Руины в цвету

Hot summer nights, mid-July When you and I were forever wild

(Жаркие летние ночи в разгар июля, Когда мы с тобой были неукротимо свободны.)

      

Lana Del Rey — Young and Beautiful

      Нож той ночью Тому не пригодился, а на утро капрал и словом не обмолвился о случившемся накануне. Никто не задавал вопросов, почему Риддл и Эванс ночевали на чердаке, но взгляды были, и они Тому ох как не нравились. Впрочем, пока Стаббс с дружками обходились одними лишь взглядами, он готов был с ними мириться.       Медово-персиковый июнь без оглядки перетёк в знойный июль, и Том едва ли думал о чём-то, кроме Гарри. Они обустроили свой чердак так, будто тот стал их домом — отскребли слои пыли, отмыли маленькое окно и поменяли старую заржавевшую щеколду, перебрали хлам, что копился тут десятилетиями, и с позволения старика Гарета выбросили большую его часть, оставив лишь старые игрушки и расшитые бисером детские туфельки, некогда принадлежавшие его дочери Ффион. Из общей комнаты Гарри притащил их тюфяки и сгрудил их вплотную друг к другу, Том — не без капли своего очарования — выпросил у Лотти бутылку из-под молока, куда тем же вечером Гарри поставил цветы, которые тот для него собрал: ярко-оранжевую огонёк-траву и душистые дикие розы, кремово-жёлтые нарциссы — гордость Уэльса — и доцветающие свой сезон гиацинты, когда-то давно впитавшие свой пурпурный цвет с кровью мёртвого спартанского принца, ромашки, которые наобещали им любви, и синие с фиолетовым отливом незабудки, шептавшие, что эта любовь никогда не умрёт. Пока Лотти искала ту самую бутылку из-под молока, Том под шумок умыкнул один из охотничьих ножей капрала, спрятав лезвие за пояс, а позже, на чердаке — под матрас аккурат в то место, куда его рука ныряла и сразу натыкалась на рукоять.       Ещё пару дней спустя в амбаре они отыскали и стащили, пока никто не увидел, деревянный ящик, куда сложили старые сборники сказок и легенд про короля Артура, его рыцарей и Мерлина, которые хранились на чердаке среди остального хлама и которыми Том с упоением зачитывался вслух два года назад. Когда его взгляд случайно наткнулся на «Сказки старой Англии» Киплинга, в голове сами собой всплыли строки, которые он выучил для Гарри и которые смог рассказать ему только под покровом ночи, проглотив половинку первой их сливы тем летом — недоспевшей и кислой, — потому что его лицо горело так, будто его окунули в уголья. Том помнил всё так ясно, будто это случилось только вчера. Удивлённо, с привкусом фатальности, он вдруг понял, что уже тогда был неминуемо, неизбежно, неотвратимо влюблён в лучшего друга.       Той ночью, прижимаясь щекой к виску Гарри, слушая протяжное пение кузнечиков и цикад, лившееся в распахнутое настежь окно, вдыхая аромат лаванды, свежесть и сладость запутавшегося в непослушных волосах ночного ветра и природный, дикий запах пота, который просто сводил его с ума, он шептал эти строки снова:

Один из тысячи, рёк Соломон, Будет тебе ближе брата. И полжизни не жаль — того стоит он, — Чтоб найти его хоть когда-то.

Девятьсот девяносто девять себя Подстрахуют мнением света, Но Тысячный будет стоять за тебя, Ненавидимый всеми за это.

Ни обеты, ни просьбы или обряд Находку одобрить не вправе. Девятьсот девяносто девять твердят О лице, делах или славе.

Но если того одного смог добыть — Не ищи подтверждений нигде; Ибо Тысячный будет тонуть и плыть С тобою в любой воде.

Для друга карман его наперёд Открыт, как и твой — без спора, О займе намёка не проскользнёт И в шутку среди разговора.

Девятьсот девяносто девять успех По прибыткам твоим рассчитают, Но ты знаешь, что Тысячный стоит их всех — Он в сердце твоём читает.

И грех, и правда его — твои, По чину или без чина. Его дела защищай, как свои, По этой одной причине.

Девятьсот девяносто девять стыда И насмешек не смогут стерпеть, Но Тысячный будет рядом всегда, До эшафота — и впредь!

      И Гарри отвечал теми же словами, что и тогда, два года назад, но теперь сладко его целуя:       — Ты тоже мой Тысячный, Том.       Каждое утро они просыпались вместе под звуки тёплого летнего рассвета, льющегося в распахнутое окно, или под ритмичную песню дождя, потому что погода в Уэльсе могла смениться с полдюжины раз за день, но до того каждая ночь принадлежала лишь им двоим, будто мира вокруг не существовало. Иногда это были невинные долгие поцелуи, а порой Том не мог удержаться — потому что какому другому смертному удавалось держать в своих руках солнце? — от того, чтобы пригвоздить своего мальчика к матрасу собственным телом и ласкать его до тех пор, пока тот не превратится в горящий румянцем, обессилевший клубок оголённых нервов, прячущий лицо в изгибе его шеи в тщетной попытке заглушить рвущиеся с губ стоны. Нередко они просто лежали, иной раз одетые, но при случае — нет, занимаясь не сексом, но любовью: играясь с руками, кончиками пальцев гладя обнажённые ноги, безотчётно перебирая волосы, шёпотом обсуждая настоящее и будущее и просто восхищаясь присутствием друг друга — таким уязвимым, таким открытым, таким… не доверчивым, но доверившимся. В такие моменты Тому сильнее всего хотел задержать дыхание, чтобы не спугнуть мгновение и заставить его продлиться как можно дольше.       В середине июля совы принесли результаты экзаменов — Том выдохнул с облегчением, увидев свои одиннадцать «Превосходно», и Гарри поздравил его так, что он готов был пройти через этот адский год ещё хоть дюжину раз, если в конце каждого его ждало подобное вознаграждение. Сам Гарри тоже достойно справился с С.О.В.ами — по крайней мере, он получил высшие отметки по всем предметам, изучение которых было ему необходимо, чтобы в дальнейшем стать целителем, а что до Истории магии и Астрономии… что ж, из них двоих достаточно и одному быть помешанным на звёздах и прошлом.       Неделю спустя старик отвёз всех их на запад, к Ирландскому морю. Два часа они тряслись по рельсам в вагоне, больше похожем на жестяную банку, ещё два часа разбивали лагерь, но когда Том наконец-то разогнул спину и обвёл взглядом место, в котором они очутились, что-то внутри него замерло. Это был длинный северный пляж, раскинувшийся у подножия утёса, на вершине которого возвышалась громада полуразрушенного средневекового замка. Чистое спокойное море выталкивало на берег лазурные волны, солёный бриз сгонял бело-золотистый песок в мягкие дюны, поросшие высокими клинками маррамовой травы. Насекомых, которые безжалостно жалили в полях и лесах, здесь, у воды, смывало бризом. Гарри стоял рядом. Они соприкасались плечами и облепленными песком босыми ступнями, и Тому казалось, он попал в рай.       — Солёная вода — лекарство от любого недуга, — довольно приговаривал старик Гарет, вдыхая полной грудью. — Будь то пот, слёзы или море.       Том обгорел в первый же день — весь Вул не вылезал из воды c полудня и до заката, и они с Гарри не были исключением, ныряя и плескаясь, догоняя друг друга и кончиками пальцев соприкасаясь под водой. Плевав на окрики миссис Коул, тревожно расхаживающей вдоль берега, они оплыли утёс в поисках уединения и на западной его оконечности обнаружили пещеру — глубокий грот с внутренним озером, настолько тёмный, что не было видно ни его конца, ни даже потолка. Несмотря на то, что Гарри обозвал пещеру жуткой, её бархатистая мгла окутала и спрятала их от недобрых глаз, пока они слизывали морские капли с солёной кожи и таяли под прикосновением горячих губ.       Когда солнце, рассыпав по воде золото, опустилось в море, чтобы уплыть по нему на восток, откуда утром оно вновь поднимется в небо, все дети Вула собрались вокруг костра, жаря хлеб и слушая байки старого капрала.       — Когда-то в замке Харлех, — заговорщически прошептал тот, кивнув на вершину утёса, — жил легендарный валлийский король Оуайн Глендур. Он поднял всенародное восстание против английского короля, чтобы наконец-то сбросить со своих людей оковы многолетнего гнёта, но потерпел поражение. Однако, — судя по тону, старику казалось важным добавить: — Англичане так и не смогли поймать Оуайна. Говорят, законный король Гвинеда до сих пор спит под своим замком в ожидании часа, когда Уэльсу понадобится помощь — и тогда он вернётся и встанет на защиту страны, как и в прежние времена.       После этого, изрядно приложившийся к бутылке белого рома, старик Гарет затянул старый военный марш, посвящённый осаде замка над их головами. Том поймал взгляд Гарри и кивнул в сторону берега, безмолвно предлагая пройтись.

Люди Харлеха, не спите, Блеск мечей врагов узрите, Их штандарты посмотрите Возле наших стен.

      Ночь, пляж, ясное небо, линии созвездий, луна, глядящая на саму себя в рябящем зеркале, которым стало для неё потемневшее море. Волны мягко тянулись, облизывая их ступни, пенными браслетами оплетаясь вокруг лодыжек. Том отчаянно хотел взять Гарри за руку, но не мог, и от бессилия зарывался пальцами ног в мокрый песок. Издалека доносилась заунывная песня старика.

Будьте вы кремню подобны, Изничтожьте зла оковы, Покажите, что готовы Биться до конца.

      — Я знаю, я тоже, — прошептал вдруг Гарри.       — Я ничего не сказал, — удивлённо взглянул на него Том.       — Но я всё равно знаю, — кончик пальца едва уловимо скользнул вдоль его запястья — как всегда горячий для него, как всегда холодного.

Клич ваш чрез горы Хлынет на просторы, И на бой со злой ордой Он поведёт народы.

      Солёный бриз путался в волосах, забирался под рубашку и окутывал прохладой кожу. Том поёжился, чувствуя рой мурашек вдоль позвоночника. Гарри словно почувствовал то же самое. Развернув спиной к остальным, он встал напротив Тома и, взяв его за руки, поднёс к губам, согрев их своим тёплым дыханием и поцелуем на кончиках пальцев.

Стойкость кимров враг не сломит, Вас история запомнит, Харлех голову не склонит Под мечом врага!

      — Лучше? — спросил он, из-под ресниц взглянув снизу вверх.       У Тома пересохло в горле.       — Да, — хрипло выдавил он. — Я люблю тебя, Гарри.       И как же он улыбнулся.       — Я тоже люблю тебя, Том.

* * *

      Они все спали в одном большом шатре, а потому не услышать сдавленное кряхтение и шлепки плоти о плоть было невозможно, несмотря на все усилия моря заглушить их своим тихим шелестом. Том не мог понять, почему плотские утехи капрала на виду у всех были нормой, а он на людях не мог взять за руку мальчишку, которого любит по-настоящему. В чём логика, про себя спрашивал он, украдкой проводя ладонью между лопаток Гарри, чтобы убедиться, что тот спит, где справедливость, Отец?

* * *

      На следующий день Том проснулся с жутчайшим зудом в обгоревших плечах — он был красный, как рак, и, кажется, догадывался, как чувствовал себя Икар, слишком близко подлетевший к солнцу, но это не помешало им с Гарри снова провести утро в воде и долго целоваться в найденной накануне пещере. Пропитанные морем, они дурачились, как дети — бодались, таранили друг друга плечом, перекатывались в песке в шуточном сражении. Солнечный свет впитался в кожу Гарри, а когда Том мимолётно уткнулся носом ему в шею — и в его солёные лёгкие тоже.       — Смотри, Том, — подняв очередной камешек, Гарри поднёс тот к его лицу. — Этот цветом совсем как твои глаза — тёмный, но если посмотреть на солнце, — щурясь, он поднял камень к небу, — то как мёд и золото.       Они искали сокровища моря, выброшенные на берег волнами. Чего здесь только не было: звёздные камни — тёмно-серые куски гранита с серебристыми вкраплениями в форме звёзд, древние останки морских лилий — маленькие звёздочки тёмно-зелёного цвета, которые, если верить старику Гарету, были монетами фей и приносили победу над врагами, крошечные раковины улиток размером меньше ногтя мизинца, ракушки похожие на кошачьи лапки, отполированные морем и временем разноцветные куски морского стекла, плоские кремовые останки какой-то морской твари с оттиском цветка — такие же хрупкие, как печенье с предсказанием, внутри они скрывали пять молочных косточек, похожих на голубок.       — Когда вернёмся, — воодушевлённо говорил Гарри, — я обмотаю его проволокой и буду носить на шее, и как будто часть тебя всегда будет рядом со мной.       — Я и так всегда рядом с тобой, — напомнил ему Том.       — Ну, да, но ты не любишь летать, если мне не изменяет память, а я планирую осенью вернуться в команду.       Замечание было справедливым. Несмотря на кучу дел по ферме и их время вместе, Гарри продолжал упорно восстанавливаться, и пока что ни разу с начала лета его не преследовали боли. По крайней мере, Том на это надеялся — надеялся, что Гарри не скрывал от него нечто столь серьёзное. В конце концов, в этом ведь и не было смысла — мадам Блэйни всучила им с собой несколько бутыльков с лекарствами на все случаи жизни. Так что да, замечание было справедливым, но помимо этого, Том был бы вовсе не против вытеснить с шеи Гарри этот дурацкий четырёхлистник, подаренный Фицкларенсом.       — Тогда я тоже хочу, — решил он, борясь с желанием взять лицо Гарри за подбородок и заглянуть в самую глубину этих глаз. — Ожерелье с камнем под цвет твоих глаз.       Гарри просиял.       Они искали нужный камень битый час, но точь-в-точь подходящего так и не нашли — лишь дюжину похожих, среди которых Том выбрал самый удачный, думая, что такого волшебного цвета в природе больше не существует.       Из всех найденных сокровищ лишь эти два камня они решили оставить себе — остальные Гарри предложил отправить в дальние страны, а Том готов был согласиться на что угодно, если оно делало его счастливым. Они стащили бутылку из-под белого рома, которую накануне ночью опустошил старик Гарет и набили её камнями и ракушками почти наполовину.       — Подожди! — придержал его руку Гарри, когда Том собрался было закрутить крышку. — Я сейчас!..       Он вдруг вскочил и трусцой бросился к задремавшей на солнышке Лотти. Хмурясь, издалека Том наблюдал, как Гарри, оглянувшись по сторонам, будто самый настоящий разбойник, выудил из её ослабевших рук карандаш, книжку и — вырвал оттуда лист!       — Что ты сделал! — шёпотом накричал на него Том, когда тот, как ни в чём не бывало положив книгу рядом с Лотти, румяный от совершённого преступления, бегом вернулся обратно.       — Мы должны добавить послание! — улыбаясь от уха до уха, горячо заявил Гарри.       — Это варварство! — задохнулся почти серьёзным возмущением Том.       Гарри криво усмехнулся и, пристроив вырванный лист на коленке, начал что-то поспешно царапать на нём карандашом.       — Вот, держи, — сунул он страницу в руки Тома, когда закончил.       Сердце Тома пропустило удар, когда он прочёл, что тот написал.

Как Патрокл любил Ахилла, Как Гефестион любил Александра, Как Гиацинт любил Аполлона, Как Икар любил солнце, Гарри любит Тома.

      Тому так сильно хотелось его поцеловать, но он мог позволить себе лишь долгий взгляд и мимолётное прикосновение к колену, которых, оставалось надеяться, было достаточно, чтобы Гарри понял, как много значат для него эти слова.       — Дай-ка мне, — растеряв до последнего всё возмущение, прочистив горло, тихо сказал он, забирая карандаш.

И во все времена, И во всех вселенных, Том любит только Гарри.

      За мгновение до того, как он протянул страницу обратно Гарри, его глаза выцепили случайную фразу: «…он больше я, чем я сам. Из чего бы ни были сделаны наши души, его и моя одинаковы» — и ох, это. Словно кто-то вложил в книгу его собственные мысли касательно их с Гарри.       Тот, увидев, что он написал, улыбнулся. Свернув лист трубочкой, он запихнул его в горлышко и, закрутив крышку, забросил бутылку далеко в море, где её тут же подхватили волны.       — Я правда имел всё это в виду, — глянув на него из уголка глаза, неловко улыбнулся он. — Не то чтобы я какой-то великий воин или спартанский принц… но я люблю тебя, Том. Очень, очень сильно.       Кончиком пальца Том обвёл его костяшки.       — Не то чтобы я бог или даже полубог, но, Гарри, я тоже тебя люблю, — вздохнул он, тогда как хотелось счастливо кричать. — Очень, очень сильно.       И ветер подобрал эти слова, унёс их далеко в море, в океан, к чужим берегам, шепча, крича, рассказывая о его любви всему миру. Бросив взгляд на резко очнувшуюся ото сна Лотти, Том спросил:       — Кстати, что это была за книга, которую ты выпотрошил?       — Так уж и выпотрошил, — Гарри закатил глаза, толкая его плечом. — Там слишком много страниц — одной больше, одной меньше. Что-то про грозу, не знаю… не обратил внимания.       Том хмыкнул, раз за разом прокручивая в голове строки — написанные и напечатанные.       Как Патрокл любил Ахилла, как Гефестион любил Александра, как Гиацинт любил Аполлона, как Икар любил солнце, Гарри любит Тома.       И во все времена, и во всех вселенных, Том любит только Гарри.       Он больше я, чем я сам. Из чего бы ни были сделаны наши души, его и моя одинаковы.       К вечеру начал крепчать ветер, на поверхности моря появились первые признаки волнения, но ночь по прежнему была ясная, и старик Гарет рассказывал старую легенду о луне, которая влюбилась в человека:       — Каждую ночь она ждала его — юношу, который постоянно загадывал желание на её свет, но однажды он исчез, и луна больше не видела его и не слышала его просьб. Она попросила океан помочь ей найти юношу — и тот обыскал для неё каждое море и каждый берег, но тщетно. Тогда она призвала на помощь волков — и те обрыскали каждый материк и каждую страну, но тоже никого не нашли. Прошли века, тысячелетия, эоны, и луна так и не воссоединилась с возлюбленным, но океан и по сей день бушует, волки и ныне воют каждую ночь, говоря «прости, прости, мы до сих пор так его и не нашли»…       Ночь провожали мятным чаем и старой балладой, которую знал даже Том — Лотти пела её им, когда они были совсем маленькими и когда Вул ещё не так сильно его ненавидел:

Едешь на ярмарку в Скарборо ты, Розмарин, шалфей, зверобой, Найди среди людской суеты Ту, что была когда-то со мной.

Вели засеять ей поле льна, Розмарин, шалфей, зверобой, Под волнами у самого дна, И она вновь будет со мной.

Пусть пожнёт поле лунным серпом, Розмарин, шалфей, зверобой, Весь лён увяжет белым снопом, И она вновь будет со мной.

Пусть рубаху из белого льна Розмарин, шалфей, зверобой, Без нитки с иголкой сошьёт мне она, И тогда вновь будет со мной.

      Они снова спали в одном шатре, и в час волка, когда все храпели и сопели, Том почувствовал на своём плече тёплое прикосновение губ. Осторожно выбравшись и почти танцуя в попытке обойти раскинутые руки и ноги — впрочем, с его-то неуклюжестью он вполне мог и наступить кому-то на голову, — перед самым выходом Гарри через плечо бросил на него сияющий взгляд. Как заворожённый, словно его тянул невидимый поводок, Том последовал за ним прочь из шатра, как последовал бы за ним хоть на край света.       Гарри стоял на берегу, море ласкало его босые ступни. Бриз трепал волосы мягкими волнами, рубашка и шорты хлопали на усилившемся ветру. Тихо подойдя, Том обнял его сзади и прильнул ртом к шее, чувствуя, как ему в губы бьётся бешеный пульс.       — Это словно сон, — мечтательно вздохнул Гарри, глядя вдаль. — Ты и я, и весь этот мир вокруг…       — И ещё дюжина магглов, — хмыкнул Том, улыбнувшись тому, как кожа Гарри покрылась мурашками от его тёплого дыхания.       Развернувшись в его руках, тот положил ладони ему на шею.       — Я бы жил так хоть целую вечность.       — Разумеется, без дюжины магглов в одном с нами шатре?       — Разумеется, — фыркнул он и, протянув руку, намотал на палец один из локонов у Тома на затылке. — От солёной воды твои волосы вьются ещё сильнее. И твоя кожа…       Он сделал то, что здесь и сейчас застало Тома врасплох — склонившись, протяжно лизнул его шею. Искры вспыхнули у основания позвоночника, разгораясь всё ярче и поднимаясь всё выше, но Гарри вынырнул из его рук, обернулся через плечо и, плутливо усмехнувшись, поддразнил:       — Поймай меня, если сможешь.       Он даже не старался убежать, и уже через десять ярдов Том повалил его на песок, лихорадочно блуждая руками по груди, животу, бёдрам, целуя каждый дюйм, до которого мог дотянуться. Оба совершенно забыли, где находятся и даже как их зовут, а потому, когда ветер донёс до них тихое «ох!» и недоверчивое «Риддл? Эванс?», Том ощутил, как сердце падает в пятки.       Эми Бенсон и Деннис Бишоп стояли над ними, держась за руки. Вполне возможно, они тоже решили, что предрассветный час — лучшее время для того, чтобы украсть друг у друга пару поцелуев — а может, зная, что обсуждали по ночам парни Вула, и не только их, поскольку днём миссис Коул следила за воспитанниками и их добродетелью подобно коршуну. Не сводя с них глаз, Том медленно поднялся и протянул руку Гарри, помогая тому тоже встать на ноги.       Могло быть и хуже, думал он, представляя на месте Эми и Денниса Билли Стаббса и его шайку.       Хуже и быть не могло, думал он, с ужасом вспоминая, какие Эми и Деннис сплетники и злоязычники.       — Я так и знал, что вы — педерасты! — фыркнул Бишоп с отвращением и толикой ликования. — Нормальные пацаны не трутся вечно друг о друга и не смотрят так, как вы!       — Это как? — холодно спросил Том, жалея, что под рукой у него не было ни кнута, ни ножа, ни волшебной палочки. Глупо, глупо. Опрометчиво и глупо.       — Ненормально! Ты всегда был ненормальным, Риддл, так что ничего удивительного!       — Эй! — вступился Гарри, сделав шаг вперёд и загораживая Тома собой. Идиот, в панике думал тот, хватая его за руку, самый лучший, самый красивый, самый любимый, но какой же дурак! — Том не сделал тебе ничего плохого! Он никак тебя не оскорбил!       — Он оскорбляет меня своим существованием, — скривился Бишоп, взглянув на них обоих так, будто они были дерьмом у него под ногами.       Усилив хватку, Том потянул Гарри в сторону, но тот словно врос в землю.       — Он оскорбляет тебя тем, что, как и ты, позволяет себе любить кого-то? — закипая, гневно глядел он на Бишопа. — Вы здесь точно так же, как и мы!       — Это не одно и то же! Вы не можете любить друг друга! — впервые подала голос жавшаяся всё это время к Бишопу Эми. — Это грех!       — Кто говорит? — с вызовом вскинул подбородок Гарри. — Кто решает?       — Б-Бог, — заикнулась та.       — А я не верю в бога, — сказал он. — Но даже если бы и верил — пускай. Я спущусь в ад охотно и без сожалений, зная, что держал рай в своих руках.       Ох, как Том его любил! Ох, как Том за него боялся…       Эми, казалось, не находила слов, но у Денниса они были:       — Даже если бог вас не покарает, это всё равно против закона! Вас отправят в тюрьму или в исправительный дом!       И с Тома было достаточно. Dura lex, sed lex, однажды услышал он от Дамблдора — закон суров, но это закон. Том считал иначе. Он считал, что lex malla, lex nulla, плохой закон — и не закон вовсе. Если его любовь незаконна, он преступит этот закон и все остальные.       Прости меня, Отец, думал Том, потому что, в отличие от Гарри, крошечная часть его всё ещё верила в бога.       Прости меня, Отец, ибо я согрешил, думал он, пробираясь в голову Денниса Бишопа — и это оказалось проще простого, потому что такого тупоголового остолопа ещё пойди поищи.       Прости меня, Отец, ибо я согрешил, думал он, следом пробираясь в ещё более пустую голову Эми Бенсон, и в глубине души я знаю, что сделаю это снова и снова, коленопреклонённый не пред тобой, но между его бёдер.       — Уходите, — холодно велел он, мысленно добавив: на западной оконечности утёса есть пещера.       — Никому ни слова, что вы нас видели, — продолжал он, мысленно веля: плывите туда и оставайтесь там навечно.       — Забудьте, что этой ночью вообще что-то произошло, — глядя в их пустые глаза, закончил он, мысленно вынося приговор: иначе я вырву и заставлю вас съесть языки друг друга. — Мы договорились?       Вы меня поняли?       Они кивнули, словно куклы, за чьи верёвочки искусно дёрнул кукловод, и были таковы.       — Что… — учащённо дыша и хмурясь, начал было Гарри, но Том притянул его к себе и прижался губами к его виску, наблюдая, как в предрассветных сумерках две тени исчезают за противоположной оконечностью утёса. Беспокойный, Гарри вывернулся из его объятий и сделал несколько шагов вслед за Эми и Деннисом. — Что произошло? Куда они пошли?       — Не знаю, — дёрнул плечом Том. — Они не будут болтать, не переживай.       — Что ты сделал? — Гарри обернулся и взглянул на него так, будто боялся ответа. — Том! Что ты сделал?       — Ничего, — проворчал он, но ещё прежде, чем Том смог признаться самому себе, что не может ему лгать, его рот уже выплёвывал правду… ну, по крайней мере, её часть. — Эта магия, которой ты занимаешься с Дамблдором… точнее, другая её часть. Проникновение и управление сознанием. Легилименция. Думаю, она получается у меня без… особых усилий. И я проник в их головы и велел им не болтать. Ничего такого, Гарри.       Первой реакцией Гарри было:       — Что?!       Второй:       — Том, тебя могут исключить! Тем более за такое!       Третьей:       — Откуда ты вообще знаешь, что это сработало? Ты уже пробовал раньше?       И… чёрт.       — Нет, — солгал Том. — Только в тот раз с тобой. И нет, — он поспешил увести их от багряного обрыва. — Меня не исключат. Думаю, это не совсем магия. Это… больше мой разум.       — Мерлинова борода, Том… — Гарри нервно заходил взад и вперёд, меряя шагами побережье. — Это снова случилось из-за меня. Сначала старик, теперь Эми и Деннис… Если они и впрямь ничего никому не расскажут, я до конца лета к тебе не притронусь, лишь бы это снова не произошло, лишь бы не подвергнуть тебя опасности…       Нахмурившись, Том подступился к нему, прижал его нервно размахивающие руки к бокам и взял лицо в свои ладони.       — Чушь, — вынес он вердикт. — Я буду целовать тебя вдвое чаще, чем до этого, если ты не выбросишь эти глупые мысли из головы.       Протянув руку к его лбу, большим пальцем Гарри разгладил морщинку у него между бровями и, не сдержавшись, улыбнулся.       — А минусы будут?       Закатив глаза, Том мягко поцеловал его в висок.       — Всё в порядке, — тихо заверил он. — Бенсон и Бишоп будут молчать. Но я жду не дождусь, когда уже кончится это идиотское лето.       Прильнув к нему, Гарри обвил руки вокруг его талии, но тут же напрягся.       — Наверное, мне не следует этого делать, чтобы ещё кто не увидел.       Том лишь сильнее прижал его к себе.       — Не волнуйся, кариад. Я взломаю чью угодно голову, если что-то пойдёт не так.       — Мне это не нравится, — честно признался Гарри, и Том охотно верил, потому что его мальчик был добрым и сочувствующим и уповал на свободу воли. В попытке уйти от темы, он выдавил из себя шутку:       — То есть как Дамблдор проникает к тебе в голову, то это тебе нравится…       — Не то чтобы мне это прямо-таки нравится… — Гарри закатил глаза и улыбнулся.       Постояв ещё несколько минут в объятиях друг друга и окончательно успокоив сердцебиение, они вернулись в шатёр, но так и не смогли сомкнуть глаз.       Миссис Коул обнаружила пропажу Эми и Денниса сразу же по подъёму — оставалось несколько часов до поезда в обратную сторону, и внезапная пропажа двух подростков подняла весь Вул на уши. Близящийся шторм тоже не предвещал ничего хорошего — окрепший ветер сдувал с ног, тревожа море и гоня на берег мокрый серый туман, тяжёлое свинцовое небо выглядело так, будто готово было расколоться пополам в любое мгновение. Счёт на часы стремительно обращался счётом на минуты — они либо поспешат и обгонят бурю, либо промедлят и буря обрушится на них, но миссис Коул никуда не собиралась без Бенсон и Бишопа, а потому…       — Том, где они? — отведя в сторону, вцепился ему в руку Гарри.       — Понятия не имею, — мрачно буркнул он, отводя взгляд, потому что знал, что, если попадёт в омут колдовских глаз, те вытянут из него что угодно.       — Том, — Гарри поднял его лицо за подбородок.       Ему даже не пришлось повторять вопрос или спрашивать ещё хоть что-то — как Том и думал, колдовские глаза вытянули из него слова, словно дурацкое Акцио.       — Я отправил их в ту пещеру и велел оставаться там навсегда.       — Чт… как… ты серьёзно? Том! — он встряхнул его за плечи. — Ты серьёзно?!       — Да, я внушил им это! — закипая, огрызнулся Том. — А что ты хотел, чтобы я сделал?       — Ты сказал, что велел им не болтать!       — Что ж, они и не будут болтать!       — Том!       — Гарри!       Гарри оглянулся на бушующие волны.       — Шторм начинается! Они либо не смогут оттуда выбраться, либо уже утонули! Ты вообще понимаешь, как это опасно?       Да, думал он, но вслух проворчал другое:       — Я бы и не такое сделал, чтобы уберечь тебя.       — Но…       — Не говори «не вредить другим людям», Гарри, — качнув головой и поджав губы, предупредил Том. — Даже не думай. Они готовы были рассказать о нас всем! Ты бы хотел в тюрьму, в исправительный дом или быть зарезанным под покровом ночи, м? А какую бы участь ты выбрал мне?       — Я не…       — Потому что это именно то, что случилось бы, если бы я не сделал то, что сделал.       Гарри выглядел растерянно, расстроенно, рассерженно… раскаянно — всё вместе, и сам Том от этого ощутил болезненный укол вины. Он поморщился. Вздохнул. Том терпеть не мог, когда лицо Гарри было изборождено тревогами и печалями. Ещё сильнее он терпеть не мог, когда причиной этому становился он сам.       — Я скажу старику Гарету, что видел, как Бенсон и Бишоп ночью отправились купаться и упомяну пещеру, в которой, мол, я вчера видел их целующимися, — холодно сказал он, переступая через гордость. — Уверен, в замке найдётся кто-то с лодкой и веслом.       Так он и поступил. Миссис Коул сокрушалась — хоть она и относилась к Тому с недоверием, по всей видимости, Эми уже не впервые сбегала миловаться с Деннисом. Как Том и думал, в замке на утёсе нашлась и пара обитателей, и лодка, и вёсла.       — Я могу показать ту пещеру, — предложил Гарри старику Гарету, который собрался вместе с ними на поиски.       Том вцепился в его руку, бросив на него взгляд полный ужаса. Течение в том месте было неспокойным и в лучшие дни — он боялся представить, насколько жутким оно стало теперь, и это не говоря о волнах, что бились о скалы! Том был уверен, что Эми и Деннис уже кормили крабов на дне морском, и Гарри делать это вместе с ними было вовсе не обязательно.       — Мы знаем эти воды, пацан, — к счастью, отмахнулся от него один из местных, и Том задышал спокойнее.       Поиски, вкупе с боем против стихии, длились больше часа. Том не знал, испытал он разочарование или облегчение, когда увидел сходящих на берег, трясущихся, бледных, но живых Бенсон и Бишопа, но поняв, что в ответ на все расспросы и крики миссис Коул они продолжают молчать, он более-менее успокоился.       На поезд они успели чудом — местные предлагали им ночлег и укрытие от шторма, если не повезёт, но обошлось. Трясясь на обратном пути в такой же жестяной банке, как и на пути в Харлех, Том благодарил царящую там темноту — по крайней мере, в ней он, незамеченный, смог снова пробраться в головы Эми и Денниса, чьи разумы кричали в ужасе, когда он к ним явился. Том задумался, мог ли он свести их с ума, пробудь там хоть чуточку дольше, но не стал проверять, ретировавшись сразу же, как напомнил, что для их же блага продолжать молчать обо всём, что имело место быть начиная с прошлой ночи.       Холодное прикосновение Гарри заставило его вздрогнуть.       — Прости меня, Том, — прошептал тот, едва слышно за стуком колёс. Том ощутил, как он качает головой. — Я не знаю, что правильно. Я не знаю, что неправильно. Я не знаю, что бы я делал, если бы с тобой что-то случилось, но и это тоже… я ничего не знаю, Том, я просто хочу жить спокойно, с тобой, не оглядываясь, не боясь, я…       Накрыв его ледяные ладони своими, Том поборол желание согреть их дыханием, как Гарри всегда делал это для него.       — Ты тоже прости меня, Гарри, — тихо сказал он. — Знаю, что это неправильно. Знаю, что ты заслуживаешь лучшего, кого-то добрее, кого-то…       Вроде Джуда Фицкларенса, наверное, подумал Том, но вслух сказать побоялся, потому что, согласись Гарри, его сердце не выдержало бы.       — Может, если бы я вырос в доме с фотографиями в рамках, серебряными ложками и газоном, упасть на который не смертельно, в отличие от бетонных плит и арматуры, я был бы лучшим человеком, но я вырос почти на улице, в переулках, где меня пытались…       Тома заносило, и пальцы Гарри, впившиеся ему в запястья, были единственным, что его уравновешивало.       — Дело не в фотографиях, ложках и газонах, Том, — с толикой горечи ответил Гарри. — Дело в выборе. Давай выберем быть лучше. Давай выберем сделать мир более достойным местом. И мне не нужен никто добрее, потому что я выбрал тебя и всегда буду выбирать тебя, несмотря на улицы и ошибки.       Долгое время Том молчал, но когда он извинился вновь, он сделал это искренне. Гарри прислонился лбом к его плечу, дав знать, что услышал.       Наверное, думал он, какое-то время им придётся притворяться, будто они простили друг друга — по крайней мере, до тех пор, пока это не станет правдой.