не будем друг от друга скрывать, — предложил он.       Том коснулся его безымянного пальца.       — Что если я хочу этот? — спросил он.       На лице Гарри расцвела улыбка.       — Этот, любой другой — они все твои, — прижав ладонь к щеке Тома, прошептал он. — Я весь твой.       Маленький поцелуй, который Гарри оставил в уголке его губ, стремительно перерос в долгий, всепоглощающий, после которого он ещё несколько секунд не был способен открыть глаза и разогнуть пальцы на ногах.       — Никаких больше тайн, — пообещал Том, прислонившись лбом к его лбу и сцепив их мизинцы.       Глубоко в ночи они лежали на боку, лицом друг к другу. Гарри рассеянно обводил кончиками пальцев его рёбра и плечи, словно боялся, что Том куда-то исчезнет. Мёрзнущий теперь, когда спустя несколько часов камин полностью догорел, Том забрался руками под его рубашку и спрятал лицо в изгибе шеи, шёпотом оправдавшись:       — Ты тёплый…       Гарри прижался губами к его виску и, проделав то же самое, нежно огладил его спину. Это всё, чего им обоим хотелось так долго — открыть глаза и увидеть его рядом, протянуть руку и дотронуться до податливого тепла кожи, перекрестить босые ступни, не скрываясь, выдохнуть в плечо любимое имя, соприкасаться кончиками пальцев, лёжа в одной постели. Мятежно, крамольно Том думал, что единственным святым в этом мире было то, как Гарри держал его в своих объятиях.       — Ты помнишь миф об Ахилле и его пяте? — спросил он, целуя Гарри в ключицу.       — Твой любимый, — сонно, нежно протянул тот. — Конечно помню.       — На самом деле у Ахилла не было никакой физической слабости. Если что и убило его, то это была его любовь к Патроклу. Патрокл был его пятой — частью Ахилла, которая всё ещё делала его человеком, делала его целым. Гомер предельно ясно даёт понять, что роковым недостатком Ахилла стала его гордыня, но его настоящей слабостью был его возлюбленный. Любить — значит, быть уязвимым. Ахилл умер не в тот момент, когда Аполлон пронзил его своей стрелой. Он умер в тот миг, когда Гектор убил Патрокла, — Том заглянул в глаза Гарри, нервно терзающего нижнюю губу. — Если в прошлой жизни я был Ахиллом, Гарри, то ты был Патроклом, моей величайшей любовью и моей величайшей слабостью.       Взволнованно, беспокойно, Гарри коротко его поцеловал.       — Я не собираюсь умирать в ближайшем будущем, — пытаясь развеять повисшее напряжение, сказал он. — Но если бы я умер сегодня, по крайней мере, я бы умер твоим. И даже если нам двоим был бы отведён лишь этот краткий миг земной, Том, л-любовь моя, — слова были новы для его языка, но они упали на него так, будто всегда ему принадлежали, и отдали такой сладостью, что никакой райский фрукт не мог с ними сравниться, — я бы прошёл через всё это снова, лишь бы ещё хоть минуту подержать тебя в своих руках.       Его слова не сделали Тома счастливым — они разозлили его, потому что он ещё не насытился — и, подозревал, не насытится никогда, — тем, что Гарри принадлежал ему. Если кто-то решит сыграть злую шутку и отнять его у него, Том сойдёт с ума.       — Перестань думать, — погладил Гарри его по голове. — Что мне сделать, чтобы ты перестал слишком много рассуждать и слишком много волноваться?       — Без этого я не я, — криво усмехнулся Том. — В противовес этому я также слишком много чувствую и слишком сильно люблю. Но ты и впрямь можешь кое-что для меня сделать…       Гарри смотрел на него, звездноокий и податливый. Долгое время Том считал самого себя плохим человеком; никто и вообразить не мог, сколь много значило для него, что Гарри смотрел на него так и видел в нём хорошее. Том думал, что если он и грешил в жизни, то уже был наказан достойно — всё это время так сильно хотеть кого-то и наконец-то держать его в своих руках, но быть уверенным, что никогда этого не заслужишь.       — Не томи, — нетерпеливо напомнил Гарри. — Теперь каждый раз, как будешь ждать «правильного момента», вспоминай все те месяцы, когда мы могли бы быть вместе.       Том вздохнул и, прижавшись губами к его виску, зашептал, чувствуя, как от каждого его слова Гарри всё сильнее дрожит и покрывается мурашками:       — Я хочу, чтобы твоё тело прижималось к моему сердцу. Хочу, чтобы ты залез ко мне в голову и твои руки раскладывали по полочкам мои мысли, льнули к изгибам моей любви, сжимали мои надежды, ласкали мои суждения, обнимали мои желания. Я хочу, чтобы твоя душа тяжело дышала мне в ключицы, чтобы твои мысли прикусывали мою кожу, чтобы твоя любовь прижималась к моим губам, твои надежды тёрлись о мою обнажённую кожу, твои суждения были твёрдыми под моими прикосновениями, а твои желания… — Том огладил шею Гарри и прильнул в поцелуе к впадинке за его ухом. — А твои желания издавали тихие стоны, устремлённые прямиком мне в душу.       — Том… — судорожно вздохнул Гарри.       — Я хочу тебя, кариад, — прошептал он, целуя его раз, другой, третий. — Будь моим, будь моим, будь навечно моим…       Сокрушающие объятия и жадные поцелуи — несколько часов назад ни один из них и мечтать о подобном не мог, но теперь они роняли их друг другу на лица, плечи и ключицы, словно звёзды, каждая из которых — давно загаданное, но только-только сбывшееся желание, и на руинах их душ расцветали сады надежды, веры, счастья, страсти…       И любви.