Глава 69. Исцеляясь вслух
3 марта 2025 г., 00:00
He holds me in his big arms Drunk and I am seeing stars This is all I think of
(Он держит меня в своих руках, Я хмелею и вижу звёзды, Он — всё, о чём я могу думать.)
Lana Del Rey — Video Games
Чувствуя под боком тепло, Гарри с улыбкой открыл глаза, спеша увидеть любимое лицо. Пасмурный день уже заглядывал в незанавешенное окно, мелко стучала по стеклу надоедливая морось, но даже она была не в силах испортить это утро. Взглянув на спящего на соседней подушке Тома, чья рука всю ночь обвивала его вокруг пояса, Гарри ощутил, как волна за волной на него накатывают нежность, радость, счастье — и любовь, любовь, любовь. Перевернувшись на бок, он с замиранием сердца прислушался к верному и ровному дыханию Тома — тот выглядел тёплым и расслабленным, что было совсем не похоже на него, извечно даже во сне терзаемого тревогой, напряжённого как струна и всегда немножко сердитого на мир. Теперь он был безмятежен и спокоен, словно даже во сне знал, что, пока рядом, Гарри ни за что не даст его в обиду. Несмело, неловко, чувствуя, как собственное сердце заходится от волнения и трепета, Гарри протянул к лицу Тома руку и кончиками пальцев коснулся его лба, отводя назад прядь волос, невесомо очертил скулу и линию челюсти. Едва заметная улыбка коснулась губ Тома, и, Гарри готов был вечность жить этим моментом, и он готов был поклясться, в то мгновение он влюбился в него ещё больше, каждый прожитый миг, с каждым вдохом и выдохом он любил его всё сильнее, хотя казалось, сильнее уже некуда. Том открыл глаза спустя минуту, сонный и разнеженный, и — о Мерлин, сердце Гарри пропустило удар. — Я люблю тебя, — поспешил прошептать он, потому что ему хотелось, чтобы эти слова были первым, что будет слышать Том каждое утро отныне, потому что ему хотелось, чтобы тот знал об этом и ни на секунду не смел забывать. И — о Мерлин, Мерлин, Мерлин, как же Том улыбнулся, а потом выдохнул с облегчением, словно всё это время опасливо задерживал дыхание. — Я боялся, что это был лишь сон, — глядя Гарри в глаза, признался он. Взяв его ладонь в свою, Том притянул её к губам и оставил лёгкий, непорочный поцелуй на кончиках его пальцев. — Не пойми меня неправильно, это был бы самый лучший сон, но если бы всё это оказалось неправдой, я бы умер… — Нет, нет, — почти испуганно замотал головой Гарри, придвигаясь ближе, сокращая и без того крошечное расстояние, что их разделяло. Огладив щёку Тома, он зашептал: — Это всё по-настоящему, это всё взаправду… — Поцелуй меня, — хрипло попросил Том, и золотые крапинки в его глазах вспыхнули тысячами солнц, утопленных в меду. Глаз красивее Гарри в жизни не видел, человека красивее он не встречал. В его объятиях, окружённый всей этой красотой, он ощущал себя сердцем бури. Том нервно прикусил губу, смущённый пристальным вниманием. — Пожалуйста?.. Затаив дыхание, как заворожённый, Гарри приподнялся на локте. Том потянулся за ним следом, словно они были связаны — и они были, они были, боже, боже, они были, — и положил ладонь ему на талию, вцепившись в ткань и без того мятой рубашки. Пальцы Гарри мягко легли ему на затылок, и он немножко влюбился ещё сильнее, осознав, как идеально они туда вписались. Склонившись, наконец, он прикоснулся к губам Тома в мягком поцелуе, чувствуя, как даже такой невинный жест заставляет того плавиться под его касаниями. — Нет, нет, пока нет… — лихорадочно зашептал Том, когда Гарри, тяжело дыша, прервал поцелуй, и снова притянул его ближе, заставив лечь на себя. Язык Тома настойчиво скользнул по его губам, и Гарри, застонав, приоткрыл их, пуская его себе в рот, и вскоре бесхитростный поцелуй, который он начал, перерос в нечто всепоглощающее, заставившее его от макушки до пят покрыться мурашками. Голова у него, словно опьянённого, шла кругом. Гарри прижимался к Тому всем телом, чувствуя, как кровь бьёт в виски, а чужое сердце стучит в его грудную клетку в попытке пробить рёберные латы и поселиться там навеки — и у него получалось, боже, как же хорошо ему это удавалось!.. Очень скоро поцелуев стало недостаточно; Гарри хотелось стать Тому ближе, чем его собственные кости, хотелось вплестись в его вены. Держа его лицо в ладонях, тяжело дыша, нетерпеливо и торопливо он целовал его щёки, шею, ключицы, но этого было мало, мало, мало, и Гарри, не сдержавшись, прикусил и слегка оттянул молочную кожу на его плече. — Кариад… — задохнулся от неожиданности Том. — Скажи это ещё раз, — довольно вздохнул Гарри, чувствуя, как сводит живот от спятивших бабочек. Снова укусив Тома за плечо, он тут же лизнул оставленный след. — Кариад, кариад, кариад… — лихорадочно заговорил тот полушёпотом-полустоном, опустив руки ему на поясницу и притянув ближе. — Хороший мальчик, — довольно улыбнулся Гарри, взглянув на него из-под опущенных ресниц как раз вовремя, чтобы заметить, как округлились глаза Тома и расширились, заняв почти всю радужку, зрачки. — О, тебе понравилось это! — удивлённо поддразнил он. Склонившись к его уху, Гарри коротко поцеловал Тома во впадинку за мочкой и прошептал: — Хороший мальчик… Напряжение между ними можно было прощупать руками — и в переносном, и в физическом смысле, но Гарри не хотел торопиться и торопить события. Том заслуживал медленной любви, невинной, уверенной, неспешной; Гарри знал — в жизни тот познал не много любви и внимания, и последнее порой было грязным и подлым, и он не хотел быть чересчур настойчивым. Не сейчас — и никогда, если Том этого не захочет. А потому, снова поцеловав его в губы мягко и нежно, он примостил подбородок у Тома на груди и просто смотрел на него, чувствуя, что никогда не устанет даже от этой неприхотливой, но долгожданной близости. — Чёрт побери, твои глаза, — прохрипел Том, глядя на него из-под полуопущенных век и наматывая прядь его волос себе на палец. Он выглядел так, будто только-только осознал, что такое любовь. — Если сам дьявол когда-нибудь увидит тебя, он поцелует твои глаза и покается. Смущённый, Гарри спрятал лицо, уткнувшись ему в живот и щекой чувствуя, как от этого напряглись его мышцы. — Не смотри на меня так, — пробормотал он, чувствуя, как краснеет, но не в силах прогнать с лица эту глупую широкую улыбку. — Мне неловко, у меня от тебя бабочки в животе. Тихо рассмеявшись, Том провёл ладонью по его затылку и спине. Некоторое время они просто лежали вместе, рассеянно поглаживая друг друга, играясь с прядями волос, переплетая пальцы, находя комфорт и спокойствие в близости, убеждаясь в действительности происходящего и в заботливых объятиях наконец-то чувствуя себя дома. Время стремительно переползало за полдень, о чём намекали причудливые часы над камином. Нехотя выбравшись из постели, они неспешно сходили в общую ванную комнату, что была в коридоре, по очереди дежуря у двери, пока другой приводил себя в порядок, а на обратном пути случайно столкнулись с малахольной престарелой ведьмой, выскочившей из собственного номера, но при этом забывшей — а может, вовсе и не забывшей — одеться. Пока Гарри изо всех сил старался удержаться от истеричного смеха, Том ворчал, что ослеп, и он без стеснения взял его за руку, чтобы довести до их комнаты. Они по-прежнему были одеты во вчерашнюю одежду, прошлой ночью так и не сумев оторваться друг от друга и переодеться в пижамы, но вид у той был совершенно негодный, а на рубашке Гарри не хватало верхней пуговицы. Переодевание затянулось — заметив полосы шрамов на спине Тома, пока тот менял рубашку, Гарри ощутил, как заворочалась в животе вина, подступая желчью к глотке. Уголки его губ медленно поползли вниз. Подойдя ближе, он положил ладонь Тому на лопатку, где розовел особенно страшный шрам, и прижался щекой к его плечу. — Всё в порядке, кариад, — со вздохом развернувшись к нему лицом, поспешил заверить Том, притягивая его к себе, и — о, под телом Гарри, под подушечками его пальцев оказались мили и мили оголённой кожи. Том поцеловал его в лоб и вдохнул его запах. — Всё в порядке. Гарри потребовалось время, чтобы глаза перестало жечь, и Том приложил к этому все усилия, сжав его лицо в ладонях и осыпая то поцелуями до тех пор, пока он не начал фыркать и хихикать, словно пятилетка от щекотки. Он всё смеялся, пока они целовались, и Том, совершенно потерявшийся в пространстве и наверняка знавший лишь о существовании этого внеземного создания в своих руках, думал, что нет вкуса слаще смеха Гарри у него во рту. В конце концов, они всё-таки спустились в паб, где одновременно позавтракали, пообедали и, если судить по времени, почти поужинали пирогом с дичью и куриным супом с лапшой. Разношёрстного народу в зале была тьма-тьмущая, но на них, спрятавшихся в дальнем углу, никто не обращал внимания, как никто не обратил внимания на них и в Косой Аллее, куда они выбрались из душного бара, чтобы прогуляться. Оказавшись в самом начале мощёной булыжником улицы, Гарри без зазрения совести взял Тома за руку. Когда тот поднял взгляд с их переплетённых пальцев на его лицо, на нервно прикушенную губу и немой вопрос в приподнятых бровях, карие глаза засияли, как мёд и золото. Дождь ненадолго прекратился, и в лужах под ногами отражалась дрожащая копия Косой Аллеи. Апрельский ветер по-прежнему был беспощаден, но Гарри с Томом воспринимали это как ещё один повод теснее жаться друг к другу. Они прогуливались от магазинчика к магазинчику, заглядывали в витрины, в которых видели лишь отражение друг друга и собственных переплетённых рук, улыбались прохожим, потому что мир казался чудесным, чудесным местом, и украдкой целовались, прячась от любопытных глаз в тенях и узких закоулках между лавками. Пока Гарри, прилипнув к витрине «Всё для квиддича», рассматривал модели мётел, Том, украдкой отлучившись, подошёл к ведьме, неподалёку продававшей цветы. — Я хочу вон те, — указал он на букет белоснежных ландышей. — Сколько они стоят? — Пять сиклей, душечка, — с готовностью откликнулась та, доставая цветы из воды. — Но тебе отдам за четыре. Расплатившись и поблагодарив торговку, Том вернулся к Гарри, подкравшись к нему со спины. Коротко поцеловав его в затылок, он дождался, пока тот обернётся, и неловко протянул ему цветы. — Я… — чувствуя, как заливается краской, смущённо начал он. — Я всегда мечтал об этом — дарить тебе цветы… и вот. Глядя на него круглыми глазами, Гарри накрыл его ладони, судорожно сжимавшие переплетённые лентой стебли, своими. Он опустил взгляд на ландыши, а когда снова поднял лицо к Тому, на его губах расцвела лучистая улыбка. Он светился, словно ярчайшая звезда на небосводе; он был как солнце. И если такой мелочи как букет было достаточно, чтобы сделать Гарри счастливым, Том готов был сорвать для него хоть все цветы мира, каждый день приносить ему охапки колокольчиков, нарциссов, роз, гиацинтов и заставить его расцвести так же, как весна заставляла цвести абрикосовые деревья. На обратном пути они зашли ещё в пару лавок, где купили кулёк жареных каштанов и несколько апельсинов и получили в подарок от торговца пару крупных гранатов, потому что «больно уж вы, мальчики, бледные, возьмите-возьмите, это полезно, я вам говорю!». По возвращении в «Дырявый котёл» Гарри попросил у хозяина вазу и пару тарелок. В их комнате снова горел камин, и ландыши вписались в интерьер как никогда кстати. После всего, что случилось ночью и утром, эти стены отчего-то стали казаться родными, словно они прожили здесь не один год, будто это был их первый совместный дом. Устроившись на кровати друг напротив друга, соприкасаясь коленями и душами, они разложили свои богатства между. Потянувшись к гранату, который никогда до этого не пробовал, Том вцепился в него пальцами в попытке добраться до содержимого, но алый, словно кровь, сок брызнул из плода раньше, чем он успел его раскрыть, пятная постель, его рубашку и пальцы, проникая под ногти, браслетами оплетаясь вокруг запястий. — Дай мне, — предложил Гарри и положил гранат в глубокую тарелку, куда следом налил воды из кувшина. Завороженно Том наблюдал, как под деликатными прикосновениями его терпеливых рук гранат поддался, корка треснула и зёрна послушно посыпались на дно тарелки. Точно так же давным-давно под нежным касанием его голых рук дали трещину неприступные стены, которыми Том огородил своё гранатовое сердце; они разломились и рухнули, и всё его содержимое высыпалось в подставленные ладони Гарри. — Тётя Петуния всегда делала это так, — объяснил тот, сосредоточенно вылавливая из воды белую плёнку и пересыпая зёрна в чистую миску. — Она ненавидела беспорядок. Но я думаю, что гранаты вкусные и стоят всего этого бардака. Может быть, думал Том, его сердце тоже стоит всего этого бардака? Заметив его пристальный взгляд, Гарри ощутимо смутился. — Я много говорю? — стушевался он. — Нет, — Том замотал головой, поспешно облизнув пересохшие губы и немного сойдя с ума, когда Гарри проследил за его жестом. — Вовсе нет. — Почему ты тогда так смотришь? Хороший вопрос, про себя подумал Том, тщетно пытаясь собрать мысли в кучу. — Я рассказывал тебе об Орфее и Эвридике? — спросил он, и сам зная, что не рассказывал. Орфей был сыном Аполлона, который ещё в детстве подарил мальчику лиру и научил на ней играть. С годами Орфей научился играть с таким совершенством, что перед его прекрасными мелодиями не могли устоять ни боги, ни люди, ни звери, и однажды одна из них влюбила в него дриаду Эвридику, чьей красотой и грацией Орфей и сам был пленён. Взаимное чувство вспыхнуло между ними, и они поженились, но их счастье длилось недолго — блуждая и танцуя по лесу со своими сёстрами-нимфами, Эвридика наступила на ядовитую змею и мгновенно умерла, когда та её укусила. Орфей пел о своём горе так громко, что взволновал всё живое и неживое в мире — и люди, и боги были глубоко тронуты его несчастьем. В какой-то миг он отчаялся настолько, что решил спуститься в царство мёртвых, чтобы увидеть жену. Любой смертный умер бы, едва ступив в подземный мир, но, защищённый сопереживающими богами, Орфей переплыл Стикс, очаровал своей музыкой беспощадного Цербера и наконец предстал перед Аидом и Персефоной. — Перед большим боссом подземного царства, да? — с узнаванием закивал Гарри. — Да, перед большим боссом подземного царства, — улыбнулся Том. Орфей сыграл на лире, растопив сердце Персефоны, а тем самым и сердце Аида. Аид сказал ему, что он сможет забрать Эвридику обратно в мир живых, но при одном условии: она последует за Орфеем прочь из загробного мира, но вплоть до того, как они покинут преисподнюю, тот не должен будет оборачиваться, иначе потеряет её навсегда. Он был терпеливым человеком, Орфей, а потому посчитал, что без труда выполнит условие Аида. Обрадованный, он возблагодарил богов и, взяв за руку приведённую к нему Эвридику, повёл её обратно в мир живых. Дорога назад к свету была такая же долгая, как и путь во тьму, но она стала для Орфея большим испытанием, чем спуск в преисподнюю. Не слыша шагов Эвридики у себя за спиной, он начал опасаться, что боги одурачили его. Всего в нескольких шагах от выхода Орфей обернулся, чтобы удостовериться, что Эвридика следует за ним, но в тот же миг, как он это сделал, её тень была отброшена обратно в царство мёртвых — теперь уже навсегда. — Возможно, Эвридика запнулась и Орфей обернулся, чтобы помочь ей, — продолжал Том. — Возможно, он сам выбрался из подземного мира и, обрадованный и влюблённый, обернулся, чтобы обнять её, забыв, что может сделать это, лишь когда они оба ступят в царство живых. Возможно, он просто по ней соскучился. Неважно что. Орфей потерял Эвридику, потому что любовь к ней вынудила его обернуться, взглянуть на неё, и, Гарри… — он шумно сглотнул, чувствуя, как рвётся, рассыпаясь сотнями зёрен, его переполненное сердце. — На его месте я бы тоже оглянулся, и мы с тобой оба были бы обречены, потому что, как и Орфей, я недостаточно силён, чтобы не смотреть всё время на того, кого люблю. Порывисто подавшись вперёд, Гарри прижался к его губам в поцелуе. Не ожидавший, Том шумно выдохнул ему в рот. — Что случилось потом? — спросил Гарри, положив голову ему на плечо. — Орфей пытался снова спуститься в подземный мир, но не смог. Тогда он начал играть на лире и запел траурную песню, призывая к себе смерть, чтобы навсегда воссоединиться с Эвридикой если не в мире людей, то в мире мёртвых. В конечном счёте, призванные им же самим звери разорвали его на куски. Его голова, впрочем, осталась цела и продолжила петь. Её нашли музы — они решили сохранить её среди людей, чтобы та пела вечно, а лиру Орфея они бросили в небо, где та превратилась в созвездие. — Это ужасно, — нахмурился Гарри. — Лишиться всего, желать смерти, но остаться прикованным к собственному единственному обрубку, который навечно удерживает тебя… даже не живым — существующим. — Музы бывают жестоки, — согласился Том, взяв его лицо в свои ладони. — Они готовы пойти на что угодно ради искусства. До сих пор запятнанные соком граната, его руки были липкими. Не отдавая себе отчёта, Том провёл большим пальцем по нижней губе Гарри. Послушно, податливо, тот приоткрыл рот и втянул его внутрь по первую фалангу. Ощутив горячее прикосновение языка и крепкую хватку зубов, Том содрогнулся всем телом. Гарри тем временем вытолкнул его палец из своего рта и, взяв Тома за запястье, поднёс его руку к своему лицу. — Что ты… — начал было Том и задохнулся от неожиданности, когда широкий язык Гарри скользнул по его запястью, где, выдавая его с потрохами, зашкаливал пульс, по его ладони и выше — между пальцев, а после по очереди втянул каждый из них в рот. — О боже… — захлебнулся воздухом Том, чувствуя, как горит всё тело. — Гарри… — Хороший мальчик, — хрипло произнёс тот, оторвавшись от его мизинца с влажным звуком. — Тебе правда стоит попробовать этот гранат. Он сладкий. Том едва ли мог думать о каком-то там гранате. Их рты столкнулись, словно попавшие в аварию автомобили, словно наконец-то встретившиеся бомба и земля — неминуемо и отчаянно-яростно. Губы Гарри под его губами были как вино — дурманящее алое безумие, нежная сладкая агония, и несколько раз Том не смог удержаться от того, чтобы их прикусить в бессильном приступе любовной агрессии, и Гарри улыбался, поощряя его, и издавал эти тихие звуки, полузадушенные стоны и вздохи, от которых Том окончательно терял над собой власть — плоть в его брюках всё больше давала о себе знать, и в какой-то момент ему даже показалось, что она, а не разум, начинала им руководить. — Постой, Гарри, подожди… — совсем немного отстранившись, сбивчиво зашептал Том. — Подожди… мне нужна минутка… — Да, — в тон ему согласился Гарри, погладив его по лопатке. — Да, конечно. Всё как ты захочешь, любовь моя. Всё как ты захочешь… Сердце Тома пропустило удар. Шумно сглотнув, он прислонился лбом ко лбу Гарри. Любовь моя, назвал его тот. Как ты захочешь, сказал он. О, но что если Тому хотелось сплести их тела так тесно, переплести все их кости, мышцы и ткани так плотно, что создалось бы нечто новое, единое? Что если ему хотелось обнимать его так долго, что его запах впитался бы в кожу Гарри, а тот — в его собственную? Что если ему хотелось всего его, без остатка, без преград, без условностей? Как назло, под закрытыми веками вспыхнуло воспоминание о той ночи, когда он подглядел за Гарри в их общей спальне, и его плоть ещё болезненнее упёрлась в молнию брюк. — Хочешь… — предложил Гарри, лизнув пересохшие губы, и Том ощутил, как к горлу подкатывает животный стон. — Хочешь потанцевать? — Да, — прохрипел он, дёргано кивнув. — Да, кариад, хочу. Потёршись своим носом о его, Гарри слез с кровати и протянул Тому руку. Приняв её, тот потянулся за ним следом, прижимая к себе, обнимая за спину, утыкаясь в изгиб шеи и вдыхая его запах. Лаванда и мёд, дикая вишня и кислые абрикосы, солнце в летнюю жару и вечерний ветер. Том всё ещё ощущал жгучее желание, клубком свернувшееся в самом низу живота, но, покачиваясь под музыку их сердец, он был уверен, что сможет стерпеть эту маленькую неприятность — особенно когда Гарри нежно поглаживал его затылок, кольцами наматывая на пальцы локоны его волос. — Я хочу, чтобы ты знал, — тихо сказал Гарри ему на ухо. — Несмотря на то, что происходит сейчас или произойдёт в будущем, несмотря на то, кто мы друг другу теперь, ты по-прежнему, как и был, остаёшься моим самым лучшим на свете другом, и я ни за что не дам тебя в обиду. Даже себе. Обещаю. — Гарри, что… — чуть отстранившись, чтобы заглянуть ему в лицо, нахмурился Том. — Ничего, я просто… ты в безопасности со мной, Том. Я клянусь. — Я знаю, — всё ещё недоумевая, кивнул он. — Хорошо, — ладонь Гарри легла ему на щёку. — Это хорошо. А теперь, пожалуйста, сдержи своё вчерашнее обещание. — Какое из? — То, в котором ты говорил что-то обо мне под тобой, моих руках и ногах вокруг тебя и моём рте, открытом для твоих поцелуев. — О, — шумно сглотнув, выдохнул Том. — Это… — Оно самое. Обнимая друг друга, они лежали в темноте, дыша в унисон, деля на двоих эту глубокую и сокровенную интимность. Как и обещал, Том прижимал Гарри к себе, поглаживал по спине и обвитым вокруг него ногам, даже не отдавая себе в этом отчёта, беспамятно целовал в висок, в лоб, в закрытые глаза, гадая, это ли чувствуют верующие, наконец-то встретившие бога — благоговение, трепет, сладость? Так ли чувствуют себя продавшие душу дьяволу и получившие желаемое — грех, стоящий пережитой за него боли? В изгибах его тела Том находил для себя новую, свою собственную религию, которую он наконец-то мог исповедовать без капли ненависти к себе и к высшему. Рот Гарри был алтарной чашей, из которой он пил без устали; любовь, обильно плескавшаяся в ней, наполняла его с каждым глотком, лилась из уголков его губ вниз по лицу и шее, стремясь к сердцу Тома — к сердцу Тома, которое было настолько полно Гарри, что он едва ли мог и дальше звать его своим. — Когда Айслин бросила мне вызов — поцеловать самого красивого человека в той комнате, — тихо говорил он, исцеляясь вслух, потому что почти умер в молчании. — Это был ты, кариад, я хотел поцеловать тебя. Я всегда хочу только тебя. Каким же трусом я был, что решил довольствоваться кем-то другим, когда моё сердце принадлежало тебе? — Том, — вздохнул Гарри, и имя в его устах прозвучало так, словно только им и принадлежало. — Это неважно. Для меня ты первый. И я не имею в виду мой первый поцелуй… И Том ненавидел это больше всего. — …или мои первые отношения, или моё первое «ты мне нравишься». Но ты моё первое «я люблю тебя». Ты моё первое «я бы умер за тебя». Ты моё первое «я хочу завести с тобой общий дом». Ты моё первое «ты и есть мой дом» и… и всё это было задолго до того, как я это понял, задолго до Джуда. Всё это было почти в тот самый момент, когда я тебя встретил. Ладно, может… может, чуть позже. Я не могу удержаться от того, чтобы вообразить каждую часть нашей будущей жизни, каждый возможный сценарий. Хороший, плохой, счастливый, грустный, болезненный, красивый — потому что ты не просто тот, с кем я хочу завести совместный дом, но и тот, с кем я хочу убирать беспорядок от внезапно прорвавшейся трубы. Ты не только тот, с кем я хочу танцевать вечером в нашей гостиной, но и тот, с кем я могу горевать, тот, кто будет рядом в самый ужасный день моей жизни. Ты не только тот, кто будет со мной, когда за окном солнце и птички поют, но и тот, кто, твёрдо стоя по колено в грязи, без дождевика и резиновых сапог, лицом к лицу встретит со мной шторм. Том, ты тот, к кому я буду спешить домой, в чьи объятия буду падать каждый вечер — вот что важно. И я… я надеюсь, что тоже буду всем этим для тебя. — Гарри… — прохрипел Том, и имя на его языке прозвучало как молитва, полная благоговения. Он не находил слов. Мир перед глазами опасно плыл. Он зажмурился. — Чёрт побери, — поспешил пошутить над собой он, — всё такое размытое. Для тебя мир всегда такой, когда ты без очков? — Да, — улыбнулся Гарри. — Да, есть такое. Всё размытое, но сейчас, даже без очков, я вижу мир так чётко, как никогда. — О… — выдох Тома застрял где-то на полпути наружу. Ему казалось, он знает, что Гарри намеревается сказать, но он всё ещё боялся слишком сильно надеяться. — Вот как? — Ты мой мир, Том, любовь моя, — качнул головой тот, и его губы запечатали обещание поцелуем, медленным и сладким. Ночью, прижимая Гарри к себе, Том прошептал ему в макушку свой последний секрет, последний страх. — Когда ты упал, — говорил он почти сам с собой, — я чуть было не умер на том поле. Я не смогу пережить, если с тобой что-то случится. Порой я даже думаю о том, чтобы отыскать для тебя бессмертие. — Я не хочу бессмертия, — фыркнул Гарри, согрев дыханием и лёгким поцелуем на кончиках пальцев его вечно холодные руки, которые держал в своих. Невольно ему вспомнились философский камень и отчаянно желавший заполучить его Волдеморт. — Лучше одна жизнь с тобой, чем миллион без. — Как насчёт миллиона со мной? — приподнявшись на локте, заглянул ему в лицо Том. — Даже не думай, что какая-то там смерть может разлучить нас, — сказал Гарри, виртуозно избегая ответа на его вопрос. — Я ни перед чем не сдамся так просто. Я буду сражаться за тебя до последнего, с ядом на губах и кровью под ногтями, и если это не сработает, тогда уже мы с тобой подумаем, как быть дальше. — И откуда ты взял столько пафосных слов, — удивился Том, в поисках тепла прижавшись к нему ещё плотнее и забравшись ладонями под пижамную рубашку. — От тебя, разумеется, — фыркнул тот. Том вздохнул и поцеловал его в плечо. — Может, однажды мы поженимся… — пробормотал он, чувствуя, как до сих пор краснеет от таких смелых мыслей, ещё и произнесённых вслух. — И может, у нас будут дети. Если они будут похожи на меня, они будут поэтами. А если… если они будут похожи на тебя, они станут поэмами. Сердце Гарри заполошно застучало в его ладони. — Это… — сглотнул он, — звучит как план. Хороший план. Расплывшись в счастливой улыбке, Том спрятал лицо в изгибе его шеи.
