Глава 71. О воспоминаниях
17 марта 2025 г., 00:02
We fell from sky with grace And landed in her soft and warm embrace She gave her love, her gift of life So we could live with her
(Мы упали с небес с изяществом И приземлились в её мягкие и тёплые объятия. Она отдала свою любовь и дар жизни, Чтобы мы могли жить с ней.)
AURORA — Heathens
Никто за ним не пришёл — ни в пасхальное воскресенье, ни, забегая вперёд, даже через неделю. Как это и раньше случалось, когда нянечки в приюте Вула пытались остричь его насильно, волосы Тома вернулись к прежнему состоянию уже на следующее утро, не оставив ни следа — по крайней мере, видимого — в память о тех дне и ночи, а к вечеру «Хогвартс-экспресс» высадил их с Гарри на станции Хогсмида, возвращая из сказки, в которой они провели неделю и в которой были и вызовы, и злодеи, и счастливый конец, обратно в реальность. По крайней мере, Том так думал. На самом же деле сказка продолжилась самым сладким, самым тягучим в мире «долго и счастливо» — наконец-то наступила настоящая весна, в воздухе повисли будоражащие феромоны любви, и Том не мог думать ни о чём ином — даже о грядущих С.О.В.ах, — кроме Гарри. Они использовали любую подворачивающуюся возможность остаться наедине: тёмный музыкальный класс, где, сколько Том себя помнил, никто не занимался, лестницы, по которым практически никто не ходил из-за их неудобного расположения, укромные ниши за тактично покашливающими доспехами, дальние углы библиотеки, где прятались стеллажи с журналами по астрофизике и космической механике. Когда кто-то проходил слишком близко, они шугались — раскрасневшиеся и с бегающими глазами, нервно приглаживали растрёпанные волосы и усердно делали вид, что просто проходили мимо или искали нужный выпуск «Звёзды смотрят вниз». Воспоминания размываются, с удивлением осознал вдруг Том пару недель спустя, в один из первых майских дней. Прошло так мало времени, а он уже не помнил и представить себе не мог, каково это — не касаться Гарри каждую секунду, не целовать его, не говорить, что любит. Прошло ещё меньше времени, и Том едва ли помнил день и ночь той субботы, когда… Порой он доставал из чемодана кольцо Марволо и разглядывал его. Он мог делать это часами, пока Гарри с трибун наблюдал за тренировкой команды или учился Окклюменции в кабинете Дамблдора. Иногда он примерял его. Кольцо служило единственным напоминанием о том, через что Том прошёл, но воспоминания размывались в любом случае. Наверное, в этом был заложен какой-то глубокий смысл, ведь если бы они этого не делали, у людей не хватало бы духу снова и снова совершать вещи, которые рвали их на части. Говорят, время лечит, но, думалось Тому, он навсегда останется немного омрачённым многолетним отсутствием отца и его кратковременным присутствием в его жизни. Но всё было в порядке. В конце концов, он ничего не потерял, потому что у него ничего и не было. Конечно, будучи ребёнком — впрочем, за всё своё детство он едва ли хоть раз и впрямь почувствовал себя ребёнком; с самого начала он ощущал себя тем же самым человеком, которым был здесь и сейчас, — он мечтал об отцовской любви и доме, но… Ему больше не нужен был красивый особняк на вершине холма — четыре бездушные стены и крыша. У него уже был дом — улыбка, полная жизни, губы, открытые его поцелуям, глаза, что были ярче любых звёзд. И пара рук, обёрнутых вокруг него в самые тёмные минуты его жизни.* * *
Каждый день Гарри с нетерпением, со сладким щемлением в груди ожидал наступления вечера — когда Том вернётся с патрулирования коридоров или когда он сам закончит с квиддичной тренировкой и наступит только их время, эта граница между вечером и ночью, передышка между одним сумасшедшим днём и другим. Они уединялись в коридоре проклятий на восьмом этаже, на подоконнике, который делили с самого детства, когда хотели укромности и тишины. Раньше они с лёгкостью помещались там вдвоём — теперь им приходилось тесниться, но Гарри был совершенно не против. Каждый раз, когда его колени сжимали бёдра Тома или, наоборот, ноги Тома обвивали его поясницу, он немного сходил с ума. Вечерами, когда Гарри наконец-то мог держать Тома в объятиях столько, сколько пожелается, наконец-то приходил покой — взгляды, прикованные только друг к другу, распухшие от поцелуев губы, тела переплетённые так тесно, что в моменте трудно было сказать, где чьё начиналось и заканчивалось. Только луна, что подглядывала за ними, знала, как сильно влюблены они были — луна и все созвездия трагично влюблённых, что наблюдали за ними с небес, — но Гарри хотел большего, он хотел забраться на самую высокую башню и прокричать о своих чувствах на весь мир, хотел держать Тома за руку открыто, хотел целовать его в коридоре перед уроками, хотел сидеть на его коленях в общей гостиной — хотел так много, что, когда однажды утром за завтраком Айви, подозрительно прищурившись, ткнула в него вилкой и спросила: — Это что у тебя, засос? Гарри просиял и просто сказал: — Да. Ей потребовалась всего доля секунды, чтобы разгадать эту загадку. Гарри думалось, что Том, сидевший так близко к нему, что их бёдра соприкасались, не оставлял пространства для излишних спекуляций. — О Мерлин, — прошептала Айви, приложив ладонь ко рту. Её глаза быстро бегали от одного лица к другому. — О МЕРЛИН! — Это такой шок? — смущённо улыбнулся он. — Это вообще не шок, — бесцеремонно встряв в их разговор, закатил глаза Альфард. — Вы же не думаете, что за две недели никто не заметил, как вы пробираетесь друг к другу в постель каждую ночь, чтобы потискаться или чем вы там ещё… Гарри поперхнулся воздухом. — Умоляю, не договаривай это предложение, — простонал Абраксас, позеленев над своей тарелкой с кашей. — Или я вымою твой рот хлоркой. — Что?! — всплеснула руками Айви. — Вы двое всё это время знали?! — Мы не… — краснея, начал было Гарри, но замолк, решив, что было слишком много сказано и следовало конкретизировать. — Альфард, это не то… ничего такого! Том глядел на него. Обычно Гарри любил ловить его с поличным, но теперь отчего-то вспыхнул ещё сильнее. Вот же паршивец — просто сидел и позволял ему сгорать от смущения! — Как скажешь, — похабно ухмыльнувшись, фыркнул Альфард. — Мантикора тебя раздери! — прошипел Абраксас. — Можно ведь не за столом! — Да я же ничего такого не сказал! — Я по твоему голосу слышу! Пока они препирались, Айви, покусав губу, решилась спросить, глядя то на Гарри, то на Тома: — Так вы теперь… встречаетесь? — Вообще-то, нет, — Том заговорил первее, чем он успел открыть рот. — Мы не «встречаемся». Мы связаны на веки вечные, как звёзды, так что, если кого-то что-то не устраивает, пошли все к чёрту. Его лицо было серьёзным — то выражение мраморной статуи, которое оно принимало, когда Том хотел скрыть свои настоящие эмоции, — но, когда Гарри поймал его взгляд, его черты смягчились. На него он всегда смотрел иначе, чем на остальных. Взяв его за руку, Том поднёс её к губам и оставил поцелуй на его костяшках. — Я не… — застигнутая врасплох его резкостью, Айви качнула головой. — Я ничего не имею против. Вы — мои друзья, и я счастлива за вас. Правда. Том кивнул, будто они заключили какой-то важный контракт. Гарри переводил ошеломлённый взгляд с одного на другую, не веря, что всё произошло так неожиданно и просто в случайное утро случайной среды, но разговор за столом сменился так же скоро, как и начался, и в напоминание о том, как в одночасье всё изменилось, осталась лишь его ладонь в ладони Тома, без утайки притянутая тому на колени. — Ты не сердишься? — спросил Гарри у Айви ближе к вечеру, когда они вдвоём занимались домашним заданием. Том был на уроке Прорицаний — всего час они были в разлуке, и Гарри буквально зудел от нетерпения вновь увидеть его и оказаться рядом. — Из-за чего? — не поднимая головы от эссе, спросила та. — Из-за меня… и Тома. Это заставило её отвлечься. — С чего мне сердиться? — Он… ну… — Гарри смутился. — Не был особенно добр к Айслин, а она твоя сестра. Знаешь же, как говорят. Кровь гуще воды. Айви вздохнула, как мать, которой предстояло научить ребёнка прописной истине. Гарри чувствовал себя глупым. — Гарри… я никогда не питала иллюзий насчёт Айси и Тома. Мне было жаль их обоих, потому что с самого начала стало ясно, чем всё кончится. Если ты помнишь, я сразу говорила тебе, что он её не любит. И если помнишь, как только ты рассказал мне о своих чувствах к Тому, я сразу отправила тебя с ним поговорить, потому что… Гарри, то, как сильно он любит тебя, было очевидно задолго до того, как любой из вас это осознал. — Правда? — нервно хмыкнул он, снова краснея. — Правда, — закатив глаза, спокойно согласилась Айви, хотя её взгляд и кричал на него большими буквами «не тупи!». — И кроме того, — она взяла его лицо в свои руки, и под её чересчур взрослым и мудрым взглядом Гарри ощутил себя идиотским сэндвичем. — Знаешь, как ещё говорят? Кровь альянса гуще вод утробы. Айси моя сестра, от этого никуда не деться. Но ты — мой лучший друг, я выбрала тебя и я буду выбирать тебя каждый раз, пока твоё сердце остаётся верным — а оно будет таким всегда, уж в этом я не сомневаюсь. К тому же, ты тоже моя кровь. Забыл? Гарри так расчувствовался, что в глазах подозрительно помутнело. — Я счастлива за тебя, — заметив это, мягко встряхнула его Айви. — И за Тома. Вы заслуживаете столько любви, что я лично буду драться с каждым, кто рискнёт её у вас отобрать. Впрочем, — хмыкнула она, — сдаётся мне, Том расправится с любой угрозой раньше, чем кто-либо успеет о ней узнать. Он от тебя теперь ни на шаг, ты же это понимаешь? Гарри тихо рассмеялся и часто заморгал, прогоняя сентиментальность. — Да… да, и я так счастлив, Айви… Она взлохматила его волосы. — Расскажи мне, как всё случилось. Я уверена, когда вы уезжали, воздух между вами ещё искрился от напряжения и невысказанных слов! Домашнее задание было полностью забыто. Подтянув колени к груди, Гарри положил на них подбородок и мечтательно вздохнул, не удержавшись от улыбки. — Это было в тот вечер, когда мы приехали в Лондон. Лило как из ведра…* * *
Нарисовав сердце на уголке пергамента, Том зашептал Гарри на ухо, опаляя его кожу дыханием и находя животное удовольствие в том, как та покрывается мурашками, а волоски у него на руках встают дыбом: — Сердце рисуется в такой форме, потому что похоже на лист плюща. Это был урок Истории магии, но за распахнутым настежь окном зеленел и наливался лазурью май, звонко щебетали птицы, и на бубнёж профессора Биннса никто не обращал внимания. Даже Том. Почти. Он старался, правда, но Гарри лениво лежал на парте, положив под голову руки, и наблюдал за ним, и его губы были слегка приоткрыты — приглашающе, маняще, и его золотистая кожа, уже принявшая на себя толику загара, выглядела такой сладкой… Том терял рассудок. Он хотел касаться, хотел впиться в него губами и зубами, он хотел, он хотел, он хотел своего золотого мальчика, но они были посреди лекции, в самом начале класса, и Том мог лишь притянуть Гарри настолько тесно к себе, насколько позволяли приличия, хотя этого никогда не могло быть и близко достаточно. — Дионис — бог виноделия, веселья и страсти, — продолжил Том, обводя его костяшки кончиком пальца, — часто изображался в венке из плюща, кольца которого в свою очередь символизировали крепкие любовные объятия. — Не могу дождаться конца урока, чтобы показать тебе, как крепки мои любовные объятия, — с усмешкой пробормотал Гарри, прекрасно зная, что именно его слова делают с Томом. Отобрав у него перо, Гарри прямо посреди конспекта по истории нарисовал поле три на три и поставил крестик в правом верхнем углу. — Я тут стараюсь учиться, — пробормотал Том, ставя нолик посередине. — Кого ты пытаешься обмануть? — фыркнул тот, делая следующий ход. — Ты пялишься на меня. — Хочешь, чтобы я перестал? — вскинул брови Том. — Ни за что на свете. Более того, я буду смертельно оскорблён, если ты так поступишь. Том тяжело сглотнул. Всё его тело вдруг сладко заныло. — Тебе следовало быть внимательнее, — хрипло прошептал он, соединяя свои нолики линией. — Я выиграл. Они сыграли ещё четырежды — и каждый раз Гарри позволял ему побеждать, даже тогда, когда Том специально ему поддавался. — Почему ты никогда не забираешь победу? — тихо спросил он, большим пальцем погладив его по щеке. — Потому что тебе нравится выигрывать, — улыбнулся Гарри и снова отобрал у него перо. Том лениво проследил, ожидая, что он начнёт очередной раунд, но Гарри нарисовал круг и закрасил его. Земля, подписал он ниже. Убедившись, что Том смотрит, рядом он нарисовал круг побольше — солнце. Затем, ещё больше, спираль — галактика. Ещё больше — абстрактный клубок линий, который обозначал Вселенную. И, наконец, сердце, больше всех их вместе взятых. Моя любовь к тебе, значилось чуть ниже. Тому показалось, его собственное сердце на мгновение забыло, как биться. Гарри взглянул на него, ясный и звездноокий, и Том, не удержавшись, переплёл их пальцы и спрятал лицо в изгибе его шеи, где оставил короткий поцелуй. Его скулы пылали. Он до сих пор не до конца верил, что мог делать с Гарри всё то, о чём так долго мечтал — не скрываясь подглядывать за ним на занятиях, гулять вместе, держась за руку, обнимать без мысли, что «дружеские» объятия не должны длиться так долго, класть подбородок ему на плечо, стоя в коридоре в ожидании профессора, целовать за завтраком — да ещё и на глазах у всех, без капли стыда и вины. Они едва дождались конца урока, и Том, в одну руку схватив сумку, а в другую — Гарри, незамедлительно вытащил их обоих из класса. Его затуманенный желанием мозг совершенно не зафиксировал путь, который они проделали до одного из уже обжитых заброшенных кабинетов, он функционировал лишь первобытными импульсами — сейчас, быстрее, поцеловать, прижать, любить-любить-любить… — и Том подчинялся и подчинял. Вдавив Гарри в стену собственным телом, он прильнул губами к его шее, между поцелуями лихорадочно шепча «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя». Тот тяжело дышал и ёрзал под ним — коленом, зажатым между его бёдер, Том ощущал, насколько сильно Гарри это нравилось, а эти тихие стоны, что вырывались из его рта с каждым рваным выдохом!.. — Том, — почти всхлипнул он ему в ухо, и Тома чуть не разорвало от звука собственного имени, произнесённого с лёгкой хрипотцой. В тот момент ему казалось, что на свете не было ничего интимнее этого «Том». Теребя низ его рубашки, он безотчётно скользнул выше, оглаживая ладонями тёплую кожу боков и впиваясь пальцами в рёбра. — Том, поцелуй меня… Том! Не дождавшись, Гарри оттолкнул его от своей шеи и, взяв за подбородок, втянул в жгучий поцелуй. Его язык скользнул по губам Тома, принуждая их разомкнуться, и тихое «м-м», когда те послушно приоткрылись, было слаще амброзии и нектара. Против воли, Том выдохнул смешок ему в рот — Гарри был таким отчаявшимся, — но уже в следующее мгновение Том и сам был скулящим месивом под натиском его губ. Когда они всё же добрались до слизеринского общежития, Альфард встретил их широченной ухмылкой. Том послал его к чёрту. Он был возбуждён, и ноги Гарри, покоившиеся на его коленях, не делали ситуацию легче. Он извинился, оправдав потребность отлучиться нуждой, не чужой никому из них, и в уборной, приспустив брюки, обвил ладонь вокруг своего возбуждённого члена. Яйца поджались, как они всегда это делали, когда кровь приливала к головке, мышцы бёдер начали приятно сокращаться и дрожать — и спустя пару минут Том излился себе в руку. Когда он вышел из уборной, Гарри сидел на постели в ожидании его. — Ты в порядке, любовь моя? — спросил он с лёгким беспокойством. Том густо покраснел. — Я… да, я… — забормотал он, тщетно пытаясь придумать правдоподобное оправдание и прекрасно понимая, как это глупо. Гарри не был ни дураком, ни первогодкой. Том опустил голову, вцепившись в волосы на затылке, чтобы деть это отчаяние и разочарование хоть куда-нибудь. — Прости. Гарри поспешил к нему. — Всё в порядке, Том, — взяв его лицо в ладони, он заставил взглянуть на себя. — Тебе не за что извиняться. — Я просто не могу контролировать это, когда ты рядом, — мучительно поморщился Том. Глаза Гарри расширились. Такой реакции Том от него не ожидал. — Это… естественно? — затараторил тот. — И хорошо? Полагаю? Да, это хорошо. — Хорошо? — с сомнением фыркнул Том. — Хорошо, — закивал Гарри. — Потому что я тоже не могу контролировать это, когда ты рядом. Я… я тоже этого хотел, — он попунцовел, но закончил тихо, упрямо: — Всё ещё хочу. — О, — глупо выдохнул Том, уставившись на него во все глаза. — Т-ты хочешь, чтобы… — Ничего такого, — качнул головой Гарри, и Том удивился, ощутив укол уязвлённости. — Я хочу обнимать и целовать тебя весь вечер. Если ты… э-э… не против? Его досада испарилась без следа. Вместо ответа он потянул Гарри к постели и привлёк к себе на колени, за плечи крепко прижав к себе, вжимаясь грудью в его грудь, не оставляя ни дюйма между. Какое-то время они просто сидели так — Том медленно вдыхал его запах, уткнувшись ему в шею, пока ладони Гарри лениво блуждали по его спине, но вскоре тот чуть отстранился, взглянув на Тома сверху вниз, медленно поцеловал его в лоб, в висок, по очереди в закрытые веки. Его поцелуи сыпались на Тома, как персеиды в августе, пока, наконец, их губы не замерли в дюйме друг от друга. Они долго смотрели друг другу в глаза, общаясь без слов, обещаниями, что были вернее любого контракта, любого магического обета. Я буду любить тебя вечно. Ты — всё, что у меня есть, и это всё — самое лучшее и самое главное. Ты в безопасности со мной, я никогда тебя не раню. Поцелуй меня, поцелуй меня, о, поцелуй меня… И когда Гарри наконец-то это сделал, Том был убеждён, что ничего не знает в этом мире, кроме очертания его губ под собственными, кроме его ладони у себя на затылке, кроме его коленей, крепко сжимающих ему бёдра. В конце концов, Гарри опрокинул его на спину и улёгся рядом, тяжело дыша, прижавшись к его боку и спрятав лицо у Тома на плече. Том подтянул его ногу за бедро, чтобы та обвивала его собственные, и оставил поцелуй у него на макушке. Пальцы скользнули под ворот его рубашки. Нащупали вокруг шеи Гарри верёвку. Потянули. На ладонь Тома лёг четырёхлистный клевер, залитый смолой. — Почему ты его носишь? — спросил он, щекой прислонившись к его лбу. — Это подарок, — пожал плечом Гарри. — От Фицкларенса, — недовольно ворча, уточнил Том. — На День влюблённых. — Да, и что? — Вы расстались. — Он всё ещё мой друг, а это всё ещё милая вещь на удачу, — Гарри приподнялся на локте и прищурился, усмехнувшись: — Ты ревнуешь? — Я не ревную, — Том закатил глаза. — Мне просто любопытно. Гарри смотрел на него хитро, едва подслеповато прищурившись. Он был очаровательным, и Том обожал его от макушки до пят, но чёрт бы побрал эту его способность видеть его насквозь! — Даже если я ревную, то что? — рыкнул он, под заливистый хохот Гарри подминая его под себя. — Этот проклятый сукин сын знает, как ты целуешься, так что я имею полное право быть немного вне себя. Или, если подумать, много. Словно сжалившись над ним, Гарри погладил его по щеке. — Джуд, может, и знает, как я целуюсь, — спокойно согласился он, взглядом скользнув ниже, где, думалось Тому, из расстёгнутого ворота рубашки выглядывали его собственные оголённые ключицы и грудь. Гарри быстро облизнул губы. — Но только ты знаешь, как заставить меня стонать под тобой твоё же имя. Том сам почти застонал. Опустившись на Гарри, он раздвинул коленом его ноги и вжался бедром в его пах. Тот резко втянул носом воздух, сжав пальцы в его волосах. Ловя его стон губами, Том пообещал себе, что однажды задарит Гарри золотом и бриллиантами, а пока…* * *
Гарри сидел в кабинете Дамблдора, чувствуя, как от напряжения по вискам течёт пот. Спустя столько времени у него так ничего и не получилось в плане Окклюменции, если не считать ту пару раз, когда он сделал это случайно — однажды с профессором и второй раз с Томом. В голову начинали закрадываться мысли, что, может, он и вовсе не предрасположен к этому, что ему суждено быть открытой книгой для любого, что владел Легилименцией, но Дамблдор не сдавался. Он настаивал на разных техниках блокировки мыслей и воспоминаний — медитации, ментальные стены, подложная память, но ничего не работало, пока однажды профессор случайно не коснулся того, что Гарри хотел оставить только себе — Тома. В воспоминании, которое задел профессор, Том делал задание по Древним рунам. Гарри корпел над Зельеварением, задумчиво жуя длиннющих мармеладных червячков. Дашь мне одного, спросил Том. Гарри помнил, как тогда устал от бесконечного домашнего задания и что в его голове, помимо эликсиров долголетия, не было ни одной пристойной мысли. Возьми сам, сказал он и, ухмыльнувшись, сунул хвост мармеладного червячка в рот. Глаза Тома потемнели — и в следующий миг он зубами поймал мармелад с другой стороны, стремительно сокращая путь до его губ. Сначала Гарри смеялся сквозь поцелуй. Потом резко ему стало не до смеха. То воспоминание сразу же повлекло за собой другие — руки Тома у него под рубашкой, колено между его бёдер, губы на его шее, сбивчивый шёпот в темноте… и что-то внутри Гарри вдруг яростно воспротивилось, зашипело, отталкивая чужака, отражая атаку, отбиваясь от вторжения… …и в следующий миг перед его глазами закружился новый поток воспоминаний: белокурый юноша — прижатый к стене, напротив кровати, под ним, на нём, на столе, его ноги, обвившие талию Гарри — конечно, не его, но он видел это именно так, — его собственные колени, сжимающие чужие узкие бёдра, лоб ко лбу, укусы на губах, поцелуи в шею, тихие стоны в ухо, ладони напротив горячей кожи, пальцы художника в длинных тёмно-рыжих волосах, тёмно-серые графитовые глаза. Как карусель, которая не переставала крутиться, воспоминания наматывали круг за кругом, и белокурый юноша вырос в мужчину, чьё лицо последние годы не сходило с передовиц всех европейских газет. Сильнее, хрипел Гарри — не Гарри, — своими бёдрами стискивая чужие, чувствуя, как пульсирует зажатый между животами член, как разрядка горячо и щекотливо вибрирует у основания позвоночника, жар сводит с ума… — Достаточно, — произнёс тихий голос, который, тем не менее, невозможно было ослушаться, и в следующее мгновение Гарри снова сидел в кабинете, чашка остывшего чая перед ним. Голова слегка кружилась, но даже так он чувствовал, что горит от стыда и неловкости. — Простите, профессор, — кое-как выдавил он из себя, и Дамблдор одновременно с ним вздохнул: — Прости, Гарри. Повисло некомфортное молчание, во время которого Гарри с преувеличенным интересом разглядывал то собственные руки, то цветочный узор на чашке. Он решил, что лучшим выходом будет игнорировать случившееся. В конце концов, какие только воспоминания ни видел профессор в его голове во время их занятий — и Гарри счёл, что отплатить тому той же монетой было меньшим, что он мог сделать. Впрочем, несмотря на то, что никто из них ни словом не обмолвился об увиденном, оба знали. — Любовь — непокорная, мятежная птица, которую никто не в силах приручить, — наконец вздохнул Дамблдор, глядя в окно. Подняв на него взгляд, Гарри подумалось, что профессор разговаривал сам с собой. — А лучшие друзья детства — самая сильная любовь нашей жизни, именно поэтому им, как никому другому, под силу разбить наши сердца наихудшим, жесточайшим образом. Гарри ощутил это глубоко в душе — укол сожаления и печали. Ему отчаянно захотелось упасть в объятия Тома. — Мне жаль, — тихо предложил он, не зная, что сказать и следовало ли вообще что-то говорить. — Не стоит, — наконец, взглянув на него, грустно улыбнулся профессор. — Сожаление лежит бок о бок с виной. Тебе не за что чувствовать вину, Гарри. Кажется, мы наконец-то выяснили, как тебе огородить свой разум — хотя, стоит признаться, ты выбрал довольно агрессивный метод. — Какой? — Нападение — вот твоя защита, — пожал плечами Дамблдор. Помолчав, он добавил: — Говорят, мы вырастаем и становимся теми, с кем младшие версии нас чувствовали бы себя в безопасности. — Я… — Гарри нахмурился. Это не было на него похоже. Что-то такое больше подходило Тому. — Думаете, я жестокий человек? — О, нет. Нет, — профессор улыбнулся. — Нападение — это не всегда про жестокость, верно? — Я всё ещё не ощущаю, что это то, что нужно. Что это то, кто я. — Может, и нет. Увидим. — Вы всё ещё хотите продолжать занятия? — удивился он. — Почему я должен отступиться от своего решения? — в тон ему ответил Дамблдор. — Простите, — пробормотал Гарри, снова покраснев. — Простить — значит, достать нож у себя из спины и не использовать его на обидчике, независимо от того, как сильно он ранил тебя. Ты никого не ранил, Гарри. Тут нечего прощать. Гарри подумалось, что профессор наверняка знал, о чём говорил. Его глаза всегда были печальными, но теперь они были печальнее в целую бесконечность раз. Плетясь обратно в гостиную Слизерина, Гарри думал о том, что все люди совершали ошибки, но Дамблдор за свои расплачивался дороже остальных. Все люди совершали ошибки, но его извинений всегда было недостаточно. Все люди совершали ошибки, но из его пришлось извлечь самые жестокие уроки. Все люди совершали ошибки, но ошибки Альбуса Дамблдора постоянно напоминали ему, что любовь условна. Заметив Тома на диванчике у камина, обложенного учебниками и пергаментами с конспектами, Гарри, не медля, без лишних слов забрался к нему под бок. — Эй, кариад, — удивился тот, обняв его за плечи. — Что случилось? — Ничего, — пробормотал Гарри, уткнувшись ему под руку. — Соскучился. Том улыбнулся. В его глазах вспыхнули золотые искры. — И я, — тихо сказал он, прижимаясь губами к его макушке. — Как занятие? — Нормально, — Гарри дёрнул плечом, стараясь сохранить нейтральное лицо. — Снова ничего не вышло. — Получится в следующий раз, — заверил его Том, как делал это всегда. — Ага. Том? — М-м? — Я люблю тебя, — подняв на него взгляд, тихо сказал он. Большим пальцем погладив его по щеке, Том наклонился и медленно его поцеловал. — Я тоже тебя люблю, кариад, — шепнул он после, прислонившись лбом к его лбу, как когда-то давным-давно делали Дамблдор и Гриндевальд и в память о чём осталось лишь тусклое воспоминание. Вздохнув, Гарри обмяк в его руках, в глубине души загадывая желание, чтобы этот момент длился вечно.
