Руины в цвету

It’s just anatomy, you’re only half of me Still, you don’t know me at all You’ve been my missing piece, so why aren’t you missing me? Guess I meant less than I thought It’s just anatomy Hate that you’re half of me

(Это просто анатомия, ты всего лишь половина меня, Но всё равно меня совсем не знаешь. Ты был моей недостающей частью, так почему ты не скучаешь по мне? Наверное, я значил для тебя меньше, чем думал. Это просто анатомия, Я ненавижу, что ты — половина меня.)

      

kenzie — anatomy

      Четыре дня Том и Гарри провели в своём номере в «Дырявом котле», лишь изредка выходя пообедать или прогуляться по Косой Аллее. Они много целовались, обнимались, держали друг друга в руках, до сих пор не до конца веря, что всё по-настоящему, но каждое утро исправно просыпались бок о бок, сплетясь ногами и уткнувшись друг другу то в ключицы, то в плечо. Это было всем, чего Том так долго хотел: вплотную притянуть Гарри к себе, уткнуться лбом в изгиб его шеи, запустить руки в его непослушные волосы, взять в ладони его лицо, сплести их пальцы — последнее… последнее порой казалось даже интимнее, чем поцелуи, — любить его, любить его, любить его. Всё было как во снах и грёзах наяву, коих Том имел немало — только, наконец-то, это больше не были лишь сны и грёзы.       Они представляли свою совместную жизнь после окончания Хогвартса. Гарри по-прежнему собирался стать целителем, Том по-прежнему хотел быть всем и сразу. У них будет небольшой дом, знали они, правда где — пока не решили, но Гарри отчаянно хотел вернуться в Уэльс, и Том… о, Том готов был исполнить любой его каприз. Окна их спальни будут выходить на бескрайние луга и сады, а вдалеке будет виднеться сизый силуэт гор. Каждое утро они будут просыпаться пораньше, всегда в объятиях друг друга, под кипой одеял (потому что Том вечно мёрз), чтобы провести время наедине перед работой, и каждое утро будут опаздывать, потому что этого времени всегда будет недостаточно. Гарри будет готовить и постоянно случайно бить на счастье посуду, Том будет мешаться у него под ногами в тщетных потугах помочь или бесконечных попытках увлечь его поцелуем и развлечь историей. Они будут читать вместе, танцевать вместе, гулять вместе — всё вместе, всегда.       Никогда в своей жизни Том не ощущал себя таким любимым, таким залюбленным. Гарри касался его нежно, Гарри касался его требовательно и властно — и каждый раз его тело покрывалось мурашками. Гарри прижимал его к себе так бережно и долго, что в конечном итоге Тому начинало казаться, будто они стали пахнуть друг другом. Гарри прикусывал его за щёку, Гарри языком прослеживал ярёмную вену на его шее, ловя губами дикое биение его сердца, Гарри ногами обвивал его бёдра — и Тому казалось, он горит. И, боже, Том без бахвальства всегда считал себя умным человеком, но Гарри всегда целовал его до крайней стадии безмозглости.       На третий день в «Дырявом котле» Том попался в ловушку. Он настоял на том, чтобы Гарри вернулся к лечебной физкультуре, которую ему прописала мадам Блэйни, несмотря на то, как трудно было выпустить его из своих объятий. Впрочем, наблюдать за тем, как он выполняет все эти упражнения, оказалось намного труднее, а скрыть возбуждение намного, намного сложнее, потому что Гарри был грёбаным произведением искусства, которое Тому нестерпимо хотелось пригвоздить к стене.       В какой-то момент Том с удивлением осознал, что, за исключением этой части с поцелуями и признаниями в любви, между ними мало что изменилось. Они по-прежнему были лучшими друзьями, по-прежнему вместе смеялись и делились секретами, по-прежнему шуточно боролись друг с другом и спорили из-за мелочей вроде того, кто на этот раз спустится в паб за ужином — каждый хотел сделать это для другого. Том и не знал, как отчаянно нуждался в этих нескольких днях покоя в объятиях Гарри. Он был измучен, устал и потрёпан — и да, всё это он сделал с собой сам, — но каким-то чудом Гарри удалось исцелить его, подлатать, собрать воедино. Том вдыхал любовь и выдыхал её же, не в силах поверить, что вся она раньше была злостью. Наверняка, Гарри и впрямь был прирождённым целителем, потому что спустя эти несколько дней Том наконец-то стал готов столкнуться с миром лицом к лицу.       Апрель по-прежнему баловал ливнями и грозами, но, несмотря на пасмурную погоду, жизнь Тома озаряло и согревало его личное солнце. Субботним днём маггловский Лондон гудел от ажиотажа. Разодетые лондонцы спешили на Пасхальное бдение в призывно зазывающий переливом колоколов собор Святого Павла, нетерпеливо сигналили автомобили, гремели трамваи и пытались втиснуться между теми и другими неловкие толстопузые двухэтажные автобусы. По случаю торжества город принарядился — витрины магазинов украсились веточками цветущего кизила и свечами, пекарни до сих пор распродавали булочки с крестом, оставшиеся с Великой пятницы, в кондитерских собирались целые очереди за шоколадными кроликами и карамельными леденцами. На примостившийся между книжных лавок заброшенный магазин, каким магглам представлялся «Дырявый котёл», никто не обращал внимания — как и на стоявших возле него юношей.       Воспользоваться таинственным автобусом под названием «Ночной рыцарь» им посоветовал Альфард — на нём, по его же словам, он не раз сбегал из дома в маггловский мир к дяде Мариусу. Автобус мог доставить кого угодно в любую точку мира, а всё, что от них требовалось, утверждал Блэк — лишь взмахнуть палочкой. Как только они это сделали — как только Том это сделал, потому что, пойди что-то не по плану, он, по крайней мере, ещё не был под надзором Министерства, — издалека послышался визг клаксона, на который никто из магглов даже не обернулся, а через минуту огромная пара колёс втиснулась на тротуар, откуда Том с Гарри успели отскочить лишь за мгновение до неминуемой гибели.       Запрокинув голову, они не без доли изумления уставились на вырвиглазно-фиолетовый трёхэтажный автобус, свалившийся на них чуть ли не из воздуха. Золотая надпись на его боку утверждала, что это и был тот самый «Ночной рыцарь», и… Том не был удивлён — это кричащее металлическое страшилище, рыгающее выхлопными газами, было как раз во вкусе Блэка.       — Добро пожаловать в «Ночной рыцарь» — автобус для ведьм и волшебников, попавших в трудное положение! — отрепетированно-громогласно объявил выскочивший из разъехавшихся дверей кондуктор в фиолетовой же ливрее. — Взмахните палочкой и входите в салон: мы домчим вас куда угодно! Меня зовут Амброзиус Перри, и сегодня я буду вашим кондуктором!       Амброзиус Перри, который собирался сегодня быть их кондуктором, был едва ли старше их — Тому показалось, пару-тройку лет назад он даже видел его лицо в толпе хогвартских студентов.       — Поосторожнее нельзя было? — проворчал он, бросив гневный взгляд на заехавшие на тротуар колёса.       Амброзиус пожал плечами.       — Вы автобус вызывали? — спросил он уже не так пафосно и протяжно, словно жевал резинку.       — Нам до Йоркшира.       — Одиннадцать сиклей с каждого. За тринадцать сиклей получите кружку горячего шоколада, за пятнадцать — грелку и в придачу зубную щётку любого цвета, а за восемнадцать…       — Нам только проезд, — оборвал его Том, протянув заранее заготовленные монеты.       — Забирайтесь на борт, — скрупулёзно их пересчитав, махнул рукой Амброзиус.       Том не знал, чего ожидал от волшебного автобуса, который свалился на них из ниоткуда, но внутри тот почти не отличался от маггловских — те же сидения, те же металлические поручни, та же лестница на второй и третий этажи, разве что стены были обиты деревянными панелями.       — Ваши места, — ткнул Амброзиус на пару сидений, примостившихся прямо за водительским креслом. — Это наш водитель, Эрни Прэнг. Эй, Эрни, скажи привет!       Пара совиных глаз взглянула на мальчишек через зеркало заднего вида, но тут же устремилась обратно на дорогу. Не успели Том и Гарри сесть, как двери автобуса с шипением и лязгом закрылись, и тот дёрнулся с места так резко, что сила инерции протаранила их через половину салона. В последний момент перед предчувствуемым падением Том успел одной рукой вцепиться в поручень, а другой — в Гарри, останавливая их обоих. С горем пополам вернувшись на свои места, Том бросил гневный взгляд на Амброзиуса. Того это нисколько не тронуло.       Помимо них в салоне оказалось ещё несколько пассажиров — один старичок, что неудивительно, отчаянно цеплялся за пластиковый пакет, а на кончике его загнутого уса красовались частички рвоты. «Ночной рыцарь» взял такой разгон, что городской пейзаж за окном превратился в размытые серые полосы, при взгляде на которые Тома и самого замутило.       — Тот почтовый ящик только что сам отскочил в сторону, я клянусь! — обернувшись к нему, шёпотом воскликнул удивлённый Гарри. — Том, ты весь зелёный! Тебе плохо?       — Меня сейчас вырвет, — с трудом выдавил он, откидывая голову на подголовник кресла и прикрывая глаза.       — Ох, любовь моя, — прошептал Гарри, беря его ладонь в свою и прижимая её к губам в коротком поцелуе. — Дыши глубже. Я за всем послежу.       Он рассказывал обо всём, что видел: о сменяющих друг друга пригородах и ещё не порабощённых цивилизацией пастбищах, что они вдруг аппарировали целым автобусом, что ему казалось, будто они вот-вот попадут в аварию, но «Ночной Рыцарь» словно сжался десятикратно и протиснулся между двух начищенных до блеска «Роверов» — Гарри даже зачитал приветственную табличку, прикрепленную над водительским сидением.

«НОЧНОЙ РЫЦАРЬ»

ДОСТАВИМ КУДА УГОДНО, ПОКУДА ОНО НА ЗЕМЛЕ

Стоимость проезда актуальна с Луны в Водолее по Луну в Деве

Отсюда дотуда — Дешёвый билет — 11 сиклей

Отсюда дотуда — Серебряный билет — 13 сиклей *плюс кружка горячего шоколада

Отсюда дотуда — Золотой билет — 15 сиклей *плюс грелка и зубная щётка любого цвета (в наличии зелёная, фиолетовая, красная и тёмно-коричневая)

Отсюда дотуда — Бриллиантовый билет — 18 сиклей *плюс кружка горячего шоколада, грелка, зубная щётка любого цвета (в наличии зелёная, фиолетовая, красная и тёмно-коричневая) и выпуск «Ежедневного пророка»

Проезд свыше двух питомцев стоит дополнительные 2 сикля.

Спасибо, что выбрали нас для своего путешествия!

Наслаждайтесь поездкой!

      Последнее звучало как издёвка.       — Что, правда доставляете куда угодно? — с любопытством спросил Гарри подошедшего Амброзиуса, рассеянно играясь с руками Тома.       — Покуда оно на земле, — кивнул тот, проходя дальше по салону.       — Он только что расплескал на ту старушку с пряжей горячий шоколад, — подождав, пока кондуктор отойдёт на достаточное расстояние, фыркнул Гарри Тому в ухо, обдав его шею волной горячего дыхания.       Водитель вдруг резко ударил по тормозам, из-за чего Том чуть было не вылетел в проход (судя по звукам, он был не единственный такой), и громко крикнул:       — Англси!       Пока Амброзиус помогал старичку с пластиковым пакетом рвоты спуститься со ступенек вместе со всем его немалым багажом, Том осмелился перевести дыхание и открыть глаза.       — Порядок? — спросил Гарри, погладив его по щеке.       Том кивнул, хотя совсем не чувствовал никакого порядка — тошнило его не только от «Ночного рыцаря», но и от близящейся неизвестности. Тревога от того, что вскоре он наконец-то узнает правду об отце, которого искал годами, шкалила и заставляла его трястись изнутри.       — Всё будет хорошо, — сказал Гарри, словно видел его насквозь. Впрочем, он и видел.       Том взглянул на него, попытавшись улыбнуться, но вышло не очень. Его взгляд машинально упал ниже, на губы Гарри. Казалось, они не целовались уже целую вечность, хотя прошло, должно быть, не больше двадцати минут. Он удерживался от поцелуя отчаянно и прилежно, но в конце концов с треском провалился и, пока никто не видел, подался вперёд, накрывая губы Гарри своими в невинном жесте. Когда автобус снова тронулся с места, Том устроился на сидении боком, обвил Гарри руками, притягивая его ближе, и уткнулся лбом ему в плечо, медленно вдыхая запах лаванды.       — Куда именно вам в Йоркшире? — спросил вновь подошедший Амброзиус.       — Литтл-Хэнглтон, — ответил Гарри в тот миг, когда водитель Эрни с силой сдавил визговатый клаксон.       Дорога заняла ещё минут двадцать, на протяжении каждой из которых Том боролся одновременно с гравитацией и тошнотой. Когда, вновь вдавив в пол тормоза, Эрни крикнул, что они прибыли, счастливый донельзя Том поспешил вывалиться из «Ночного рыцаря», жадно глотая прохладный воздух.       — Спасибо, — услышал он за спиной, как поблагодарил водителя и кондуктора Гарри.       — Обращайтесь! — махнул рукой Амброзиус, и в следующий миг его и автобуса уже и след простыл.       С ужасом Том вдруг понял, что им ещё предстоит обратная дорога до «Дырявого котла».       — Ты отлично справился, — подойдя к нему и погладив по спине, похвалил его Гарри.       — С тем, чтобы не облевать весь салон? — мрачно фыркнул Том, ощущая на корне языка привкус желчи.       Гарри рассмеялся и взял его за локоть.       — Идём.       «Ночной рыцарь» высадил их на развилке деревенской дороги, грязной после затяжных дождей, но сейчас в Йоркшире, в отличие от Лондона, было на удивление ясно и солнечно — над головой раскидывалось яркое васильковое небо, зеленели сызнова одичавшие кущи живой изгороди. Из зарослей ежевики выглядывал двурукий деревянный указатель — один его конец указывал за их спины и утверждал, что пятью милями на север располагался Грейт-Хэнглтон, второй направлял на юг, где в миле от них в конце изогнутой тропинки примостился Литтл-Хэнглтон.       Узкая дорога круто спускалась вниз, а потому уже сверху, с холма, можно было рассмотреть вырисовывавшиеся очертания деревни у его подножия. В центре белела своими стенами небольшая церковь, на отшибе виднелись точки надгробий и крестов —старое кладбище, обитателей которого в какой-то момент истории стало больше, чем жителей самого поселения. Над долиной, где примостилась деревня, на соседнем холме, возвышался красивый особняк, окружённый садами и высоким частоколом — должно быть, там жил кто-то важный, потому что на фоне всех остальных домов этот манил Тома, словно маяк — заплутавший в океане корабль.       Сельские улицы были многолюдны и шумны — как и в Лондоне, в этой маленький деревне жители принарядились по случаю Пасхи и спешили на службу: женщины беседовали соседками, дети в застиранной одежде несли в церковь украшенные цветами корзинки с разрисованными яйцами, немногие мужчины — кто немощный, кто увечный — хранили молчание и курили. Всё это так сильно напомнило Тому о детстве в Вуле — ещё когда Гарри не появился в его жизни, — о воскресных службах в церкви Святой Анны, о холщовой приютской форме… Он почувствовал тёплое прикосновение к ладони, и в следующий миг Гарри крепко переплёл их пальцы.       — Может, следует у кого-нибудь спросить? — предложил он, взглянув на Тома с вопросом во взгляде. — В таких маленьких деревнях все обычно друг друга знают.       Тот дёрнул плечом. Миновав крошечный обшарпанный паб с весьма непривлекательным названием «Висельник», они остановились у одного из жилых домов, где мальчишка лет семи нетерпеливо ждал у приоткрытой двери мать с сестрой.       — Привет! — махнул ему Гарри, привлекая внимание. — Ты не знаешь, где живёт Морфин Гонт?       Глаза парнишки округлились до размеров галлеона и, не сказав ни слова, он юркнул в дом, яростно захлопнув за собой дверь. Изумлённо поглядев ему вслед, Гарри озадаченно хмыкнул.       Они предприняли ещё несколько попыток узнать у местных жителей хоть что-нибудь о Морфине Гонте, но дети испуганно ойкали и убегали от их вопросов, старухи крестились и бормотали себе под нос молитвы, матери уносили прочь младенцев — всё это продолжалось до тех пор, пока один мужчина с вмятиной в черепе всё же не дослушал их вопрос до конца. Хотя, сдавалось Тому, больше всего ему хотелось лишь спокойно докурить свою самокрутку.       — На что вам этот оборванец Гонт? — сплюнул он сгусток жёлтой слюны себе и им под ноги. В голосе мужчины слышалось презрение, но в его глазах читался страх.       — Так вы знаете, где он живёт? — мрачно поторопил Том.       Взгляд мужчины лениво обвёл его и Гарри с головы до ног, задержавшись на их переплетённых руках слишком уж надолго. Почувствовав, как ослабли пальцы Гарри, Том с вызовом вскинул голову и сильнее сжал его ладонь, напружинившись, словно хищник перед прыжком. Если эта маггловская деревенщина посмеет что-то вякнуть в их сторону — что это запрещено или против закона божьего, — честное слово, он не сможет удержаться и преступит закон не только божий, попутно размозжив выродку лицо.       — Вам туда, — наконец, махнул мужик в сторону холма с красивым поместьем. Дыхание Тома самую малость сбилось. — Перед самым спуском в долину есть скрытый за кустарниками жимолости поворот вправо, тропинка выведет вас прямиком к хижине Гонта.       Том постарался скрыть мгновенное разочарование, волну которого вызвали последние слова, но сомневался, что у него это хорошо вышло. Нехотя поблагодарив мужчину, он потянул Гарри в указанном направлении.       Как и обещал маггл, тропинка на холм почти у самого подножия вильнула вправо, но рассмотреть это её ответвление можно было, только если знать что ищешь — до того заросшей и нетоптаной оно было, что казалось, будто здесь никто не ходил уже целую вечность. Продравшись сквозь полуголые ветки буйных кустарников, они выбрались на каменистую и ухабистую колею, петлявшую по направлению к участку тёмных горбатых деревьев. Тому не понравилось предчувствие, вдруг поселившееся в груди.       Несмотря на ясный день, роща впереди отбрасывала глубокие холодные тени, и до самого последнего момента ни один из них не замечал притаившееся в них строение. Это была кривобокая покосившаяся конструкция — хижина, как и назвал её мужчина в деревне, чьи стены были так густо покрыты мхом, а потолок настолько облысел от осыпавшейся черепицы, что Том искренне начал сомневаться, что тут кто-то мог жить.       — Это змея? — прошептал Гарри, дёрнув его за руку.       Том повёл бровью, заметив то, что привлекло его внимание. К двери хижины и впрямь была приколочена мёртвая змея. Судя по тому, что труп был свежий, ещё недавно она ползала живее всех живых, а это значило…       Игнорируя мёртвую змею, Том достал волшебную палочку и громко постучал в дверь. Скрипнув, та отворилась сама собой. Выдох застрял у него в горле — от неожиданности и от вони, что подула ему в лицо от возникшего сквозняка. Пригнув голову, чтобы пролезть в низкий покосившийся проём, Том шагнул внутрь, машинально доставая мгновенно загоревшийся от прикосновения ведьмин свет и осматривая помещение. Плечо Гарри, вставшего с ним бок о бок, придавало уверенности.       Хижина, тёмная даже днём, освещённая лишь его камнем и толикой солнечного света, чудом проникавшего через затянутые грязью и копотью окна, была самым жалким и мерзким жилищем, которое Тому когда-либо доводилось видеть: потолок плотно покрывала многолетняя паутина, пол — слои и слои сажи и жира. Комната, в которой они оказались, по всей видимости, одновременно служила кухней и гостиной — на столе грудилась грязная засохшая посуда и плесневелая, гниющая еда, в кресле у безжизненного камина горбилась вонючая, заросшая бородой и волосами фигура. На мгновение Том подумал было, что человек — от человека, впрочем, там мало что осталось, — был мёртв, как вдруг тот резко открыл глаза. Их взгляды на мгновение скрестились, и, по-звериному зарычав, человек в кресле вскинул обе руки — правую с волшебной палочкой и левую с ножом.       В следующий миг случилось сразу многое: вцепившись Тому в локоть, Гарри вскинул свою палочку, целясь в мужчину, который, шатаясь, поднялся с кресла, распинав не одну дюжину стоявших вокруг пустых бутылок.       — ТЫ! — взревел он, в пьяном бреду бросившись на Тома с палочкой и ножом. — ТЫ!..       На удивление, ничто внутри Тома не дрогнуло — ни от страха, ни от боли.       — Стой, — спокойно велел он, перейдя на парселтанг.       Мужчину занесло, и он врезался в стол, с которого, разбиваясь о пол, посыпались плесневелые керамические горшки и тарелки. Дикими глазами он впился в лицо Тома. Несколько долгих мгновений они разглядывали друг друга с опаской и осторожностью. Человек перед Томом больше походил на обезьяну, причём не из симпатичных — густая спутанная поросль скрывала большую часть его лица, но было видно, что скривившийся от ярости рот не обременял весь набор зубов; длинные колтуны были так плотно покрыты грязью, что не представлялось ни единой возможности узнать, какого цвета были его волосы от рождения; маленькие злые глаза глядели в разные стороны. Весь его облик выглядел бы смешно в лучших традициях английской комедии, если бы человек не казался бешеным.       — Ты говоришь на нём? — наконец, прошипел тот.       Гарри, по-прежнему не опустивший палочку, непроизвольно потянул Тома за рукав, будто готовился в любой момент силой вытаскивать его из этой богом забытой лачуги.       — Да, я говорю на нём, — согласился Том, проходя вглубь хижины и позволяя наконец-то двери захлопнуться за собой. — Ты — Морфин?       — Конечно я Морфин, стало быть? — ответил тот с вопросительными нотками в собственном голосе.       Тому вдруг вспомнилась старая слизеринская примета, которую ему давным-давно рассказал ещё Лестрейндж — мол, каждый раз, как рождается новый наследник Слизерина, боги подбрасывают монету: с одной её стороны величие, с другой — безумие. Не требовалось и второго взгляда, чтобы понять, какой стороной упала монета, когда на свет явился Морфин Гонт.       — Я думал, ты тот маггл, — отодвинув от лица волосы, чтобы лучше видеть, прошептал Морфин. На его пальце блеснуло то, что Том точно не ожидал увидеть ни здесь, ни на нём в особенности — золотое кольцо с чёрным камнем. — Ты выглядишь, как тот маггл.       — Какой маггл? — резко спросил Том, чувствуя, как всё внутри него поджимается.       — Да тот самый, которого облюбовала моя сестрица! Маггл, который живёт в том большом доме на холме! — ядовито прошипел Морфин и сплюнул на пол между ними. — Ты выглядишь совсем как он. Как Риддл. Но он сейчас постарел, нет ли? Старше, чем ты, если так подумать…       Земля ушла у Тома из-под ног. Он оглянулся назад, словно вновь мог увидеть красивый особняк на холме, но встретил лишь захлопнувшуюся за ним дверь хижины. Гарри встревоженно поймал его взгляд. Ты в порядке, немо спрашивал он, Том, ты в порядке?       — Он вернулся, знаешь ли, — продолжал бормотать Морфин себе под нос, держась за столешницу и покачиваясь то ли спьяну, то ли от помешательства.       — Кто вернулся? — хрипло потребовал Том, до боли сжимая ведьмин свет и рукоять палочки.       Не услышав его вопрос, Морфин продолжал, словно в трансе:       — Он бросил её — и поделом этой девке, выскочившей замуж за грязь! — он снова сплюнул на пол. — Обокрала нас, подумай только, прежде чем сбежать! Где медальон, а? Где медальон Слизерина?!       Том молчал, пытаясь сложить в голове кусочки пазла, но те не вписывались в картину, которую он строил годами. Говоря сам с собой, Морфин снова начинал впадать в ярость.       — Обесчестила нас, мелкая потаскуха! — вновь начал размахивать он ножом и палочкой. — Нагуляла тебя — явился сюда, этакий, вопросы задаёт обо всём, э? Всё кончилось, нет ли?.. Всё кончилось…       Морфин отвернулся и, пошатываясь и запинаясь, двинулся обратно к своему креслу. Том лишь моргал ему вслед. Ошеломлённый, почувствовал пустоту под боком он слишком поздно — Гарри уже потянулся за Морфином, шагая вглубь лачуги.       — О ком вы говорите? — потребовал тот.       Упав в кресло, Морфин прищурился.       — А ты кто такой? — ткнул он ножом в его сторону.       Тома словно встряхнуло. Выступив вперёд и загородив Гарри собой, он прошипел, занеся над Морфином ведьмин огонь:       — Не смей даже смотреть на него!       — Он тоже на нём говорит, говорит же? — сказал Морфин, но тут же будто засомневался в том, что услышал.       — Расскажи всё, что тебе известно, — велел Том, проигнорировав его интерес к Гарри и пригрозив Морфину камнем. — О нём и о ней.       О нём и о ней. Он не знал, как их зовут, но называть их отцом и матерью язык не поворачивался.       — Чёй-то ты? — презрительно фыркнул Морфин, взглянув на ведьмин огонь в его руке. — Сквиб, как мамаша? Или грязный маггл, как папаша? Используй палочку, ты, тупой сучий щенок! Или она у тебя для красоты?!       — Я велел тебе говорить! — задетый колкими словами Морфина, разъярился Том, воткнув волшебную палочку ему под подбородок.       — Том, нет!.. — воскликнул Гарри, вцепившись ему в плечо. — Тебя исключат из школы! Он того не стоит! Давай уйдём!       Морфин загоготал.       — Она назвала тебя Томом? — хрипло выдавил он, отфыркиваясь от слюны. — Безголовая потаскуха назвала тебя в честь папаши-маггла! Какой позор, какое бесчестье для последнего отпрыска самого Салазара Слизерина!..       — Говори, — прошипел Том, чувствуя, как сдавливает горло от обиды и несправедливости, и сильнее втиснул палочку Морфину в горло.       — Мою сестрицу — твою мамашу, стало быть — Меропой звали, — покладисто начал тот. Не по доброте душевной, нет. С каждым словом Морфин садистски прокручивал уже воткнутый Тому в сердце нож. — Дура, влюбилась по уши в богатого красавчика-маггла, который на лошади здесь вечно от безделья ездил, да хватило же ума любовным напитком его опоить — тьфу! — Морфин снова плюнул на пол. — Лет шестнадцать ей было, что ли, иль семнадцать. Зелье-то сработало как надо, не совсем эта паршивая девка, стало быть, безнадёжной сквибкой была — сбежал Том Риддл на её поводке…       Имя резануло Тому слух, что было странно, ведь он слышал его каждый божий день своей жизни.       — …и от богатеньких родителей, и от симпатичной невесты. Женила она его на себе да почти сразу же, видать, брюхатой стала… Уж не знаю, где она не досмотрела, но сбежал маггл из-под её чар, вернулся в отчий дом, плачась о том, что его околдовали да бес попутал, и думать о ней забыл. И о тебе, стало быть, тоже.       Чувствуя, как подкрадывается паническая атака, Том глубоко, сипло дышал.       — А что Марволо? — спросил он. — Она назвала меня Марволо…       — Э? — осклабился Морфин, удивившись. — Марволо мёртв уже как…       Подсчёт ему явно не удался.       — Я знаю, — нетерпеливо прошипел Том, чувствуя, как выступившая на лбу испарина собирается каплями и скатывается по вискам. — Почему он ей не помог? Почему Марволо не помог мне? Я его внук!       — После того, как эта дрянь обесчестила его дом и обворовала его? — зарычал Морфин. — После того, как принесла в подоле маггловское отродье? Да отец размозжил бы тебе голову кочергой! Где медальон Слизерина, а?       — Понятия не имею ни о каком медальоне! — в тон ему осклабился Том.       — Он передавался в нашей семье из поколения в поколение, но стоило доверить его этой тупоголовой дуре, как она либо потеряла его, либо продала за корку хлеба, либо — уж надеюсь, так оно и есть — унесла с собой в могилу! — Морфин сунул ему под нос кулак с зажатым в нём ножом. — Вот! Смотри! Хотя бы это у меня есть!       Он показывал Тому массивное золотое кольцо с крупным чёрным камнем.       — Единственное, что осталось у меня от отца! Видишь этот знак? Это печать Певереллов — древнейшего магического рода! О да, наша родословная идёт от стольких благородных кровей…       Столько благородных кровей смешались в Морфине — самом жалком существе, когда-либо виденном Томом. В его голове снова зазвучали слова Лестрейнджа. Каждый раз, как рождается новый наследник Слизерина, боги подбрасывают монету: с одной её стороны величие, с другой — безумие. Конечно, Том предпочитал считать, что его боги наградили величием, но глядя теперь на Морфина, зная историю своей матери и Марволо, он с горечью осознавал, что каждый раз, как рождается новый наследник Слизерина, в небо летит монета с одинаковыми сторонами.       Почти в забытьи Морфин продолжал поливать грязью Тома, его мать и отца, причитая об утерянном медальоне Слизерина. Том стоял потерянный и опустошённый, как выпотрошенная, лишённая синтепона игрушка.       — Том, пойдём, — потянул его за руку Гарри. — Мы узнали всё, что нужно. Пойдём, пойдём, не слушай его больше…       Послушный, словно собачка на поводке, он последовал за Гарри прочь из хижины. Снаружи ясный день и яркое солнце неожиданно ослепили, но это была сущая мелочь по сравнению с крупной дрожью, которая начала колотить его с головы до ног.       — Эй, эй, посмотри на меня, — развернув его к себе, Гарри сжал в ладонях его лицо. — Смотри на меня, любовь моя, всё будет хорошо. Этот… человек… — слово далось ему с трудом, с запинкой. — Он тебе никто. Все его слова — пустой звук. Он безумец — кому ты собрался поверить? Слышишь меня? Мы с тобой ещё не закончили. Или закончили. Как захочешь. Если хочешь, мы вернёмся в Лондон, и я помогу тебе забыть обо всём этом. Если хочешь, мы пойдём в тот большой дом на холме и разузнаем всю правду, да?       Наконец сфокусировав взгляд на Гарри, Том кивнул — раз, другой. Спустя мгновение он начал дышать ровнее и, нетвёрдо шагнув вперёд, уронил голову ему на плечо. Надёжные руки тут же подхватили его под мышки, уверенно провели по спине.       — Я люблю тебя, — горячо зашептал Гарри ему в висок. — Я люблю тебя, Том. Всё будет хорошо, всё будет хорошо…       Он был его здравым смыслом, думал Том, он был его душевным равновесием. Если бы не Гарри, он уже давно кубарем катился бы по склону безумия.       — Идём отсюда, — мягко отстранившись, Гарри поцеловал его в лоб. — Идём отсюда, и пока мы выбираемся из этого отвратительного места, ты скажешь мне, чего хочешь.       Держа Тома за руку, он вёл его прочь от лачуги Гонта, и когда они наконец-то вновь пробрались сквозь заросли жимолости, Том устремил взгляд вверх, на красивый особняк.       — Мне нужно знать всю правду, — судорожно вздохнув, твёрдо решил он. — Я хочу спросить, почему он бросил меня. Спросить, он вообще… знал обо мне?       — Ладно, — кивнул Гарри.       — Как я выгляжу? — нервно спросил Том, оправив мантию.       Гарри отвёл волосы с его лба. Коснулся его щеки.       — Ты выглядишь замечательно, — поспешил заверить он Тома. — Красивее любого, кого я когда-либо встречал.       Несмотря на тяжесть, его изведённое сердце сладко свело от услышанного. Он благодарно сжал пальцы Гарри.       Поместье Риддлов — двухэтажный особняк c внушительных размеров прилегающей территорией — смотрело на Литтл-Хэнглтон свысока. Это был красивый, ухоженный дом с подобием башенок и затейливой лепниной над дверью в виде вооружённых мечами ангелов. Окружая поместье, словно охраняя его, по периметру была высажена высокая живая изгородь, в палисадниках уже вовсю цвели сиреневые крокусы и белоснежные тюльпаны.       — Я думал, ангелы должны быть добряками с пушистыми крыльями и всё такое, — попытался пошутить и тем самым развеять его напряжение Гарри, нервно созерцая дверь.       — Тебе следует прочесть Библию, — вздохнул Том. — Ангелы — воины Божьи.       Он постучал. Он постучал, потому что, несмотря ни на что, он был хорошо воспитан. Потому что он сам воспитал себя хорошо. Долгое время никто не открывал. Гарри приложил ухо к двери и, взглянув на Тома, пожал плечами. Они постучали ещё раз.       — Никого нет дома, — послышался голос за их спинами.       Подпрыгнув от неожиданности, мальчики обернулись. Перед ними стоял мужчина — с одинаковой вероятностью ему могло быть и двадцать лет, и сорок. Судя по трости и ноге, которую тот неловко волочил за собой, он недавно вернулся из армии — это было видно и по лицу тоже: на лице, в глазах война всегда оставляла самый неизгладимый след. Мужчина был грязен, но не как Морфин Гонт. Он был грязен, как садовник, только что закончивший свою работу с клумбой. Маленькая лопатка и секатор у него за поясом подтверждали догадку Тома.       — Вы не подскажете, где можно найти мистера Риддла? — настороженно спросил он, ожидая получить ответ, что никакого мистера Риддла здесь не живёт.       — Хозяина или преподобного? — спросил садовник, а потом, словно опомнившись, сказал, не дожидаясь ответа: — Все ушли на службу в церковь. Завтра Воскресение Христово.       — Точно, — кивнул Том. — Спасибо.       Вцепившись Гарри в плечо, он торопливо повёл их обоих прочь. Возле этого дома ему было не по себе.       — Передать кому-нибудь, что вы заходили? — догнал их в спины голос садовника.       — Нет, нет! — махнул Том, не оборачиваясь.       С холма обратно в деревню они практически бежали, пару раз чуть было не поскользнувшись на влажной траве и не покатившись вниз кубарем.       — Том, я не могу так быстро! — запыхавшись, говорил Гарри, которого он практически тащил за руку. — Подожди, подожди… у меня голова кругом идёт.       Том резко затормозил и остановился, как вкопанный. Обернувшись, он встревоженно заглянул Гарри в лицо. Тот был бледным, почти зелёным.       — Голова болит? — нахмурился он, приподняв его голову за подбородок.       — Нормально, просто дай минутку, — отмахнулся Гарри, растянув губы в быстрой улыбке.       — Ладно, — Том кивнул и прикоснулся губами к его виску. — Лучше?       — Намного.       Несколько минут они простояли молча: Гарри — прикрыв глаза и вцепившись в мантию Тома, Том — пальцами выводя умиротворяющие круги у него на затылке. Смеркалось. Том знал, что Пасхальное бдение начиналось с заходом солнца, а это значило, им стоит поспешить. Однако если Гарри дурно себя чувствовал…       — Я в порядке, — заверил его тот, когда Том высказал свои опасения. — Идём.       Бдение уже началось, когда они пробрались в небольшую церквушку, где собрались, казалось, все жители Литтл-Хэнглтона.       — О Боже, — протяжно и мелодично читал молитву преподобный. — Через Сына Своего Ты даровал Своему народу яркость Своего света. Освяти этот новый огонь и даруй нам в этот пасхальный праздник так гореть небесными желаниями, чтобы с чистыми помыслами мы могли достичь праздника вечного света через Иисуса Христа, Господа нашего. Аминь.       Стараясь не привлекать внимания, Том и Гарри поспешно примостились на пустующей скамье в самом конце зала. Певчий, юный мальчик в церемонных одеяниях, под пристальным вниманием прихода, зажёг пасхальную свечу от священного огня, трижды пропев:       — Свет Христов!       И люди трижды отвечали:       — Слава Господу!       Стоя возле свечи, явно волнуясь, мальчик запел праздничный гимн.       — Боже, Том… — вдруг прошептал Гарри.       — Что? — обернулся к нему тот.       — Посмотри на преподобного…       Преподобный следил за певчим мальчиком чуть ли не с отцовской гордостью. Он сам был молодым мужчиной на закате своих тридцати или рассвете сорока, высоким и статным. Прямой нос и высокие скулы, выраженная линия рта, тёмные глаза и тёмные волосы, слегка вьющиеся кольцами на кончиках. Тому казалось, он смотрел в кривое зеркало, которое старило его на двадцать лет. Его руки яростно затряслись. Не отдавая самому себе отчёта, он поднялся со скамьи, чувствуя, как Гарри вцепился ему в рукав. Это тут же привлекло внимание священника, следившего за всем приходом. Когда в тусклом свете вечера преподобный Риддл разглядел в незнакомом юноше собственные черты, его лицо лишилось жизни. Несмотря на это, едва певчий замолк, тот продолжил молитву:       — Господь всемогущий, Ты поместил на небесах знак Твоего соглашения со всем живым. Даруй нам, спасённым водой и Духом, спокойно принести Тебе нашу жертву благодарения через Иисуса Христа, Господа нашего…       Бдение длилось два часа — и всё это время Том стоял там, как идиот, слушая проповедь своего отца, воспевавшего почести своему богу и его любовь к собственному сыну. После того первого и единственного раза преподобный Риддл так ни разу на него и не взглянул. Том чувствовал себя преданным.       — Иисус умер за наши грехи, но и воскрес, — этими словами заканчивал службу преподобный. — Он и одесную Бога, Он и ходатайствует за нас, но это не значит, что с нас самих снимается ответственность за наши деяния! Каждому даровано выбирать свой путь и бороться с искушением! Дьявол существует — и это отнюдь не маленький красный человечек с рогами и хвостом. Он может быть привлекателен, потому что он — падший ангел, некогда бывший любимым избранником Господа, которого Отец наш считал красивым ещё за час до того, как тот пал…       Люди подходили к нему, к его отцу. Разговаривали с ним, просили благословения, показывали своих детей. Он обмакивал пальцы в святую воду и рисовал на их лбах невидимый крест. Он улыбался им. Он держал их за руки. На Тома он так ни разу и не взглянул. Тома, как якорь, держал за руки только Гарри.       Было уже поздно, когда весь приход разошёлся по домам, и в сумятице и столпотворении преподобного и след исчез — остались лишь Том с Гарри и такой же удивлённый, как и они, певчий. Он сбежал, недоверчиво думал Том, выбегая на улицу.       — Том, подожди! — крикнул Гарри ему вслед, когда он понёсся по просёлочной дороге к холму, на котором стоял особняк.       — Он сбежал, Гарри! — со злостью крикнул Том, вцепившись в волосы. — Снова, как уже сделал это однажды!       — Том, успокойся, — взяв его лицо в ладони, Гарри мягко его встряхнул. — Мы знаем, где он живёт. И даже если он отправился не туда, рано или поздно он вернётся, а мы будем ждать его там и заставим поговорить с тобой. Ты меня слышишь? Том!       Он снова его встряхнул, и Том кивнул. Торопливо, в опустившейся на Литтл-Хэнглтон темноте, они двинулись обратно к дому Риддлов, после заката мягко освещённому парой уличных фонарей. Эти же фонари вдруг, пока они поднимались по исчезнувшей в ночи тропинке, выхватили то и дело оскальзывающуюся на траве фигуру.       — Преподобный Риддл! — крикнул Гарри ему вслед, когда слова застряли у Тома в горле. — Преподобный Риддл, стойте!       Мужчина засуетился ещё сильнее, переходя на бег.       — Чёрт бы его побрал, — пробормотал Гарри, бросившись за ним следом.       Они нагнали его уже на самых подступах к дому — словно поняв, что ему от них не отбиться, мужчина резко обернулся, выставив перед собой зажатый в обеих руках крест.       — Не подходите! — крикнул он. — Исчадия ада, не подходите!       Эти слова не должны были ранить Тома, но ранили.       — Преподобный, мы всего лишь хотим поговорить… — примирительно вскинул руки Гарри, с трудом переводя дыхание.       — Я не хотел этого! Та ведьма меня приворожила! Я не хотел этого! Я звал ночами свою Сесилию, я был в плену у чудовища, говорил я ей, Сесилия, милая, приди и спаси меня, но никто не приходил! — мужчина, преподобный, его отец, вдруг зарыдал. — Я пробыл с ней год! Я пробыл с ней год и я сбежал! Однажды ночью! Я сбежал! Я вернулся домой! Была гроза, шёл дождь! Я бежал и оскальзывался! Мою Сесилию объявили умалишённой, и я обратился к Богу! С Богом это чудовище больше меня не тронуло!       — Мистер Риддл! Мистер Риддл, успокойтесь! — увещевал его Гарри. — Мы всего лишь хотим поговорить! Посмотрите! — он махнул рукой, указывая на Тома. — Это Том, ваш сын! Он так долго вас искал, неужели вы на него даже не взглянете?       И он взглянул. Ещё недавно Том отдал бы многое, чтобы хотя бы на минуту увидеть отца, а теперь — всё, лишь бы никогда на него не смотреть. Эта ненависть в его взгляде, этот страх, застывший в таких же, как у него, глазах — они жгли, они вонзали в него нож и крутили его, и крутили, крутили.       — Дьявольское отродье! — почти взвизгнул его отец, и это было свирепо и жестоко — предательство уже и без того преданного сердца.       За его спиной дверь дома широко распахнулась, и в проёме показался широкоплечий мужчина с пышными усами. Толстопузый фонарь в его руке выхватывал из темноты ближайшие цветочные клумбы и силуэт престарелой женщины. Из-за его спины выглядывал тепло освещённый холл с богатыми коврами и начищенными до блеска подсвечниками. Пока Том жил в каменной коробке с кроватью и треногим стулом, они жили чуть ли не в замке.       — Том, сын, что стряслось? — раскатистым басом спросил хозяин дома.       — Ничего, папа! — крикнул в ответ Том Риддл-старший. — Беседую с прихожанами! Идите с мамой в дом, я скоро вернусь!       Когда дверь за старшими Риддлами закрылась, преподобный обернулся к Тому.       — Мне неважно, кто ты такой. Тебе здесь не место. Уходи.       — Я твой сын! — хрипло сказал Том. — Я искал тебя!..       — Что ж, я тебя никогда не искал!       — Ты… ты знал, что она была беременна? — не веря своим ушам, спросил он. — Ты знал, что она была беременна! И всё равно её бросил!       — Она околдовала меня! — в голосе отца звучали отголоски истерики и пережитой травмы.       — ТЫ БРОСИЛ МЕНЯ! Она умерла, успев дать мне лишь имя, и она назвала меня в честь тебя! Я рос в приюте! Меня били! Меня морили голодом! И всё это время ты жил припеваючи в красивом доме с садом и башнями?!       — Я ТЕБЯ НИКОГДА НЕ ХОТЕЛ!       Том задыхался. Его душили боль и ярость. Он чувствовал, как на каком-то примитивном, первобытном уровне перестаёт быть человеком и становится зверем, готовым выть от загнанного в лапу ядовитого шипа.       — Том, Том, Том, — заметив, что ему не удаётся вдохнуть, Гарри развернул его к себе, заполняя собой весь его мир. — Любовь моя, смотри на меня, смотри на меня, Том! Дыши, дыши! Вот так, вот так, ты молодец, — большим пальцем он огладил его бровь, когда Тому удалось сделать рваный вдох. — Здесь больше нечего делать, слышишь? Мы уходим. Давай, вдох и выдох, вдох и выдох… Не позволяй ранам превратить тебя в того, кем ты не являешься, слышишь меня? Дыши, Том. Дыши. Ты мне нужен. Я люблю тебя, я люблю тебя…       Роняя голову ему на плечо и дыша рвано, но хотя бы как-то, Том в очередной раз думал, что Гарри был его здравым смыслом, его душевным равновесием. Из-под бровей он глядел, как его отец, путаясь в ногах, трусливо пятится к дому и скрывается за захлопнувшейся дверью.       В тишине ночи оглушительно залязгали внутренние засовы.

* * *

I remember tears streaming down your face When I said “I’ll never let you go” When all those shadows almost killed your light I remember you said, “Don’t leave me here alone” But all that’s dead and gone and passed tonight Just close your eyes, the sun is going down You’ll be alright, no one can hurt you now Come morning light, you and I’ll be safe and sound Don’t you dare look out your window, darling, everything’s on fire The war outside our door keeps raging on Hold onto this lullaby even when the music’s gone

(Я помню, как слёзы текли по твоему лицу, Когда я сказал, что никогда не отпущу тебя. Когда все эти тени почти убили твой свет, Я помню, ты сказал: «Не оставляй меня здесь одного». Но сегодня ночью всё это погибло, покинуло нас, прошло. Просто закрой глаза, солнце уже заходит за горизонт. С тобой всё будет хорошо, никто не посмеет сделать тебе больно. Наступит утро — и мы с тобой будем целы и невредимы. Не смей смотреть в окно, милый, там всё в огне — Война за нашей дверью продолжает бушевать. Держись за эту колыбельную, даже когда музыка стихнет.)

Taylor Swift ft. The Civil Wars — Safe & Sound

      Обратный путь до Лондона на «Ночном рыцаре» Тома не тошнило — то ли оттого что он больше не волновался о встрече с отцом, то ли потому что, казалось, он совсем больше ничего не чувствовал. Всю дорогу Гарри держал его за руку, но не осмеливался заговаривать, будто не знал, что сказать. Том не осуждал его. Он и сам не знал. Перед глазами всё ещё стояло лицо его отца — почти его лицо, — перекошенное безумием, страхом и ненавистью, и, размышляя об этом, Том не мог не думать о том, как похожи они были: одно лицо на двоих, одно имя, кровь, что они делили, даже эта гнилая, больная набожность, чёрт бы её побрал.       «Дырявый котёл» был почти пуст в столь поздний час. Бармен — Том, Том, Том, в его жизни было слишком много этого проклятого имени! — отсалютовал им и поинтересовался, подать ли ужин, от чего они в унисон отказались и поднялись к себе в комнату. Там, как и всегда по их возвращении, уже горел камин, и кровать была заправлена чистыми простынями. Том разделся, устало, без сил пристроился на её краю. Гарри встал перед ним, между его раздвинутых ног, и притянул к груди его голову. Том позволил это ему с облегчением, с радостью. Упав в это объятие, он вцепился в Гарри, словно тонущий — в соломинку, зарылся лицом в его рубашку, чувствуя, как жжёт глаза, но не в силах пролить ни слезинки. Гарри целовал его в макушку, гладил его затылок и спину, шептал что-то успокаивающее и ободряющее, но ни одно слово не задержалось у Тома в памяти.       — Я сейчас вернусь, — пообещал Гарри, отстранившись и погладив его по щеке. — Переодевайся пока ко сну, а то, если не успеешь до моего возвращения, я буду пялиться.       Эта была милая шутка. В иной раз у него от такой в животе бы забушевали бабочки. Том натянуто улыбнулся и проследил, как за ним закрывается дверь.       Медленно поднявшись, он подошёл к зеркалу, что висело в углу. Оттуда на него смотрели сразу двое. Он прикоснулся к щеке, будто видел себя впервые. Том знал, что грязная кровь отца, которую так презирал Морфин, будет его кровью до того самого дня, пока оба они не будут гнить в земле, но то была лишь половина беды. Как он мог жить, каждый день смотрясь в зеркало и видя в отражении его лицо, глядящее на него с абсолютным презрением и разочарованностью, на которую может быть способен лишь отец?       Сорвавшись с места, Том рывком выдвинул ящик стола и, переворошив его содержимое, вытащил древние ржавые ножницы. Бегом вернувшись к зеркалу, он сжал в кулаке прядь волос и отрезал её. Если понадобится, он готов был взять даже лом, чтобы выковырять из себя обломки этого человека. Он кромсал свои волосы безжалостно, срезая их под корень, с извращённым удовольствием наблюдая, как те падают на пол и ему на плечи, до тех пор пока от них не осталось ничего, кроме отдельных неровных участков, где тупые лезвия дали слабину. Закончив, он выронил инструмент из рук — с металлическим звоном тот упал на пол, и Том следом за ним. Спрятав лицо в ладонях, он наконец-то разрыдался, чувствуя, как со слезами и криком выходит наружу всё, что он не высказал отцу в лицо.       Гарри нашёл его на том же самом месте пару минут спустя — испуганно ворвался в комнату, безумно ища его взглядом. Заметив Тома свернувшимся на полу, он подбежал к нему и, упав рядом на колени, притянул в свои объятия.       — Я не хотел выглядеть, как он, — сотрясаясь всем телом и заикаясь, почти по-звериному взвыл Том, цепляясь за его руки.       — Эй, — зашептал Гарри, целуя искромсанный ёжик его когда-то красивых волос. Это зрелище разбивало ему сердце. — Эй, эй, ты выглядишь только как ты, только как тот, кого я люблю больше жизни…       — Он мой отец, — всхлипывал Том. — Почему он не может полюбить меня? Почему он не может принять меня?       — Я не знаю, любовь моя, я не знаю, — с болью, дрожа, выдохнул Гарри. Он и сам задавался тем же вопросом. Том Риддл-старший был его отцом, но не мог даже взглянуть на своего красивого, умного, талантливого сына, так похожего на него. Не мог полюбить. Для Гарри это было дико, ведь он любил Тома инстинктивно, с того самого дня, когда они только встретились в тёмном тупике Лютного. — Он слабый человек, ограниченный…       — Если собственный отец не может меня полюбить, возможно ли меня полюбить вообще? Должно быть, это так чертовски трудно, и мне так чертовски жаль!       — Нет, нет, любовь моя, нет, — Гарри поднял его лицо, большими пальцами стерев с щёк слёзы. — Я люблю тебя, я люблю тебя — это так же легко, как дышать, я клянусь, клянусь. Я люблю тебя так невыносимо сильно…       Он коснулся носом его шеи, не осмеливаясь навязывать большее и опасаясь, что от него всё ещё дурно пахнет.       — Я тоже тебя люблю, Гарри… — прохрипел Том спустя пару минут, немного успокоившись.       — Я сказал это не для того, чтобы услышать то же самое в ответ, — Гарри заглянул ему в глаза. — Я сказал это для того, чтобы ты знал. Если и есть в мире что-то, во что я верю безоговорочно и слепо, это ты, Том.       Когда дело касалось любви, думал Том, это не всегда было о том, что ты чувствовал по отношению к другому человеку. Иногда любовь была о том, что этот человек заставлял тебя чувствовать по отношению к самому себе. Гарри заставлял Тома чувствовать себя собой, в любом виде, какой бы он ни принял. Он запускал руки ему в тело, заползал в его душу, отыскивал те места, где Том был испорчен и разрушен больше всего — и любил его там с удвоенной силой.       — Ты пахнешь зубной пастой, — уже успокоившись, принюхался Том.       — Да, — неловко заёрзал Гарри.       — Тебя снова рвало? — Том заглянул ему в лицо.       — Да, — нехотя признался он.       — Как долго? — нахмурился Том. — Как долго у тебя болит голова?       — Пару часов, — отмахнулся Гарри.       — Это с того момента на холме? — потребовал он. — Или раньше?       — Том, всё в порядке…       — Гарри, — не отдавая себе отчёта, Том слишком сильно сжал его запястья.       — Это после дома Морфина.       — Это половина чёртова дня! — ужаснулся он. Поднявшись на ноги и подтянув за собой Гарри, он усадил его на кровать. — Ты брал с собой зелье, которое тебе дала мадам Блэйни?       — Да, оно там, в чемодане.       Перерыв все вещи, Том не без труда обнаружил футляр с тремя флаконами. Вытащив из крепления один из них, он отдал его Гарри. Тот замотал головой.       — Не заставляй меня вливать это в тебя силой, — пригрозил Том.       — Ты не понимаешь! Я от него сразу усну. Я не хочу оставлять тебя одного…       Сердце Тома пропустило удар. Погладив Гарри по щеке, он сказал, стараясь звучать убедительно:       — Я уже в порядке, правда. — В уходе за Гарри, все его собственные огорчения отошли на второй план. — К тому же уже поздно, что ещё мы будем делать? Давай, кариад. Мы оба ляжем спать, и я буду обнимать тебя до самого утра, а завтра… завтра всё наладится. Завтра будет наш последний день здесь, и мы проведём его только вдвоём. Я свожу тебя на прогулку и куплю тебе мороженое с тремя вкусами, как ты любишь. Договорились?       — Да, — Гарри закивал. — Ладно.       — Я принесу тебе какой-нибудь сок, чтобы запить эту гадость, — предложил Том.       — О Мерлин, — Гарри улыбнулся, но вдруг резко зажмурился. Том знал, что это была очередная вспышка головной боли. — Ты чудо.       — Да, да, — нарочито смешливо отмахнулся он, выскальзывая в сумрак коридора.       Спустившись в паб, Том не без удивления обнаружил, что тот пуст и темен — такого на его памяти доселе не бывало.       — Эй? — позвал он. — Есть кто-нибудь?       — Ах, проклятье! — раздался такой грохот, словно бармен запнулся о гору жестяных кастрюль и те посыпались на пол. — Парень, ну-ка, можешь подсветить мне тут? Во всём районе снова свет вырубился, а у меня пока руки заняты.       Том оглянулся на лестницу.       — Мой ведьмин огонь в комнате.       — Ведьмин огонь? На что ж тебе палочка?       — Мне запрещено колдовать вне школы, — нахмурился он.       — Послушный какой, эх! — Привыкшие к темноте глаза начали различать фигуры и силуэты. Тому показалось, бармен поставил что-то на стойку, и уже в следующее мгновение в двух больших масляных фонарях загорелся свет. — По секрету только между нами, — глянув на него через весь зал, подмигнул хозяин. — В Министерстве не следят за каждым несовершеннолетним мальчонкой. Все тут, в Косой Аллее, колдуют направо и налево, потому что место волшебное, каких тут только магов толпами не шныряет. Вот там где магглов полно — там да, следят, в том же самом Оттери-Сент-Кэчпоуле, хотя и волшебники там поблизости живут. Здесь же никто тебя не засечёт, в общем — если, конечно, им не взбредёт в голову проверить твою палочку.       Не без интереса выслушав его рассказ, Том уточнил:       — Значит, именно за мной никто не следит — только за местами, где живут магглы?       — Так точно.       — Ого, — сдержанно удивился он. — Никто об этом не говорил.       — Оно и понятно, — хозяин хмыкнул и потянулся к бокалу, который срочно понадобилось отполировать. — Никому не нужно, чтобы школьники палочкой туда-сюда махали. Ты чего спустился-то? Надо что-то?       — Стакан сока, — уже погрузившись в мысли, рассеянно ответил Том.       — Яблочный подойдёт?       — Да, спасибо.       Вернувшись в комнату, Том обнаружил, что Гарри уже переоделся в пижаму и расправил постель.       — Ты долго, — обернувшись на скрип отворяемой двери, всполошился он.       — Во всём районе свет отключили, — поспешил успокоить его Том и вложил стакан в его ладонь.       — Да, я видел в окно.       — Тогда зачем переживать? — он поцеловал Гарри в лоб.       — Не знаю, оно само. Какое-то предчувствие.       — Пей зелье, сок и ложись, я расскажу тебе историю.       Послушно исполнив наказ, Гарри до подбородка укрылся одеялом, свернувшись в клубок. Забравшись на постель, Том пристроился сзади, поглаживая его по спине.       — Я люблю тебя, — устало прошептал Гарри.       — Я тоже тебя люблю, кариад. Видишь, там? — тихо сказал он, указав в незанавешенном окне на на удивление ясное небо. — Большая Медведица. Когда-то давно её звали Каллисто, она была одной из Охотниц Артемиды, но Зевс возжелал её и, приняв образ её госпожи, овладел ею. Когда Артемида увидела беременную Каллисто, она разъярилась и превратила девушку в медведицу. Вскоре медведица родила сына, но мальчика разлучили с ней сразу же при рождении, отдав на воспитание деду. Много лет спустя он возмужал и однажды во время охоты увидел собственную мать, все эти годы так и просуществовавшую в облике зверя. Он не знал, кто она, и без задней мысли собрался убить её выстрелом из лука, но Зевс, наблюдавший за сыном с Олимпа, не смог допустить смерти своей бывшей возлюбленной и становления сына матереубийцей — он поместил Каллисто на звёздное небо, и с тех пор она всегда там.       Рассказ выдался совсем коротким, но к его концу Гарри уже крепко спал, и линии на его лице наконец-то разгладились под действием зелья, прогнавшего боль. Какое-то время Том гладил его по голове, одновременно любуясь им и смотря сквозь.       Он думал. Он не мог не. Он накручивал себя и накручивал, в тишине и одиночестве снова вспоминая лицо отца и его колкие слова. Всё, чего Том хотел от него после всех этих лет — это объятие, простое примитивное объятие, но тот лишь плюнул ему в лицо и пнул под зад. Теперь, когда Том пережил детскую обиду и отрицание, у него осталась лишь злость. О, он был так зол на своего отца, что эта злоба была чуть ли не физической: Том держал её, словно она была рукоятью ножа.       Машинально, скорее по привычке, он про себя взмолился богу, прося того послать ему ангела мщения со сверкающим мечом в руке, и — может, ему лишь показалось, — бог прошептал: взгляни на свои руки. Внезапно боль, которая терзала Тома ещё час назад, превратилась в горючее, что воспламенило его кровь. Он знал, что мог превратить её ещё и в силу. В конце концов, он всегда был гораздо лучшим оружием, чем человеком.       С резкой ясностью Том вдруг понял, что ещё не закончил, ещё не договорил. Приподнявшись на локтях, он настороженно взглянул на Гарри, но благодаря зелью тот спал крепко и вряд ли собирался проснуться до утра. Склонившись, Том поцеловал его в висок и выбрался из тёплой постели.       Отец уронил его в грязь лицом. Том упал, испачкался, ссадил колени и ладони, но ничего. В конце концов, преподобный Риддл сам говорил, что дьявол — любимый сын Божий, которого Отец считал красивым за час до того, как тот пал. Он оправится, он отряхнётся, а когда он поднимется, все остальные падут пред ним ниц. В конечном итоге, кто он, если не воин бога?       — А, снова ты, — сонно промямлил кондуктор «Ночного рыцаря» Амброзиус Перри. — Новая причёска?       Том зыркнул на него так, что тот подавился зевком.       — Куда в этот раз? — шумно сглотнув, спросил Амброзиус.       — Туда же, — высыпав ему в ладонь сикли, Том забрался в салон. В столь поздний час вместо сидений тот был заставлен кроватями, и на некоторых из них и впрямь кто-то умудрялся спать. — Йоркшир, Литтл-Хэнглтон.       — В этот раз без друга? — снова попытался парнишка.       Том сел на свободную койку, не удостоив его ответом. Амброзиус пожал плечами.       — Грелку? — предложил он. — Зубную щётку? Горячий шоколад?       Завернувшись в мантию, Том прислонился лбом к стеклу, намереваясь игнорировать его до тех пор, пока тот не отстанет. Впрочем, случилось это довольно скоро. К счастью для Амброзиуса Перри. Потому что в подёргивающихся пальцах одной руки Том сжимал волшебную палочку, а другой — кусок метеоритного железа, и он не знал, как долго сможет сдерживать свою ярость, прежде чем пустит что-нибудь из этого в ход.

* * *

Ногой опрокину веру И в церковь войду вальяжно, Мой бог — некрещёный идол, Ночами ловлю мурашки. Запрячу рассудок в ножны, Бездушные смотрят криво, Мой бог ничего не может, Мой бог — некрещёный идол.

Неолизм — Бог, которого я знаю

      В лачугу Морфина Том вошёл без стука, подсвечивая себе путь ведьминым огнём. Тот дрых, пьяный вусмерть — лишь раскатистый храп рокотом разносился в воздухе. Подойдя ближе, Том поморщился от ударившей в нос вони годами немытого тела и нечистот и осторожно вытащил из его ослабевших пальцев волшебную палочку — Морфин вдруг заверещал во сне, как это часто делали совсем уж пропащие пьяницы, проклиная и костя воображаемого обидчика, но не проснулся.       Слова хозяина «Дырявого котла» не шли у Тома из головы с того самого момента, как он их услышал. В Министерстве не следят за каждым несовершеннолетним мальчонкой. Сектор борьбы с неправомерным использованием магии наблюдал лишь за потенциальными местами, где магглы могли стать свидетелями чародейства — и, к сожалению, Литтл-Хэнглтон очень кстати подходил под такое место. С другой стороны, Гонты жили здесь годами — и, несомненно, годами колдовали. Это означало, что у Тома было время, но было его, вероятно, мало. Никто тебя не засечёт — если, конечно, им не взбредёт в голову проверить твою палочку. Именно для этого он и вернулся в лачугу Морфина. Оставлять грязные следы за собой он не собирался, а его никчёмный дядька… что ж, в конце концов, Морфина уже судили за пытки магглов — вряд ли кто-нибудь удивится, если в его палочке обнаружится… что-нибудь.       Выбираясь из кустов жимолости, Том планировал направиться прямиком на холм, к дому отца, но внизу, в деревне, он вдруг заметил один-единственный источник света: витражи церкви призывно светились, маня его зайти внутрь. Дверь отворилась бесшумно, и так же бесшумно Том шагнул внутрь, вмиг окутанный тусклым золотистым светом. Не глядя, он протянул правую руку к чаше, что традиционно стояла у входа под небольшим крестом, макнул пальцы в святую воду и лениво перекрестился.       Как он и ожидал, преподобный Риддл сидел на коленях перед распятием — зажмурив глаза, сложив руки, смиренно сгорбив плечи, тот лихорадочно шептал молитвы, слова которых сплетались в единый неразборчивый хаос из истерики и ужаса.       — Плачешься своему богу, как будто не он послал меня тебе, — неторопливо подходя к нему сзади, спокойно, почти дружелюбно заметил Том.       Его отец вздрогнул и подпрыгнул от испуга, оборачиваясь. Увидев Тома, он вновь шлёпнулся на колени.       — Как ты?.. Что… — заозиравшись, словно загнанный в угол зверь, залепетал он.       — Лишь однажды волку требуется удача, чтобы тебя найти, — шагая ближе и ближе, пожал плечами Том. — После этого он всегда точно знает, где ты.       — Это дом Господень! — взвизгнул преподобный.       — Господь гневается, — рыкнул Том и выудил из кармана палочку Морфина. — Ты знаешь, что это?       Мужчина дёргано кивнул, его глаза — глаза Тома? Как ни глянь, они всегда глаза Тома, — наполнились ужасом.       — Ты как твоя мать…       — Я не как она. И не как ты. Я что-то третье, нечто гораздо худшее, — подойдя, наконец, к нему вплотную, Том склонился к мужчине и прошептал ему на ухо: — Ваш сын.       Преподобного затрясла крупная дрожь — Тому показалось, он услышал даже, как стучат друг о друга его зубы. Приставив кончик волшебной палочки к его шее, он велел:       — Поднимись и отведи меня домой, отец.       Слово отдало гнилью на его языке.       Путь до особняка занял дольше, чем мог бы, из-за преподобного, который вечно оскальзывался, пару раз даже упал, но ни на мгновение не перестал молиться.       — Меня морили голодом за то, что я был не такой, как другие дети, — рассказывал ему Том, идя чуть позади и держа его под прицелом волшебной палочки. — Другие дети ненавидели меня по той же самой причине. Сначала они задирали меня, и мне рано пришлось отвадить их от этой дурной привычки. Иногда некоторых забирали, усыновляли. Других детей. Тех, что были посимпатичнее. Но никогда меня, несмотря на то что это твоё лицо, которым ты так щедро меня одарил, не из дурных, да? Впрочем, оно принесло мне больше вреда, чем пользы. Когда те ублюдки пытались… пытались… — слово застревало в горле, потому что Том не хотел признаваться в этом прежде всего самому себе, но он должен был ткнуть отца лицом в эту грязь, должен был показать, что тот сделал с ним, бросив. — Пытались изнасиловать меня! И всё-таки, всё сложилось так, как должно было. Ты оказался таким разочарованием… воспитай ты меня, я бы, наверное, ни за что не взглянул на Гарри — даже, возможно, никогда его не встретил. Нет. Нет. Забудь это имя. Ты не заслуживаешь даже слышать его… Открывай! — велел он, когда они подошли к дому.       Трясущимися руками мужчина вытащил ключ. Вставить его в замочную скважину у него получилось лишь с третьей попытки. Оказавшись в просторном холле и затворив за собой дверь, Том огляделся. Их встретил просторный холл, устланный роскошными коврами. В сводчатые окна, расположенные по обе стороны от передней двери, за ними подглядывали звёзды. В золочёных подсвечниках даже глубокой ночью горели свечи — Тома Риддла-старшего явно ждали домой.       — Слишком шикарно для преподобного, — холодно заметил Том. — Что же насчёт «не собирайте себе богатств на земле», м-м?       — Это дом м-моих р-родителей, — слабым голосом возразил отец.       — Большой красивый дом, родители — ты уже богаче меня, — он кивнул в сторону лестницы. — Позови их. Спокойно. Ну же.       Мужчина прочистил горло, и Том, вдавив ему в шею кончик палочки, посчитал, что не лишним будет напомнить ещё раз, кто хозяин ситуации:       — Без глупостей.       — М-матушка? — крикнул тот. — Матушка! Отец!       Несколько долгих минут царила тишина, пока, наконец, Том не услышал на лестнице шаги и недовольное сонное ворчание.       — В чём дело, Том, милый? — позвал взволнованный женский голос ещё с верхних ступенек.       — Она зовёт тебя «милый»? — одновременно насмешливо и завистливо фыркнул Том в ухо отцу. — Меня звали ублюдком. Сколько тебе вообще лет?       — Т-тридцать с-семь…       — Том! Кто этот человек? — ахнула женщина, наконец, спустившись в холл и заметив за спиной у сына незнакомца. Ринувшись обратно к лестнице, она заверещала: — Томас, Томас!       — Да иду я, Мэри, иду! — раздался в ответ грубый неприветливый голос, и на свет вышел мужчина, которого Том видел несколькими часами ранее в дверном проёме, что теперь маячил у него за спиной. — Что тут…       Томас, тускло подумал Том. Это была чёртова насмешка — его имя, принадлежавшее до него его отцу-магглу, а до него — его отцу-магглу… сколько их таких ещё было? Как долго продолжался этот мерзкий порочный круг?       — Матушка, это… — начал было его отец, но Том его перебил.       — Доброй ночи, — сказал он, потому что его хорошо воспитали. Потому что он сам хорошо себя воспитал. — Прошу прощения за столь позднее вторжение, но преподобный не захотел знакомить нас раньше. Меня зовут Том Риддл. Я ваш внук.       Мгновенное замешательство — и…       — Что за бред! — взревел старый мистер Риддл.       — Том, что всё это значит?! — взвизгнула старая миссис Риддл.       — Матушка, это…       — Это щенок той бродячей потаскухи, Том?! — продолжала визжать женщина. — Ты всё-таки её обрюхатил, и теперь она со своим ублюдком вернулась, чтобы забрать у нас дом и все деньги!       — Я иду за ружьём, — решительно пророкотал старый мистер Риддл, шагая обратно к лестнице. — И вызываю констебля!       У Тома голова шла кругом. Он держал отца под прицелом палочки Морфина, но в шаге от него вопила в истерике его бабка, стеная, что он украдёт всё их состояние, а его дед тяжело поднимался наверх, намереваясь спуститься и застрелить его. Эти люди… эти нелюди… ещё не трупы, а уже воняли гнильцой. Глядя на удаляющуюся спину старого мистера Риддла, Том действовал по наитию, не до конца отдавая себе отчёта. Он сомневался, стоит ли оглушить старика или парализовать, а потому, когда с его губ сорвались слова «Авада Кедавра» и тот, грузно повалившись наземь, покатился вниз обратно по всем тем ступенькам, которые уже успел преодолеть, это стало неожиданностью и для него самого.       Громко охнув, женщина, наконец, перестала отчитывать своего взрослого, почти сорокалетнего сына за грехи, которые он совершил семнадцать лет назад, и бросилась к мужу.       — Томас!       Приложив ладонь к его рту, долгие секунды она искала что-то. Том следил за ней напряжённо. Когда миссис Риддл подняла к нему искажённое от страха лицо, он знал наверняка, что она обнаружила. Точнее, чего не обнаружила.       Дыхания.       Она открыла было рот, чтобы завизжать во всю силу лёгких, но Том оказался первее.       — Авада Кедавра! — почти выплюнул он, широкими глазами наблюдая, как та вслед за мужем заваливается на бок, бездыханная.       Внезапно в доме Риддлов повисла мёртвая тишина. Никто не визжал, не угрожал и не молился. Шагнув в сторону, Том Риддл-старший обернулся и взглянул на сына с бесконечным ужасом.       — Они вынудили меня, — прошептал Том, глядя на отца так же испуганно, как и тот смотрел на него. — Они были плохими людьми. Они были, ты это знаешь. Скажи, что ты знаешь!       — Ты ужасный человек! — ахнул тот.       — Я был ребёнком, который пытался выжить! — вдруг крикнул ему прямо в лицо Том.       Отец замотал головой лихорадочно, словно умалишённый.       — Ты был зачат во грехе и никогда от него не очистишься!       — Замолчи!       — Нет такого бога, который даровал бы тебе чистоту и принял в свою обитель!       — Замолчи!       — Паршивые дети, как ты, не заслуживают рая!..       — ЗАТКНИСЬ!       С силой толкнув его в грудь, Том, словно в замедленной съёмке, смотрел, как отец падает навзничь. Они оба тяжело дышали, повторяя друг друга, как отражение в зеркале: Том-старший — от страха и спёртого горла, Том-младший — от зачатков панической атаки. Кто из них был настоящим, а кто — лишь преломленным светом? Палочка Морфина дрожала в его пальцах, когда Том сделал шаг к отцу.       — Ты правда веришь в бога? — спросил он дрогнувшим голосом.       — Я верю, я верю, — вдруг зарыдал его отец и взмолился: — Прошу, остановись, помилуй, о боже, помилуй!..       — Я бы с радостью, — хрипло, горько усмехнулся Том. — Но проблема в том, что предрасположенность к вонзанию ножей в спину в этой семье — это, кажется, наследственное.       — Что ты хочешь? — взвыл Том Риддл-старший, пытаясь отползти назад по мере того, как Том на него наступал.       Чего же он хотел? Он хотел найти отца — он его нашёл. Он хотел, чтобы у него наконец-то появилась семья — и его семьёй стал Гарри. Он хотел справедливости… Внезапно Тому вспомнилось, что в книге про Непростительные заклинания, которую он брал в Запретной секции, говорилось, что нужно по-настоящему хотеть причинить кому-то вред, чтобы проклятия сработали. Он бросил мимолётный взгляд на неподвижные, замершие в неестественных позах тела старших Риддлов. Они определённо были мертвы.       — Я хочу, чтобы ты сказал мне, какой запах тебе сейчас мерещится, — снова взглянув на отца, спокойно ответил Том. — В детстве каждую воскресную службу, глядя на распятие, я гадал, чувствовал ли перед смертью Иисус, сын плотника, запах древесины, из которой сколотили его крест, и представилось ли ему хотя бы на секунду, что он дома.       — Eli, Eli, lama sabachthani? — запрокинув голову, тихо взмолился Том Риддл-старший. Слёзы тихо катились по его лицу.       Это снова привело Тома в ярость. Это были слова Иисуса, которые тот, распятый на кресте, прокричал перед смертью. Боже мой, Боже мой, почему Ты оставил меня?       — Почему ты оставил меня?! — крикнул Том, с удивлением осознав, что тоже рыдает. Вытерев рукавом лицо, он шмыгнул носом, совсем как ребёнок, и обличительно ткнул в отца пальцем. — Если где-то там и существует бог, то он должен просить прощения у меня, а не спасать тебя!       Замолчав, его отец закрыл глаза и обмяк, сидя на коленях.       — Я чувствую запах лаванды и мёда, — вдруг тихо сказал он. — Дикой вишни и кислых абрикосов, что растут у нас в саду. Солнце в летнюю жару и вечерний ветер…       Ошеломлённый вздох застрял у Тома в горле, но его отец продолжал:       — Так пахла Сесилия в тот де…       — Авада Кедавра!       Его тело завалилось на бок. С лица отца (его лица) на Тома смотрели собственные глаза (глаза отца). Он прерывисто вдохнул. Попятился назад, не отрывая от него взгляда. Натолкнувшись спиной на дверь, Том на ощупь отыскал ручку и, потянув её, вылетел из дома.       Холодный ночной воздух ударил его в грудь, множеством маленьких лезвий пронзив лёгкие. Том вдруг запаниковал. До сих пор было темно, хоть глаз выколи, и если верить, что ночь темнее всего перед рассветом, то времени у него оставалось не так много. Он должен был вернуться к Гарри. Нет, тут же подумал он. Он должен был вернуться в лачугу Морфина и возвратить ему палочку. Внезапно его взгляд упал на клумбу возле дома. Сиреневые крокусы и белоснежные тюльпаны. Пускай и закрывшиеся, Том, недолго думая, сорвал их все.       Во второй раз он прокрался в хижину Морфина так же, как и в первый — без стука, вот только в этот раз его ждал сюрприз.       — Снова ты!.. — завопил тот и двинулся на него, страшно шатаясь спьяну.       — Петрификус Тоталус! — крикнул Том, используя против него его же палочку.       Не успев ничего осознать, Морфин, парализованный, повалился лицом вниз. Поморщившись, Том перевернул его на спину и присел рядом. Косые глаза Морфина горели ненавистью. Он не мог просто так его оставить. Если за Морфином явятся, он выдаст его в ту же секунду. Но и убить его Том не мог, как ни хотелось — кто-то должен был взять на себя вину за все те убийства.       Вдруг Тому вспомнилось, что рассказывал Гарри о своих занятиях Окклюменцией с Дамблдором. Легилименция — способность проникать в чужой разум… легилименты способны интерпретировать увиденное в чужом сознании или навязать кому-то собственные мысли… давай, попробуй, укажи на меня палочкой и произнеси «Легилименс»…       — Легилименс!       В прошлый раз, с Гарри, он вошёл в его разум, как нож в масло. Том думал, это из-за их связи, из-за того, что они друг к другу испытывали, но с Морфином это оказалось так же просто.       Том не знал, что делать, а потому действовал по наитию: находясь в разуме Морфина, он убеждал его, что этой ночью тот вломился в дом Риддлов. Услышав звук открывшейся двери, те спустились вниз, и он убил их одного за другим — сначала старика, потом женщину и напоследок — преподобного. Тот молил его о пощаде, ползал у его ног, стоял на коленях, но его всё равно настигла та же участь, что и двух других. Морфин был горд тем, что сотворил. Он ждал этого шанса отомстить годами, и вот, наконец, ему выпала возможность. Он вернулся к себе домой и приложился к бутылке. Дальше — всё как в тумане.       — Ступефай, — тихо велел Том, прежде чем протереть рукоять палочки от собственных следов и вложить её в неподвижную ладонь оглушённого Морфина.       Пока он это делал, в свете его ведьминого огня что-то заманчиво блеснуло. Присмотревшись, Том понял, что это золотое кольцо, которое днём ранее Морфин сунул ему в лицо. Единственное, что осталось у меня от отца, говорил тот. Видишь этот знак? Это печать Певереллов — древнейшего магического рода! О да, наша родословная идёт от стольких благородных кровей… Недолго думая, Том не без труда стянул кольцо с отёкшего пальца Морфина и сунул в карман. В конце концов, до этого хряка оно принадлежало Марволо, и он, Том, носил его имя. В конце концов, он был последней надеждой этой семьи на что-нибудь большее, чем полуразрушенная лачуга и жалкое существование, а потому и наследие должен был нести он.       К его огромному облегчению, в четвёртый раз встречаться с Амброзиусом Перри судьба его не заставила — когда «Ночной рыцарь» прибыл за ним на развилку между Литтл-Хэнглтоном и Грейт-Хэнглтоном, его встретил новый кондуктор, блаженно молчаливый. Забравшись на самую дальнюю койку, Том прислонился лбом к стеклу и выудил из кармана кольцо. При близком рассмотрении он впервые заметил печать таинственных Певереллов, о которой говорил Морфин — круг и линия, вписанные в треугольник. Знак Гриндевальда, устало припомнилось ему. Или нечто схожее? Может, Тёмный Лорд тоже вёл свою родословную от древнейшего магического рода, подумал Том, но был слишком утомлён, чтобы всерьёз об этом задуматься. Он примерил кольцо, отдалённо подумав, что смог бы его как-нибудь носить. Когда события этого дня подсотрутся из памяти и Гарри не вспомнит такой детали, как побрякушка, которой хвастался Морфин Гонт. Когда Том придумает правдоподобное обоснование тому, откуда у него такое древнее и дорогое украшение.       Он вернулся в «Дырявый котёл» лишь перед самым рассветом — паб был пуст, и хозяина он, к счастью, тоже не застал. Поднявшись на второй этаж, Том остановился перед дверью их комнаты и, прислонившись к ней ухом, прислушался. Убедившись, что всё тихо, он проскользнул внутрь.       Гарри проснулся, когда Том вешал в шкаф мантию.       — Привет, — сонно, нежно, мягко пробормотал он. Любовь окрашивала его голос в нечто родное, интимное — даже банальное «привет», сорвавшееся с его языка, звучало как «иди ко мне». — Ты куда-то ходил?       Взяв со стола охапку крокусов и тюльпанов, Том подошёл к нему.       — Хотел подарить тебе цветы, — сказал он.       Гарри тяжело сел, свесив босые ноги с кровати.       — Сейчас?       — Уже почти утро, — Том пожал плечами. — Хотел, чтобы ты проснулся и они уже были здесь. Почти получилось.       Кончиками пальцев Гарри прикоснулся к закрытым бутонам. Где-то на границе сознания проскользнуло узнавание, мысль, что цветы показались ему смутно знакомыми, но он забыл об этом тут же. Он улыбнулся.       — Красивые.       Положив цветы, Том сел на пол возле его ног и уронил голову ему на колени. Ты мой бог, думал он, вдыхая его запах, ты моя вера, я смотрю на тебя снизу вверх, стоя на коленях, и я благоговею, я подчиняюсь. Гарри провёл ладонью по неровному ёршику его волос. Подняв голову, Том взял его руки в свои и по очереди прикоснулся губами к центру каждой — там, где гвозди были вбиты в ладони Христа.       — Как ты, любовь моя? — тихо спросил Гарри.       — Я в порядке, — почти не солгал он, заглянув в заволоченные дымкой глаза. — Как твоя голова?       — Лучше, — вздохнул Гарри. — Но всё ещё хочу спать.       — Тогда спи. Я буду охранять твой сон.       Забравшись в постель позади него, Том притянул Гарри к себе. Вдруг ощутив озноб, он уже по привычке пробрался руками под его пижамную рубашку, накрыл ладонью сердце и спрятал лицо в изгибе шеи. Под подушечками его пальцев Гарри был тёплым, мягким и чувственным — редкость для такого места, как этот мир, полного жестокости и насилия.       — Гарри… — тихо позвал он.       — Хм-м?       — Ты бы любил меня, если…       — Да.       Категоричность его ответа поразила Тома.       — Даже если я паду ниже некуда? — помолчав, всё же закончил он. — В грязь? В кровь?       Завозившись в кольце его рук, Гарри развернулся и погладил его по щеке.       — Я буду любить тебя одинаково и в шелках, и в грязи, потому что главное здесь «ты», а не «какой» ты.       И — о, наверное, Том не возражал и не боялся оказаться самим дьяволом, до тех пор покуда принадлежал ему.       Прислонившись лбом к его лбу, он думал, думал и думал и не мог вообразить, как пережил бы этот день без Гарри. Он был долгожданным миром после кровопролитной войны, он был спокойствием и пристанищем после затяжного разрушительного шторма, он был всем бесконечно прекрасным, что каждый раз рождается из трагедии.       Лёжа с ним в одной постели на рассвете, прижимая его к себе и слушая ровное дыхание, Том молился лишь об одном — чтобы всё сработало и чтобы завтра авроры не вытащили его из объятий Гарри. Он не жалел о совершённом, он не страшился наказания, но Том боялся разбить его сердце, а потому, решил он, если всё обойдётся, он в последний раз нарушит данное Гарри обещание больше никогда ничего от него не скрывать и унесёт правду об этой ночи с собой в могилу.