Руины в цвету

The burgundy on my T-shirt when you splashed your wine into me And how the blood rushed into my cheeks, so scarlet, it was (maroon) The mark you saw on my collarbone, the rust that grew between telephones The lips I used to call home, so scarlet, it was maroon

(Как пурпурное пятно на футболке, когда ты пролил на меня вино, И как кровь, что прилила к моим щекам — таким алым, всё было… (бордовое) Как засос на моей ключице, как заржавевшая телефонная линия, Как губы, которые я привык называть домом — такие алые, всё было бордовое.)

Taylor Swift — Maroon

      Дом с зелёными ставнями принял их так, будто год назад ничего не произошло, будто он не смотрел, как Гарри умирает у Тома на глазах, будто не от его рук случилось то, что случилось. Билли Стаббс с дружками продолжали похабно обсуждать девчонок и молча провожали Тома и Гарри мрачными взглядами исподлобья, миссис Коул с нянечками по-прежнему отчитывали воспитанников за грязную одежду и отправляли рубить дрова или следить за отарой, старый капрал, как и раньше, по вечерам курил трубку с дамианой и полынью, пел песни, а иной раз пересказывал местные предания. Том не простил ни одного из них — ни тех, кто просто стоял и смотрел, покуда бездействие было не меньшим преступлением, ни тех, кто…       — Эй, — ладонь Гарри легла ему на щёку в тот первый день, когда портал выбросил их в Уэльсе и он замер, ещё издалека заметив, как чему-то ухмыляется Стаббс. — Эй. Всё в порядке, Том. Посмотри на меня. Всё хорошо.       Том посмотрел, и его глаза… чёрт побери, если бы ему сказали, что он никогда больше не взглянет в эти глаза, он продал бы душу дьяволу, чтобы увидеть их ещё хотя бы раз. Накрыв ладонь Гарри своей, Том поднёс её к губам и оставил быстрый поцелуй на кончиках его пальцев.       Да, все эти люди продолжали жить свои жалкие жизни, но вместе с этим луга и сады тоже продолжали цвести, ласточки расчерчивали небо рогатыми хвостами, сладко пели жаворонки и дрозды, деловито жужжали пчёлы со шмелями, в золотистых лучах солнца переливались всеми цветами радуги бабочки и стрекозы — и Гарри, Гарри был жив, его кожа превратилась в литое золото и насквозь пропахла летом, его губы на вкус были как дикая земляника, которую приносил ему Том. Так что всё было в порядке. Всё было хорошо. Как и обещал Дамблдор, на них едва ли обращали внимание, и Том смирился с судьбой. Но в его смирении было столько же от прощения, сколько в волке — от пастушьей собаки: возможно, они и принадлежали одному роду, одному семейству, вероятно, издали даже выглядели одинаково, но насколько волк был слишком диким, чтобы даже притвориться псом, настолько же хрупким было и смирение Тома, готовое лопнуть и обратиться гневом при первом же намёке на угрозу.       Помимо ненавистных лиц, глубоко вонзала зубы в Тома и ещё одна напасть — необходимость скрываться. Рано утром, когда трава ещё была свежа от росы и воздух чарующе пах влажными соснами, они завтракали кашей и хлебом с козьим сыром, заворачивали в ткань творожный кекс с изюмом и привезённые из города апельсины, забирали из сарая отару овец и коз и уходили в поле, где проводили целый день, но ночевали они по-прежнему в одной комнате с остальными парнями, а это значило никакого привычного сна в объятиях Гарри — лишь крепко переплетённые под простынями пальцы и соприкасающиеся холодные ступни, — никаких жарких поцелуев в шею и никакой возможности облегчить напряжение, кроме как…       Зелёные луга и мягкая малахитовая громада леса принимали их в свои объятия, пряча в буйстве маленьких ромашек с розоватыми по краям лепестками и за завесой раскинувшихся ветвей с их юными листьями, мерцающими и переливающимися от полуденного марева. Колышущиеся на ветру белые простыни и фиолетово-белые магнолии в саду бросали на них тень, позволяя украсть друг у друга с губ поцелуй — одновременно сладкий, как мёд, и кислый, как недоспевшие, рано сорванные абрикосы. Босые и ослеплённые солнцем, они носились по холмам — ноги грязны, волосы растрёпаны ветром, глаза светятся счастьем, — и бескрайнее нежно-голубое небо чудилось больше, чем оно было на самом деле, и казалось, что на этом краю света было только лето, только персиковые закаты и мшистые скалы, только они вдвоём, бесконечно свободные, абсолютно дикие и бесповоротно влюблённые.       — Том? — не глядя, позвал Гарри, услышав шаги. Он сидел к нему спиной, кормя из соски одного из новорождённых ягнят, которого не признала мать. С овцами такое случалось без особой на то причины, говорил старик Гарет, ничего с этим не поделать. От заботы Гарри эта ягняшка уже была сильнее и крупнее своего близнеца и определённо собиралась выжить, однако тот всё равно не спешил давать ей имя после того, что случилось год назад с Пятнышками. — Можешь подойти? Ты мне нужен…       — Надолго? — спросил Том, присаживаясь рядом и словно ненароком касаясь его разбитого колена с пластырем, скрывающим недавнюю ссадину, полученную во время внезапного сражения с каменистым речным дном. — Гарри, мы же собирались на озеро. Если мы не выйдем сейчас же, можно вообще не ходить. Какой смысл проделывать такой путь ради пяти минут в воде…       — Навсегда, — перебив его, поднял голову Гарри, щурясь на солнце.       — Что?       — Ты спросил, надолго ли ты мне нужен, — нетерпеливо пояснил он. — Навсегда.       О, застряло у Тома в горле, и он шумно сглотнул прилив нежности.       — Л-ладно, что тут у нас?       — Подержи её, — взяв его за руки, Гарри мягко обернул ими маленькое тельце ягняшки. — Она сегодня в крайне скверном настроении.       Рассеянно Том сделал, как было велено, исподтишка наблюдая за Гарри. Ему так сильно хотелось опрокинуть того на траву и зацеловать всего с головы до ног, пока тот, раскрасневшийся и запыхавшийся, не забудет под ним собственное имя, но они были у всех на виду — неподалёку Эми Бенсон помогала Лотти развешивать прокипячённое бельё, а Бишоп с Ирвингом пытались починить колесо у телеги.       — Как ты понял, что это я? — нахмурился Том, думая, что вместо него подкрасться к Гарри сзади мог кто угодно. Именно поэтому он старался никогда не оставлять его одного, что, впрочем, не всегда было возможно.       — Я всегда знаю, когда это ты, — тихо ответил Гарри, отпуская наевшуюся ягняшку. — Даже если бы ты пришёл ко мне с лицом, которого я прежде не видел, и с голосом, которого никогда не слышал, я бы всё равно тебя узнал, потому что почувствовал бы, что это ты.       О, вновь встало у Тома комом в горле, но Гарри, уже поднявшись на ноги, протянул ему руку.       — Идём, любовь моя, — последние слова Том прочёл лишь по губам и услышал сердцем. Схватившись за руку Гарри, он позволил тому поставить себя на ноги.       Они предупредили Лотти, что уйдут рыбачить на весь день и что не следует ждать их к обеду.       — Удачи! — утерев пот со лба, улыбнулась та. — Возьмите с собой остатки пятнистого хлеба с кухни! И… Том, зачем тебе кнут?       Он не ответил. Кнут теперь был неотъемлемой частью его повседневного наряда — с волшебной палочкой, надёжно запертой в чемодане магией, свёрнутый кольцами и заткнутый за пояс, тот давал Тому уверенность, что в случае опасности он не окажется безоружен.       Когда белый забор и зелёные ставни фермы скрылись из вида за их спинами, мальчишки пустились в бег наперегонки с ветром, поочерёдно догоняя и роняя друг друга в высокие заросли травы. Изголодавшись, смеясь, они целовались и, по мере того как каждый поцелуй становился ревностнее и требовательнее, они и сами становились небрежнее, в запале сталкиваясь зубами и хватая друг друга в тщетной попытке оказаться ещё ближе.       Поцелуев становилось недостаточно, и Том почувствовал, как проворные пальцы Гарри расстёгивают пуговицы его рубашки — сначала верхние, затем всё ниже и ниже. Тёплые ладони, мозолистые от многих лет квиддича и последних недель работы на ферме, мягко легли ему на плечи, сползли на грудь одновременно с тем, как язык Гарри скользнул по его разомкнутым губам, срывая с них стон, кончики пальцев очертили живот и бока.       — Всё в порядке? — чуть отстранившись, сбивчиво прошептал Гарри. — Как ты?.. Скажи, если нужно оста…       Потянувшись за ним, Том вплёл пальцы в волосы на его затылке и притянул для нового поцелуя.       — С тобой — лучше всех, — судорожно выдохнул он, прикусив Гарри за нижнюю губу. Однако проблема в его холщовых шортах уже давала о себе знать, и Том прекрасно понимал, что ещё минута таких прикосновений и этих развязных поцелуев — и он спустит прямо себе в бельё, а потому мягко прикоснулся ртом к оголившемуся плечу Гарри и, слизывая с него солнечный свет, пробормотал: — Дойдём ли мы сегодня до озера?       Цокнув и закатив глаза, Гарри поднялся на ноги. В нём не было ни капли хладнокровия и сдержанности, и Том обожал его за это — за то, как ярко он отвечал на несправедливость и выражал своё недовольство, за то, как бесконечно заботился о каждом убогом создании этого мира, за то, как позволял себе скорбеть, когда его сердце разрывалось от печали. Солнце целовало его лицо, руки и ноги, и Том злился на этот дурацкий жёлтый шар в небе, потому что это должен быть он! Это должен быть он…       — Кариад, — поднявшись следом, Том обвил пальцами его шею и приблизился губами к его уху. — Я не хочу останавливаться. Я хочу оставить на тебе столько следов, сколько поместится на твоём теле. Я хочу оставить отпечатки пальцев на твоей коже, следы зубов, распухшие губы, чтобы весь мир видел, как сильно я люблю тебя. Но пожалуйста, пожалуйста, будь терпелив и позволь мне довести тебя до чёртова озера.       Последние слова Том почти прорычал, чувствуя, как от желания подёргиваются руки и подкашиваются ноги.       — Ладно, — шумно сглотнув, медленно сказал Гарри и посмотрел Тому в глаза. — Ладно.       Извилистая тропа Ир-Уитвы вывела их к берегу Ллин Ллидау спустя час. Тут же избавившись от ботинок, Гарри, оскальзываясь на крутом склоне, бросился к голубому озеру, по пути избавляясь от рубашки, шорт и белья. За минуту до того, как он зашёл в воду, мелькнули бледные незагоревшие ягодицы, и Том поперхнулся воздухом.       — Бр-р, — зайдя по пояс, Гарри передёрнулся всем телом и оглянулся через плечо, хитро усмехнувшись. — Ты идёшь, Том? Одному мне здесь холодно.       Бросив сумку с припасами, Том пошёл за ним, словно моряк, очарованный сиреной. Гарри отвернулся, позволяя ему выпутаться из одежды, пока сам заходил всё глубже и глубже в озеро. Следуя за ним, Том не чувствовал холода — возможно, это была лишь уловка, чтобы заманить его, но с другой стороны, он не чувствовал ничего, кроме безудержного желания. По плечи в воде, в полуярде друг от друга — ноги Гарри под водой порой касались его собственных, — оба они были обнажены и натянуты до предела. В конце концов, Гарри, казалось, над ним сжалился. Плеснув Тому в лицо водой, он затеял детскую игру в догонялки, в которую они играли, пока у обоих не посинели губы. На берег выбирались по очереди, любезно отворачиваясь, пока другой одевался.       Разложив на берегу покрывало, Том достал из сумки пятнистый хлеб, пригоршню земляники и пару персиков. Оголодавшие, они проглотили все припасы в два присеста, и Гарри, довольный, сунул липкие от фруктового сока пальцы в рот, медленно облизывая каждый. Том, случайно взглянувший на него в этот момент, запрокинул голову назад и, застонав, закрыл лицо ладонями, чувствуя, что вот-вот сойдёт с ума.       — Что-то не так, любовь моя? — невинно спросил Гарри и, поднявшись, приблизился к нему на коленях.       Его ладонь легла Тому на грудь, палец скользнул ниже, к поджавшимся мышцам живота — ровно туда, на чём они прервались в поле, только теперь на них обоих было гораздо, гораздо меньше одежды. Том больше не мог это выносить. Вцепившись Гарри в руку, он рывком притянул его к себе на колени, впиваясь губами в его губы, а пальцами — в бёдра. Носом прижимаясь к его шее, Том оставлял на ней дорожку из жарких влажных поцелуев, кончиком языка пробуя Гарри на вкус, заставляя того тихо вздыхать и постанывать.       Трусы и полотенце, которым Том обмотался для того, чтобы спрятать свою проблему, мало что скрывали. Он чувствовал возбуждение Гарри и был уверен, что тот ощущал его так же хорошо, а потому, когда Гарри опрокинул его на спину и вжался бёдрами в его бёдра, Том, откинув голову назад, застонал в голос, задрожав и покрывшись мурашками. Приподнявшись над ним, Гарри дождался, пока Том снова взглянет на него. Его ладонь скользнула чуть ниже, замерев на границе бока и выпирающей тазовой кости. Нервно облизав губы, Гарри слегка вдавил пальцы в его кожу и подался вперёд. Сквозь слои ткани ощутив, как чужой член скользнул вдоль его собственного, Том жалобно заскулил.       — Больно? — тяжело дыша, встревоженно спросил Гарри хриплым голосом.       — Нет, — выдохнул Том, глядя на него из-под полуприкрытых век. Подавшись вперёд, он сильнее вжался в Гарри. — Сделай так ещё раз.       Взгляд Гарри потемнел, когда, переплетя их ноги, он снова толкнулся навстречу Тому, накрывая его волной, опустошая, оголяя до нервов. Руки, нежные, но властные, блуждали по его телу, пробуждая в Томе первобытный грех. Плоть говорила с плотью и понимала лишь её, он подавался навстречу отчаянно, требовательно, нуждаясь. Его прикосновения, его язык — Гарри выглядел, как невинный цветок, но на самом деле был тем ещё змеем-искусителем. Он целовал его шею — Том никак не мог понять, почему прикосновение губ Гарри к его шее казалось особенно интимным и сокровенным, до тех пор пока его зубы не царапнули его пульс; именно в тот момент он вдруг осознал. Столько раз Гарри мог с лёгкостью перегрызть ему глотку и заставить истечь кровью у него на руках, но вместо этого он выбирал любить его, и осознание заставило Тома протяжно всхлипнуть. Его пальцы, удерживавшие голову Гарри в изгибе собственной шеи, выпутались из его волос и скользнули вниз к ягодицам, беря под контроль его ритм.       — Гарри, — торопливо прошептал он. — Гарри… чёрт побери, кариад, ах… — Том закусил губу, сдерживая стон. — Остановись…       Гарри достаточно было услышать это лишь однажды. Оторвавшись от его ключиц, он приподнялся на локтях, внимательно, напряжённо вглядываясь в лицо Тома.       — Тебе… не нравится? — явно волнуясь, спросил Гарри, и Том почти возненавидел себя за проблеск сожаления в замутнённом желанием взгляде.       — Нравится, — сглотнув, выдохнул он.       — Точно?       Том кивнул.       — Тогда в чём…       — В этом-то и дело, Гарри, — Том неловко приподнялся, ощущая знакомое подрагивание ниже пояса. — Если ты не остановишься, я… я…       Краснея, он беспомощно махнул рукой вниз. Глаза Гарри расширились.       — О… — выдохнул он, и форма, которую приняли его зацелованные раскрасневшиеся губы, не оставила в голове Тома ни одной приличной мысли. — Но мы же можем пойти и дальше…       Неловко Гарри сполз с него, на коленях устроившись между его ног. Его руки осторожно легли на край полотенца, коснувшись оголённого живота.       — Если ты хочешь, — прошептал он, испытующе глядя на Тома.       — Гарри… — Том тяжело сглотнул и прикрыл глаза. — Гарри, я должен тебе сказать… Я солгал тебе. Я никогда не…       Ладони Гарри дрогнули у него на животе, он поднял на Тома недоверчивый взгляд.       — Ты и Айслин не…       Том затряс головой.       — Ты солгал.       Он кивнул.       — Почему? Когда я увидел вас, когда ты сказал, что вы с Айслин сделали это, думаю, моё сердце р-разбилось, — плечи Гарри опустились, и Тому показалось, его собственное сейчас разобьётся тоже. — Хотя тогда я и не понимал, почему.       Том сел.       — Я не хотел показаться жалким, — тихо признался он, и с каждым последующим словом его исповедь всё больше походила на обвинение. — Ты сказал, что случайно подсмотрел, как раздетая девчонка сидит у меня на коленях — и что я мог ответить? «Нет, Гарри, я не смог заняться с ней сексом, потому что меня возбуждает только мой лучший друг»? «Нет, Гарри, я выпроводил её из комнаты и ласкал себя, думая о тебе»? Потому что, нет, Гарри…       Дыхание начало даваться ему с трудом, предвещая приступ паники, но он закончил, опасаясь, что, если не скажет сейчас, эти слова, как и многие другие, останутся навсегда похоронены глубоко внутри него:       — Только для тебя я готов стать уязвимым. Только для тебя я готов снять одежду и дурацкие невидимые доспехи. Только для тебя я сорву даже плоть со своих костей. Только для тебя я буду когда-либо обнажён. Только для тебя я готов открыться.       — Чш-ш, тише, тише, — убрав волосы с его глаз, Гарри взял его лицо в ладони и осыпал поцелуями. — Ты никогда не будешь казаться мне жалким, Том, — прошептал он, целуя его закрытые веки, щёки, нос, губы. — Ты самый идеальный для меня, ты самый лучший, ты самый красивый…       Годами, годами Том жаждал услышать, что ему не нужно так отчаянно стараться быть идеальным, что его достаточно просто таким, какой он есть, и Гарри наконец-то давал ему это так легко и естественно, будто не раздумывал над этим ни секунды, будто и впрямь имел всё это в виду. Он целовал его ключицы, он целовал его подмышки, он целовал его подрагивающий живот — и Тому думалось, что губы Гарри сродни небесам, потому что его поцелуи сыпались на него, словно звёзды.       — Ты хочешь этого? — спросил тот, вновь замерев возле его полотенца. — Если хочешь — это хорошо, я обещаю, я… видел, что надо делать. Если не хочешь — то тоже всё в порядке. Просто скажи мне, что делать, любовь моя. Скажи мне, что делать, Том… Я сделаю для тебя что угодно…       Глядя на него из-под опущенных ресниц, Том судорожно сглотнул и рвано кивнул.       — Да, — прохрипел он, не оставляя ни шанса сомнениям. — Да, я хочу, Гарри. Этого. Я хочу тебя.       Резко выдохнув, Гарри откинул полотенце с его бёдер и подцепил пальцами резинку белых трусов. Аккуратно спустив их, он по очереди приподнял ноги Тома, выпутывая их из белья. Ощутив холодное прикосновение воздуха там, Том весь поджался, но когда Гарри скользнул ладонями вверх по его икрам, подхватив его ноги под коленями и разведя их в стороны, устраиваясь между, он почти перестал дышать.       Его член лежал, плотно прижатый к животу, яйца поджались в ожидании разрядки. Том следил только за лицом Гарри, ожидая увидеть отторжение, но не дождался — скользнув по внутренней стороне его бедра, ладонь уверенно обвилась вокруг его члена. Беззвучно застонав, Том запрокинул назад голову, чувствуя, как напряглись брюшные мышцы и поджались пальцы на ногах.       — Чёрт побери, — сдавленно выдохнул он, впиваясь ногтями в землю под собой, с корнем выдёргивая траву.       Подушечкой Гарри мягко обвёл головку, и бёдра Тома непроизвольно дёрнулись вперёд, скользя дальше, глубже в кольцо его пальцев. Каждое движение Гарри было деликатным и мягким, потому что вот он, Том, лежал перед ним голый, уязвимый и открытый, будто никогда до этого ему не причиняли зла и боли. Сердце Гарри разрывалось от любви и нежности, и он готов был сделать всё возможное, лишь бы Том не пожалел, что доверился ему, но стоило ему лишь пару раз провести рукой по всей длине вверх и вниз, как Том с коротким полузадушенным вскриком излился ему в ладонь и себе на живот.       Мир Тома взорвался красками под закрытыми веками. Дрожа всем телом, всё ещё слишком остро чувствуя, как Гарри, осторожно сжимая, поглаживает его член и другой рукой мягко ласкает подрагивающие яйца, Том, тяжело дыша, со стоном прижал ладони к лицу.       Вдруг губы Гарри прикоснулись к его бедру — к шраму от собачьего укуса, который два года назад чуть было его не убил, и Тому захотелось взвыть. Только солнце и вода подбирались к нему так близко. До этого момента он и не подозревал, как сильно хотел прикосновений здесь, выше, ниже — везде, где его касался Гарри, лишь бы именно Гарри его касался.       — Том? — взволнованно позвал Гарри спустя какое-то время. — Любовь моя, всё хорошо?       Весь пунцовый, Том кивнул, так и не смея на него взглянуть.       — Ну же, — убедившись, что он не жалеет, проворчал тот. — Дай мне взглянуть в твои красивые глаза.       Неохотно Том оторвал ладони от лица и неловко сел, пытаясь прикрыться. Гарри не стал ему мешать. Потянувшись за полотенцем, Том заметил на его пальцах и тыльной стороне ладони жемчужные капли спермы и поспешил вытереть. Гарри поймал его руку.       — Тебе не понравилось? — нервно спросил он.       Том мотнул головой и дал себе мысленный подзатыльник, подумав, что этот жест можно было интерпретировать как угодно.       — Понравилось, — пробормотал он.       — Тогда что же…       — Стыдн…       Договорить Том не успел. Рыкнув, Гарри врезался в него плечом, и оба они покатились по траве вниз по склону к озеру. Остановившись у самой кромки воды, Гарри навис над Томом, с трепетом, благоговейно огладив его бок и прикоснувшись к его губам своими.       — Тебе нечего стыдиться, Том, — убрав чёлку с его лица, тихо сказал он. — Я не видел никого и ничего прекраснее тебя.       И чёрт бы всё это побрал, решил Том. Он так долго голодал, так долго был пуст и так отчаянно хотел назвать Гарри своим, что больше не собирался сдерживаться — не после всего. Впившись пальцами в его горячие бёдра, Том скользнул вверх и потянулся к линии его белья.       — Что ты делаешь? — в губы ему пробормотал Гарри, мягко перехватив его ладонь.       — Делаю тебе приятно в ответ, — запыхавшись, объяснил Том.       — Не нужно.       Он замер. Отстранился. Нахмурился. Напрягся.       — Ты не хочешь? — спросил он, внутренне холодея, потому что он чувствовал, как сильно Гарри хочет, и если он говорил «нет», значит, он просто не хотел… его, Тома.       — Я не хочу, чтобы ты делал это только потому, что считаешь себя должным оказать ответную… — Гарри замялся, — м-м, услугу?..       — Нет! — поспешно, яростно запротестовал Том, тут же смутившись. — Я… я сам хочу. Хочу коснуться тебя, — он набрал в грудь воздуха и скользнул губами вдоль его шеи. — Здесь, — твёрдо сказал он, после чего прикусил ключицу, плечо — то, до чего смог дотянуться из своего неудобного положения. — Здесь, здесь. Там. Везде. Нет такой части тебя, которой я бы не хотел коснуться.       Поджав губы и зажмурившись, Гарри глухо застонал, непроизвольно подавшись вперёд и сквозь ткань белья потёршись о живот Тома.       — Ляг, и не смей себя сдерживать, — чувствуя, как темнеет в глазах от нового прилива возбуждения, скомандовал Том. Прикоснувшись губами к уху Гарри, он шепнул, опаляя кожу дыханием и подушечками пальцев чувствуя, как та покрывается мурашками. — Я хочу слышать, как ты кончаешь.       В груди щемило, когда Том спускал с Гарри бельё. Налитый кровью от слишком долгого ожидания член выпрыгнул из-под резинки и звонко шлёпнулся о живот. Заворожённый, Том протянул к нему руку, оплёл вокруг пальцы, подушечкой скользнул вдоль уздечки. Как он и велел, Гарри не сдерживался.       — Том!.. — в голос застонал он, извиваясь под его прикосновением, из-за чего свободной рукой Тому пришлось придержать его за бедро.       — Я знаю, кариад, я знаю, — горячо зашептал он, склонившись и прикусив выступающую тазовую кость, пока рука на члене осторожно оттянула крайнюю плоть и большой палец растёр выступивший предэякулят по головке, из-за чего мелкая дрожь прошила Гарри от макушки до пят.       Целуя его живот и бёдра, Том двигал рукой всё сильнее и быстрее, находя в изгибах его тела алтарь для поклонения, срывая с губ Гарри стон за стоном до тех пор, пока тот не вскрикнул громче и протяжнее, чем до этого, и его член не дрогнул, выстреливая семенем Тому в подбородок. Сделав ещё несколько фрикций, Том измождённо уложил голову Гарри на живот, рукой обвив бёдра; его тело под щекой Тома ощущалось как тёплое мягкое солнце.       Придя в себя спустя время, Гарри рассеянно коснулся его бока, прослеживая изогнутые линии рёбер, выводя вдоль них одному ему ведомые узоры. В тот момент Тому казалось, будто он знал, как ощущал себя первый человек, проснувшись и обнаружив пропажу одного из своих рёбер. Тому казалось, в тот день на заре времён Адам плакал — не потому, что лишился части себя, а оттого, что бог вторгся в него однажды, но никогда не сделает этого снова. Как Адам, Том готов был молить: коснись меня, коснись меня снова, не только рёбра, лицо, плечи, бёдра — всё твоё, касайся меня везде, касайся, касайся…       Наверное, его мозг был слишком затуманен, потому что, когда до Тома наконец-то дошло, что Гарри касался его вовсе не рассеянно, а раз за разом выводя на его коже «Я Л-Ю-Б-Л-Ю Т-Е-Б-Я», ошеломлённое «о» снова комом застряло у него в горле.       Кожа к коже, медленно целуясь, нежно любя и лаская друг друга, заверяя в завтрашнем дне, послезавтрашнем и том, что будет лишь через сотню лет, они провели у озера несколько часов, ещё пару раз искупались, смывая с себя пот, грязь и семя. Ни один из них больше не скрывался и не отворачивался, хотя оба всё ещё краснели от наготы, видя её во всей красе. Когда небо начало окрашиваться персиковыми, розовыми и лиловыми оттенками заката, Том крепко поцеловал Гарри напоследок и, взяв за руку, повёл вниз по пологой горной тропе обратно к ферме.       К их возвращению все уже отужинали. Лотти поинтересовалась насчёт улова, и Том искусно соврал, что день был неудачным в плане рыбы. Улыбнувшись, нянечка налила им в миски остатки супа из баранины, овса и корнеплодов и ушла заниматься рукоделием. Не жалуясь и соприкасаясь под столом босыми ступнями, Том и Гарри ели, подчищая тарелки кусочком хлеба и вполуха слушая старую байку, что рассказывал в гостиной перед сном старик Гарет.       — Это печальная история, — предупредил капрал впечатлительных девчонок. — Однажды, давным-давно, в этой самой долине, на этом самом месте стоял прекрасный дворец. Здесь жил Ллуэллин — принц королевства Гвинед, что занимало весь север Уэльса. И у него был красивый верный пёс по имени Гелерт, который следовал всюду, куда держал путь принц. Как полагается, в один день Ллуэллин женился и у него родился сын. В замке в тот день собрались все благородные мужи, чтобы отпраздновать знаменательное событие, а вскоре была объявлена и праздничная королевская охота. Как обычно, Гелерт собирался отправиться в лес с хозяином, но Ллуэллин велел псу остаться в замке и охранять его новорождённого сына. Гелерт был разочарован — он любил охотиться со своим принцем, — но всё-таки послушно лёг возле люльки малыша.       Отужинав, сидя в сумраке кухни, они продолжали молча слушать рассказ старика. Протянув руку, Том дождался, пока Гарри сделает то же, и переплёл их пальцы. За невозможностью сделать большее, даже так ему казалось, будто соприкасались сами их сердца.       — Ллуэллин пробыл на охоте весь день, а когда вечером он вернулся во дворец, Гелерт бегом бросился приветствовать хозяина, но принц ужаснулся, увидев своего пса — тот весь был покрыт кровью, а алая слюна капала из его пасти. Бросившись в покои сына, Ллуэллин обнаружил, что детская люлька была пуста, и там тоже повсюду была кровь. Сложив части картины в голове, Ллуэллин решил, что пёс убил ребёнка, и в ярости вонзил меч в его сердце. Пока Гелерт умирал возле ног своего принца, тот вдруг услышал детский плач. Бросившись на зов, Ллуэллин обнаружил своего сына в целости и сохранности, спрятанного под грудой окровавленных покрывал, а рядом… рядом лежало тело огромного волка, которого Гелерт убил, защищая ребёнка. Ллуэллин помчался обратно туда, где оставил своего пса, но было слишком поздно — его верный друг был мёртв. Печаль принца была так велика, что с того дня он больше ни разу не улыбнулся и не завёл другого пса. Он похоронил Гелерта на том же месте, где тот умер.       — Неужели всё это правда? — всхлипнув, спросила Эми Бенсон.       — Мечтатель проснётся, смахнёт с лица тень. Быль, что поведал я… та быль — дребедень. Но слушай меня, девица, юнец, та быль — дребедень, но правда в ней есть, — загадочно ответил старик Гарет в тот момент, когда Гарри потянулся через весь стол, чтобы прошептать Тому в губы, опалив его лицо дыханием:       — Я хочу поцеловать тебя. Идём!       — Что… — начал было Том, но тот уже открыл окно и высунулся наружу, лишь пятками сверкнув. — Гарри!       Вывалившись в сад вслед за Гарри, спрятавшись за душистыми магнолиями, чувствуя, как одежда от нервов и тяжёлого даже ночью воздуха липнет к потной коже, Том зарылся пальцами в его волосы, целуя щёку, скулу, линию челюсти, нежно прикусывая кожу на шее, подаваясь бёдрами вперёд — туда, где Гарри встречал его своими. Луна над ними была розоватая, клубничная, звёзды перемигивались, и их свет на оголённой груди Гарри лежал, словно кружево. Они тёрлись друг о друга сквозь одежду, когда позади вдруг раздалось деликатное покашливание.       Том отскочил от Гарри, как ужаленный.       — Я тоже иногда выхожу посмотреть на луну и позволить ей рассказать историю своих кратеров и повспоминать дни, когда она была юна и ещё не обзавелась шрамами, — многозначительно сказал старик Гарет, глубоко затянувшись трубкой.       Загородив собой Гарри, Том потянулся за пояс, но вспомнил, что по возвращении оставил кнут в амбаре. Несмотря на злость, он был смущён тем, что их застали врасплох, за чем их застали врасплох. Вдруг он взмолился звёздам, заклиная тех спрятать свои огни и не позволить никому увидеть тёмные глубины его желаний.       — Но уже поздно, пора спать, — закончил капрал. — Думаю, вам двоим лучше будет ночевать на чердаке во избежание всяких напастей. В этот раз воспользуйтесь дверью.       Схватив Гарри за руку, Том бегом потащил его к дому, гадая, ожидают ли их утром неприятности. На всякий случай он решил, что захватит с кухни нож. Забираясь на чердак, Том гадал, во избежание каких таких напастей старик их сюда изгнал? Опасался ли он, что они сотворят нечто страшное с остальными парнями Вула… или думал, что парни Вула сотворят нечто страшное с ними? В любом случае, Том был рад иметь эту крошечную, изъеденную термитами и насквозь пропыленную каморку только для них двоих. К тому же здесь хранились их чемоданы и метла Гарри — а значит, и его волшебная палочка тоже была в шаговой доступности. Нагромоздив на дверцу в полу чемоданы (на всякий случай, чтобы никто не решил войти без спросу, пока они будут спать) Том распахнул окно, впуская на чердак пахнущий цветущими плодовыми деревьями ночной воздух, и притянул к себе Гарри.       — Прости, — пробормотал тот ему в грудь. — Я не думал, что кто-то выйдет. Я думал… Я хотел…       Том знал, чего он хотел. Том любил его за это. Том был так счастлив, что Гарри вообще этого хотел, хотел его — у него и мысли не было винить его в чём-то, потому что Том и сам не мог представить, как это — не касаться, не целовать, не говорить, что любит.       — Пустяки, кариад, — отмахнулся он, целуя Гарри в лоб. — Даже не думай. Мы не в ловушке, Гарри. Если что-то пойдёт не так, мы вернёмся к изначальному плану — уедем в Лондон и будем жить сами по себе, и плевать, что скажет Дамблдор.       Гарри немного расслабился в его руках, и Том, крепко сжав его, мягко опустил их обоих на пол. Завтра он позаботится о том, чтобы оснастить это место всем необходимым для сна, а сегодня ночью он станет для Гарри одеялом и подушкой и будет охранять его сон от любого, кто посмеет на него посягнуть.       — Том, как ты думаешь, — задумчиво спросил тот, глядя на земляничную луну, заглядывающую в окно, чтобы проведать их. — Если другие вселенные существуют, в них мы тоже друг друга любим?       — Что натолкнуло тебя на эту мысль? — удивился Том.       — Просто… — Гарри пожал плечами. — Поток мыслей? Ты упомянул Дамблдора, я подумал про Министерство. Потом я подумал, а существует ли где-то маленький Гарри, который не отправился в прошлое и не встретил маленького Тома? Что случилось с ними тогда? Кем они стали? Смогли ли они так же найти друг друга и полюбить?       Том задумчиво хмыкнул, поцеловал его в висок.       — Не думаю, что другие вселенные существуют, — медленно пробормотал он. — Но если они и существуют, то маленький Том любит маленького Гарри в каждой из них.       И тогда Гарри оторвал взгляд от луны и посмотрел на него, прекрасный и звездноокий. Он поцеловал Тома сладко и нежно, заставив того простонать ему в губы и поджать пальцы на ногах. Когда от поцелуя осталось лишь щемящее послевкусие, Том прикоснулся губами к шраму в виде молнии и прошептал:       — Спи спокойно, кариад. Я буду защищать тебя в этой вселенной и любой другой.       Нащупав рукоять ножа, Том сжал её, черпая решимость из куска щербатого дерева.