Глава 75. Багряные реки
22 апреля 2025 г., 00:01
Run away with me Lost souls in revelry Running wild and running free Two kids, you and me And I say Hey! Hey hey hey Living like we’re renegades Long live the pioneers Rebels and mutineers Go forth and have no fear Come close and lend an ear
(Бежим отсюда вместе со мной, Потерянные в веселье души, Бежим дико, бежим свободно, Два ребёнка: ты и я. И я говорю: Эй! Эй-эй-эй! Давай жить, как отщепенцы! Да здравствуют первопроходцы, Бунтари и мятежники! Идём вперёд без страха! Подойди ближе и прислушайся!)
X Ambassadors — Renegades
Случившееся на Харлехе какое-то время преследовало их, словно привидение — старый замок, но однажды вечером, лёжа на подстилке из сосновых иголок в малахитовом подлеске, глядя, как учатся летать птенцы ястреба, они снова пообещали никогда ничего друг от друга не скрывать, и Том правда считал, что в этот раз сможет сдержать слово. Лето текло. Они сражались на мечах, которые из обычных палок рисовало их воображение, в шутку боролись, купались в озере, где ловили радужную форель, что жарили на костре там же, на берегу, прятались высоко в ветвях старого дуба, чтобы поцеловаться украдкой, касались и ласкали друг друга в пьянящих зарослях фиолетовых магнолий и в глубокой речной заводи за стайками белоснежных водных лилий, и любили, любили, любили… Был последний день июля, Гарри едва-едва исполнилось шестнадцать. Тяжёлые облака над их головами грозили дождём, и они, заведя отару в амбар, прятались в саду под своим сливовым деревом, которое всего лишь два года назад было косточкой, а теперь вымахало неестественно большим и пышным. Гарри лежал у Тома на коленях, задумчиво теребя пойманный в клетку из проволоки морской камень, который напоминал ему его карие глаза, и выводя узоры на его перепачканных травяным соком ногах; пальцы Тома рассеянно путались в его растрёпанных волосах, где заплутали ветер и запах близящейся грозы. Поднявшийся шквал трепал листы книги, которую читал Том — той самой, с которой Лотти ездила на Харлех и откуда Гарри вырвал страницу, строчки которой не шли у него из головы: «…он больше я, чем я сам. Из чего бы ни были сделаны наши души, его и моя одинаковы». Он читал её уже во второй раз, неизменно жалея о вырванной странице, но так и не мог понять, кого ненавидит сильнее — главного героя, или его возлюбленную, или их обоих, или никого, потому что в них Том находил отголоски собственных чувств. — «Я люблю землю под его ногами, и воздух над его головой, и всё, к чему он прикасается, и каждое слово, которое он говорит. Я люблю каждый его взгляд, и каждое движение, и его всего целиком», — зачитывал он вслух для Гарри особенно понравившиеся строки, коротко целуя его в висок, в лоб, в губы — без опаски, потому что под этой сливой никто и никогда их не найдёт, кроме дурачка Неда Бо, который не расскажет, ведь и говорить-то не умеет, да и едва ли понимает, что к чему. — «Ты сказала, что я тебя убил, так преследуй же меня! Будь со мной всегда… прими какой угодно образ… сведи меня с ума! Только не оставляй меня в этой бездне, где я не могу найти тебя!» — шептал он слова, которые перечитывал столько раз, что они врезались ему в память. «Весь мир — страшный паноптикум, где всё напоминает, что она существовала и что я её потерял», не в силах даже озвучить подобное, вспоминал Том, думая, что сошёл бы с ума на месте главного героя — и почти сделал это, когда Гарри, как и его возлюбленная, был с другим. Дождь начался внезапно — с ветвистой вспышки молнии и опоздавшего на долю секунды раската грома, после чего крупные, сильные капли полились на землю с тяжестью и злостью. Засмеявшись, Гарри вскочил на ноги, торопливо протирая стёкла очков. Захлопнув книгу, Том сунул её под рубашку, и, схватив его за руку, помчался к дому. Не обращая внимания на раздражённые окрики миссис Коул, они взлетели вверх по ступеням на свой чердак, сразу же нагромоздив на дверцу в полу чемоданы. Ливень уже пробрался внутрь сквозь распахнутое настежь окно, изрядно намочив их тюфяки. Пока Том боролся с разбухшей деревянной рамой в попытке втиснуть её на место, Гарри стащил с себя сырую одежду и поспешно натянул ей на смену первое попавшееся под руку. — Кажется, это что-то из моего, — справившись, наконец, со старым окном, заметил Том, выгнув бровь. — Хм, правда? — усмехнулся Гарри, теребя край рубашки. Неспешно сократив расстояние между ними, Том кончиком пальца провёл по выступающей тазовой кости; кожа под его прикосновением была горячей и всё ещё влажной после дождя. Выдох Гарри вышел слегка прерывистым, язык метнулся наружу, лизнув пересохшие губы. Том обожал, как менялось его дыхание каждый раз, когда он к нему прикасался. Это заставляло его желать касаться Гарри снова, снова и снова. — Люди считают, это мило — носить одежду своих возлюбленных, — тихо сказал он. — Но когда то же самое сделал Патрокл, ничем хорошим это не кончилось. — О, ты такой зануда! — шутливо закатил глаза Гарри, невольно подаваясь бёдрами ему навстречу. — Сними с меня свою одежду, раз тебя это так раздражает. Закусив губу, Том глухо застонал и прикрыл глаза. Небо за окном заволокло тёмными тучами, но, несмотря на окруживший их сумрак, ничто не могло скрыть блеск глаз Гарри. Шторм усиливался, безжалостно колотясь в стекло и крышу, что была прямо над ними. В такие минуты чердак казался сплошным барабаном — каждая капля эхом отдавалась в голове Тома. Гарри приложил ладонь к его шее. — Потанцуй со мной, — прошептал он, и его горячее дыхание опалило Тому лицо. — Земля всё ещё крутится, помнишь? Если не танцевать, для чего ещё вся эта музыка? «Музыка?» — почти переспросил Том, но потом и сам услышал её — ритмичный стук дождя и свист ветра, отдельные аккорды грозы и верное биение их сердец, неизменно и незыблемо колотящихся в унисон. Вложив свою ладонь в его, другой Том притянул Гарри к себе за талию, кончиком носа уткнувшись во впадинку за ухом и вдыхая аромат сладких шестнадцати. Прикрыв глаза, они медленно покачивались из стороны в сторону, руки Тома, словно в трансе, выводили круги на обнажённой коже его спины и боков, пальцы, хоть и следовавшие этими дорогами уже не один раз, каждый раз всё равно с удивлением падали в вогнутые впадины между рёбрами, скользили по талии, спускались вдоль полоски волос на его животе — ниже… — Да, Том… — выдохнул ему в губы Гарри, когда ладонь Тома нерешительно замерла на поясе его брюк. — Да, пожалуйста… Когда он просил так вежливо, так отчаянно, Том сходил с ума и хотел бросить к его ногам весь мир. Раскаты грома за окном усиливались и становились чаще — совсем как их сбитое дыхание, когда Том впился поцелуем в приоткрытые губы Гарри и, расстегнув пуговицу, приспустил брюки на его бёдрах. Пока его язык настойчиво скользил по зубам Гарри, дразнил нёбо, зарывался под его язык, его пальцы скользнули под резинку белья и обвили член — холодные и сухие, тогда как Гарри был горячим и влажным настолько, что трусы липли к нему. Путаясь в ногах, Том потянул его вниз и мягко опрокинул на тюфяк. Не отрывая взгляда от сияющих глаз и припухших губ, он потянул сначала одну штанину, затем — другую. Раздевать Гарри было чем-то ошеломляющим на совершенно ином, за гранью плотского, уровне — видеть его изгибы и угловатости, родинки и веснушки, родимые пятна и шрамы. Целовать каждый из них, узнавать каждый, как старого знакомого, прослеживать на этой карте целую историю их жизни: этот на колене Гарри заработал два года назад, когда рассадил себе ногу о камень; едва заметно белеющая полоска на щеке — то ожившее дерево рассекло ему лицо, когда они пытались проучить Пивза; огромная заплатка, опоясывающая икру — раздробленная кость пробила кожный покров, когда Айслин сбила его с метлы и он упал с высоты в несколько десятков ярдов. С особой нежностью Том целовал шрамы, которые не были их общей историей — шрамы, за которыми скрывалось прошлое Гарри, от которого он всё время отшучивался: нападки кузена, конфликты с задирами в маггловской начальной школе, следы от пряжки дядиного ремня. Шрам в виде молнии на лбу — худший из них, но всегда по-своему очаровывавший Тома. Когда он прикоснулся к нему губами, другая молния расчертила небо за окном, и мгновением позже стон Гарри слился с раскатом грома. — Том, — сбивчиво зашептал он, пальцами зарываясь в его вьющиеся от влажности волосы, пока Том ртом прослеживал дорожные карты голубых вен на его виске и шее, прокладывая путь к сердцу. — Я хочу дотронуться до тебя… хочу чувствовать тебя… Нехотя оторвавшись от него, Том приподнялся, стоя на коленях между ног Гарри и стараясь не смотреть на его прижатый к животу член, подрагивающий и истекающий — пока нет. Мелкие пуговицы рубашки, как назло, выскальзывали из пальцев, но не из петелек, и Том, начиная злиться от нетерпения, стащил её через голову. Сев, глядя на него снизу вверх — кровь в висках Тома стучала и пульсировала, вторя эхом его сердцу люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, — Гарри потянулся к его поясу. Обвив пальцы вокруг его горла, Том со слабостью в коленях наблюдал, как Гарри расстёгивает и спускает с него шорты вместе с бельём, высвобождая изнывающую от тесноты и нетерпения плоть. Застонав, Том снова опрокинул его на спину, ложась сверху, подминая под себя, пристраивая их члены друг рядом с другом. Медленно, он начал подаваться бёдрами вперёд и назад, потираясь о живот Гарри, толкаясь вдоль его собственной плоти, зажатой между ними. Всё ещё держа его за шею, рвано выдыхая ему в рот, набирая ритм, Том прикусил его нижнюю губу, тут же зализав место укуса, языком обведя контур, проникнув между, покружив вокруг его языка и наконец оставив влажный, неосторожный поцелуй на его губах. Продолжая толкаться в бёдра Гарри, Том припал ртом к его шее и ключицам, к солёной от пота коже в яремной впадине и затвердевшим тёмным соскам. Под ним Гарри стонал и извивался, раз за разом выдыхая имя Тома ему в волосы, в ухо, в висок, вплетая его в уже звучащую мелодию дождя, грозы и их сердец. Его ступни ласкали икры Тома, его пальцы блуждали по его спине, легко оглаживая лопатки и рёбра. Порой их сводило судорогой, Гарри выгибался ему навстречу — Том знал, что он сдерживается, по разным причинам: чтобы никто внизу их не услышал, чтобы продлить удовольствие, чтобы не причинить Тому боль. Последнее не волновало того и вовсе. Слегка отстранившись, Том сбивчиво пробормотал: — Не жалей меня. Делай со мной всё, что захочешь. — Но твоя спина, твои шрамы… — неуверенно начал было Гарри, подслеповато щурясь. — Они давно не болят, — заверил Том, рефлективно толкнувшись бёдрами вперёд, из-за чего головка его члена скользнула вдоль промежности Гарри, заставив того сдавленно простонать. Потянувшись, Гарри взял оба их члена в кольцо из рук и начал быстро дрочить, вместе с тем потирая их друг о друга. По телу Тома прошла дрожь. Протяжно застонав вполголоса, он снова навис над Гарри, едва удерживая себя на ослабевших локтях. — Сильнее, — рвано выдохнул он, не удержавшись и упав, придавив Гарри всем своим весом, чувствуя, как напрягаются почти до спазма мышцы в ногах и голова идёт кругом. Раскрытым ртом прильнув к шее Тома, Гарри высвободил из-под него ладони и вновь обнял за спину, на этот раз впиваясь ногтями в гладкую и тугую кожу шрамов, заставляя всё его тело покрыться мурашками. Руки Гарри скользнули ниже, легли на ягодицы, смяли их, толкнули навстречу его бёдрам, развели в стороны — какая-та часть Тома хотела взвиться и взвыть, потому что настолько уязвимым он себя прежде не ощущал, но это было приятно, и его член, пульсирующий и зардевшийся, тёрся о живот и член Гарри, и жар между их телами сводил с ума. С коротким вскриком Гарри вдруг выгнулся ему навстречу, замерев на несколько тягучих томных мгновений. Том ощутил тёплую липкость на своей коже; его собственный оргазм зудел где-то у основания позвоночника, грозя разлиться в любую секунду, но он замер, отодвинув своё удовольствие на задний план, взял лицо Гарри в ладони, по очереди поцеловал его закрытые веки, скулу, щёку, линию челюсти, раскрытые пересохшие губы. Толкнувшись в последний раз, Том почувствовал, будто весь мир вдруг сдвинулся со своей оси. Росчерк молнии осветил чердак, и Тому показалось, она вонзилась ему в затылок и её электрические отголоски поселились в каждой клетке его тела. Где-то вдалеке громыхнул гром. Окрылив на несколько мгновений, удовольствие вдруг накрыло его тяжестью, и Том полностью лёг на Гарри, чувствуя, как малейшее движение перегружает и напрягает его почти что до грани саднения. Спустя пару минут он скатился с Гарри, положив голову на его подрагивающий живот и переплетя их ноги. Его кожа была горячей и влажной, запах пота — тяжёлым и кружил голову, заставляя Тома хотеть вылизать его с головы до пят — чем, возможно, он и займётся чуть позже. Пальцы Гарри расчёсывали его мокрые волосы и гладили плечи. В последнее время Тому всё страннее становилось вспоминать, как он ненавидел и наказывал себя за собственные желания, которые казались ему противоестественными. Они с Гарри принадлежали друг другу по праву рождения, и единственное, что было противоестественно — это как их сердца жили в разных телах или кровь бежала разными венами. Древние греки верили, что секс был попыткой двух тел, разделённых давным-давно трусливыми богами, вернуться к прежнему состоянию. Это было не только физическое влечение, но и желание плоти срастись над раной, вновь стать одним сосудом, слиться воедино, чтобы не осталось ни одного изгиба, кричащего «я! я! я!» — лишь «мы, мы, мы…» Ощутив прилив нежности, Том проложил дорожку из поцелуев вверх по груди Гарри, остановившись в полудюйме от его губ. — Счастливого шестнадцатилетия, — прошептал он. — Да, — поглаживая его вдоль поясницы, расплылся в блаженной улыбке тот. — Счастливейшего. Под очередной раскат грома он опрокинул Тома на спину, и его тело накрыло того жаркой волной.* * *
Всё было так — дурманящие дни с привкусом яблок и слив, хмельные ночи, рассеять которые томный свет луны был не в силах, прохладный хлопок простыней, взмокших от жара их тел, кожа к коже, влечение и страсть, но превыше их — любовь, мягкая и нежная, поздние разговоры полушёпотом, запутавшиеся в волосах пальцы, крепкие объятия, долгие взгляды, которых было достаточно, чтобы общаться без слов, едва уловимые прикосновения к лопаткам и предплечьям, доставляющие секретные послания, укусы на бёдрах и засосы на шее, и поцелуи, поцелуи — тайный поцелуй на кончиках пальцев, пока дверь амбара отгораживает их от остального мира, поцелуи в зарослях ракитника, заставляющие краснеть и поджимать пальцы на ногах, поцелуи на коленках, в кожу которых впечатались следы листьев и хвойных иголок, поцелуи с привкусом смеха во рту, потому что не успели добежать до дома и попали под пелену зелёного дождя, неосторожные запальчивые поцелуи у Ллин Ллидау, полные зубов и пальцев у горла, поцелуй в плечо рано на рассвете, пока помогаешь ему одеваться — потому что, как бы ни бросало в жар ночами, когда одежда летит на пол, помогать ему застёгивать мелкие пуговицы, завязывать вечно развязывающиеся шнурки, ласково убирать с лица волосы — всю эту бережную преданность и приверженность было не с чем сравнить. — Не хмурься, — тихо сказал Гарри, подушечкой большого пальца разгладив морщинку между его бровями. — Они мне надоели, — буркнул Том, вертя морское стёклышко, что висело у него на шее. — Все будто с ума посходили. Это и правда было так. Что бы он ни делал, отовсюду доносились замечания и упрёки миссис Коул и нянечек — то рубашка у него неопрятно заправлена, то он хамит, то взгляд его им не нравится, то он забыл запереть амбар, хотя последним оттуда явно выходил Ирвинг. И отовсюду — Том Риддл, Том Риддл, Том Риддл! Он и впрямь начинал ненавидеть своё имя. — Брось, — сорвав травинку, Гарри провёл кончиком по его шее. — Осталось всего ничего. Завтра отправимся в Косую Аллею, и у тебя непременно поднимется настроение. А сегодня нас уже никто искать не будет. После церковной службы, которая вновь напомнила Тому об отце, они сбежали в устье долины, где поле серебристо-голубым шрамом рассекала каменистая река. Том вздохнул, соглашаясь — к тому же, день выдался славный: яркое небо, нежный бриз, долина изобиловала летней жизнью. Воздух сладко, пьяняще, гипнотически пах цветущими вдалеке садами, внизу, у берегов, жужжали стрекозы, и их крылья переливались, словно витражи, в солнечных лучах рыба блестела радужной чешуёй, покачивали своими красно-оранжевыми и золотистыми головами циннии и лилейники, зацветал вереск — Тому снова вспомнились строки из книги: «Хочу снова стать девчонкой, полудикой, смелой и свободной… Почему я так изменилась? Я уверена, что стала бы вновь самой собою — только бы мне очутиться среди вереска на тех холмах!» Еда, которую они захватили с собой, после торопливого холодного завтрака казалась втройне чудеснее — козий сыр, перетёртый с укропом и базиликом, просачивался в тёплый хлеб, дикая вишня взрывалась кислотой и сладостью на языке. Голые ступни жались к влажному клеверу, быстрая река пульсировала и бурлила, ивы шелестели листьями, обмениваясь секретами, Гарри, головой лёжа у Тома на животе и крутя в пальцах веточку дельфиниума, тихо напевал себе под нос песню про Короля и его Львиное Сердце, провожая тоскливым взглядом птиц, чьи мелодии лились на них сверху. Том знал, как сильно он тоскует по полётам — по квиддичу, да, но и по себе-птице тоже. С его головой всё было в порядке, мигрень и отголоски сотрясений не мучили его с весны — Гарри был уверен, что с началом нового учебного года вернётся в небо, однако пока что ему оставалось лишь вторить им — не просто ведь так ворон считался самой большой певчей птицей. — Неплохо, да? — задумчиво сказал он, больше, будто бы, размышляя вслух. — Жить вот так. Том не совсем понимал, что он подразумевает под «вот так» — как птица или жизнь в Уэльсе в целом, — но согласился уклончиво: — Иногда. Рассеянно, его пальцы выводили круги и линии на коже Гарри: я л-ю-б-л-ю т-е-б-я, я л-ю-б-л-ю т-е-б-я, я л-ю-б-л-ю т-е-б-я… — Я имею в виду, вместе с природой, вместе с миром… — словно зная, что их мысли не всегда движутся в одном направлении, улыбнулся Гарри. — Знаю, — кивнул Том. Гарри и сам был как природа: грудная клетка — как листок монстеры, таз — как бабочка, расправившая крылья, вены и линии ладоней — реки и ручьи, что питают землю, шрамы — словно кратеры луны, за каждым из которых таится история. — Если бы мир горел, я бы, наверное, пожертвовал собой, чтобы его спасти, — вздохнул, наконец, он. Где-то птица запела так щемяще-нежно, что её трель отозвалась болью и стоном в каждой конечности Тома. Он сел, взяв лицо Гарри в ладони. — Тогда я бы пожертвовал миром, чтобы спасти тебя, — серьёзно сказал он, глядя на него сверху вниз. Гарри вдруг засмеялся, и его смех звучал, словно брызги моря, его голова в руках Тома была горящей звездой, и мир вокруг зеленел, зеленел, зеленел — хотя, скорее, это Том тонул в его глазах. — Тогда все мои усилия пошли бы коту под хвост, — заметил он не без удовольствия. — Мне всё равно, — качнул головой Том. — Нет такой черты в мире, которую я не пересёк бы ради тебя. Когда Гарри накрыл его рот своим, весь мир закружился и перевернулся с ног на голову: астры, вереск, зверобой — синицы, ласточки, ястребы — стрекозы, пчёлы, цикады — горячие ладони, лопатки, бёдра. Снова и снова Том пил солнце с его губ, липких и медовых от абрикосового сока, снова и снова его руки, забравшись под рубашку, блуждали вдоль рёбер, снова и снова он чувствовал, что наконец-то становится целым… — Так-так-та-а-ак, — громкий, протяжный, издевательский свист разрезал тягучую тишину между ними, до того прерываемую лишь эхом природы и их сбивчивыми вздохами. Кокни Билли Стаббса Том узнал бы даже в многолюдной толпе. — Ирвинг, Салливан, глядите! Я говорил вам, что-то с ними не так! Чёртовы педики! Не сводя с них глаз, Том медленно поднялся на ноги. Он знал, как выглядит: рубашка выправилась из шорт, губы зацелованы, волосы встрёпаны, но — о, он надеялся, что его взгляд метает молнии так же, как пальцы чувствуют покалывание электрических разрядов. Стаббс с компанией лениво, вальяжно подходили ближе, за поясом у каждого были инструменты — хлысты, скребки, молотки, будто они только вернулись из стойла, где меняли подковы серому в яблоках кобу. В этот раз Том тоже не был безоружен. Достав из-за пояса складной нож, он ловким движением надавил на рычажок, и лезвие прытко выскочило из корпуса. Он не забыл обещание, данное самому себе — он согласился вернуться в Уэльс, лишь решив, что прольёт багряные реки, если Гарри будет грозить хоть малейшая опасность. Что ж, они избегали этого момента столько, сколько было возможно, но, по-видимому, всё же настал черёд их, рек. — Том, — вцепившись ему в руку, напряжённо позвал Гарри. — Ты недостаточно силён, чтобы устоять против троих, Риддл, — скептично фыркнул Билли, грязно глазея на них по очереди. — На сей раз это верная смерть. Оставив себе лишь холодный расчёт, пытаясь понять, каковы его шансы убить всех троих прежде, чем кто-нибудь из них успеет добраться до Гарри, Том усмехнулся: — Я и есть смерть. Как и он и обещал Гарри, Том и правда пожертвовал бы миром, чтобы спасти его. Он кинулся на Билли люто и безжалостно, вонзая нож тому в плечо. Со всех сторон послышались вскрики — Стаббс взвыл от боли, его дружки, завопив, бросились Тому на спину, где-то сзади Гарри кричал его имя. В следующий момент Том ощутил, как с его плеч спал груз сначала одного тела, затем другого. Он оглянулся, чтобы увидеть, как Гарри, безоружный, ввязывается в потасовку с Ирвингом и Салливаном, и хотел уже было броситься на помощь, как Стаббс ударил его кулаком в живот. Том не дал себе времени прочувствовать и переосмыслить боль. Повалив Билли на землю, он уселся на него сверху и принялся колотить самозабвенно и беспощадно — за брошенное оскорбление, за сотни гадких взглядов, за все разы, когда тот подставлял его перед миссис Коул, за прошлое лето, за прошлое лето, Том ещё не расплатился за прошлое лето… — ШУ-У-У! КЫШ! А НУ, РАЗОШЛИСЬ! Хуже своры собак! Краем глаза Том заметил, как несётся к ним, неловко волоча деревянную ногу, старик Гарет. Пройдясь своей тростью каждому из них по хребту — у Тома от удара перед глазами заплясали звёзды, — капрал разогнал их в разные стороны. — Вы это в моём доме не сметь! — потрясая палкой, пригрозил он каждому по очереди. — Сэр, вы не понимаете!.. — держась за порез на плече и утирая бегущую из скошенного набок носа кровь, злобно прогнусавил Стаббс. — Молчать! За тобой уже не один грешок волочится, Уильям! — Но сэр, они… — Уильям Стаббс! — совсем по-военному прикрикнул капрал. — Лучше тебе закрыть рот, иначе сейчас же пойдёшь собирать свои вещи и вместе с котомкой попляшешь, куда глаза глядят! — Да, сэр, — прошипел Билли, зыркнув на Тома. — То же касается и вас, — ткнул старик в Ирвинга и Салливана. У одного было сильно поцарапано и наливалось фиолетовым ухо, другой, хныча под нос, прижимал к груди неестественно выгнутую руку. — Что до вас двоих… Он обернулся поочерёдно к Тому и Гарри. У последнего была разбита губа и порвана рубашка, но в целом он стоял на ногах и выглядел так неистово, словно готов был подраться ещё хоть с дюжиной. Нет, пронеслось в голове у Тома, и он закачал головой. Нет, нет… — Нет! — плюнул он. — Хватит! С меня достаточно! Кипя от злости на весь мир, на ублюдка Стаббса, на идиота-капрала, на всех проклятых магглов, на тупого Дамблдора и его ослиное Министерство, Том бросился прочь. Распахнув дверь с ноги, влетел в дом с зелёными ставнями. Плевав на недовольные окрики миссис Коул, он взметнулся вверх по лестнице, ударом кулака отворил дверцу на чердак, откинул крышку чемодана и, побросав внутрь их с Гарри вещи, обвил пальцы вокруг рукояти палочки. Бесцеремонно сунув дремлющего перед ночной охотой Кузнечика в клетку — что тому, естественно, не понравилось, — он один за другим спустил с лестницы книзла, чемоданы и футляр с метлой. Запыхавшийся Гарри столкнулся с ним нос к носу, как раз когда Том закончил. — Том, что ты… Том замотал головой, не желая слушать. — Гарри, это моя работа! Моя работа, понимаешь? Моя обязанность — сделать так, чтобы с тобой всё было в порядке! Но у меня не получается, раз за разом у меня не получается, у меня не… Каждый следующий вдох давался Тому всё труднее и труднее, пока в какой-то момент он не обнаружил, что, сложившись вдвое, задыхается. Взволнованные ладони Гарри оказались у него на спине, на лице, на груди, лелея, успокаивая, заземляя. Краем сознания Том отмечал, как весь Вул таращится на них, но ему было всё равно. — Смотри на меня, — лихорадочно шептал Гарри, заводя за уши его взмокшие волосы. — Смотри на меня, любовь моя, всё хорошо. Это не только твоя работа, она наша, слышишь? Тебе не нужно ничего делать одному. Мы пройдём этот путь вместе, и всё время я буду держать тебя за руку. Том, Том, ты меня слышишь? Том… Паника утихала, скручивалась кольцами в его животе, прятала уродливую голову. — Я не останусь здесь, — сглотнув, как мог твёрдо сказал Том. — Нет, конечно нет. Мы уйдём, куда захочешь. Всё, что захочешь… Расталкивая онемевших магглов своими многочисленными пожитками, они спустились вниз, а после — Том знал наверняка — навсегда покинули Вул — или то, что временно им стало. Никто не попытался их остановить. За их спинами дом с зелёными ставнями становился всё меньше и меньше, пока не превратился в крошечную точку на горизонте и не исчез окончательно. На голову падали сливово-фиолетовые сумерки. Измождённый, Том остановился на обочине грязной просёлочной дороги и поставил чемодан и клетку с Кузнечиком на землю, чтобы чуть передохнуть и привести мысли в порядок. У них был план на такой случай — нужно было только собраться с силами и вспомнить его. Со вздохом обернувшись, Том взглянул на Гарри. Кровь на его подбородке давным-давно высохла и на губе образовалась коричневая корочка. Подойдя ближе, Том приложил к ране рукав своей рубашки, но тщетно. — Опять твоя голова, — невесело выдохнул он, целуя Гарри в лоб в попытке создать хотя бы иллюзию того, что может его защитить. — Я в порядке, — вяло отмахнулся тот, обмякнув в его объятиях. — Никто больше не навредит тебе, — мрачно пообещал Том, прижимая его к себе. — Иначе я убью любого, даю тебе слово. — Том, — Гарри вздохнул. — Просто… Договорить он не успел. Оттолкнув Тома от себя, он согнулся на обочине в приступе рвоты, отдавая земле свой неплотный обед и сгустки желчи. Выругавшись, Том придержал Гарри за плечи, выводя на задубевших мышцах успокаивающие круги. Лишь пару часов назад он думал и радовался, что приступов давно не было — и вот опять. Когда в желудке Гарри не осталось ничего, что ещё могло бы выйти наружу, Том, придерживая, прижал его к себе и взмахнул палочкой. Несколько мучительно долгих мгновений тишину позднего вечера прерывало лишь пение сверчков, но вдруг их ослепили громадные фары, за мгновение до того, как трёхэтажный автобус проехался по ним своими колёсами в почти что человеческий рост, намекнув им отскочить с дороги. Чудище, коим был «Ночной рыцарь», по-прежнему скрежетало и рыгало выхлопными газами, но в этот раз Том смотрел на него, как на Ноев ковчег. — Добро пожаловать в «Ночной рыцарь» — автобус для ведьм и волшебников, попавших в трудное положение! — зевая, заезженно-отрепетированным тоном объявил вывалившийся из разъехавшихся дверей кондуктор. — Взмахните палочкой и входите в салон: мы домчим вас куда угодно! Меня зовут Амброзиус Перри, и сегодня я буду вашим кондуктором… а, это снова вы! Много же путешествуете! С ужасом Том вдруг узнал в пареньке того самого кондуктора, который обслуживал их во время поездки в Литтл-Хэнглтон. В голове мелькнула мысль, что он неслучайно запомнил именно их, учитывая, что за сутки Том прокатился с ним на автобусе трижды. Опасаясь, как бы Амброзиус не выдал Гарри его повторный визит в Йоркшир, он поспешно порылся в чемодане, выуживая монеты, и сунул их в ладонь Амброзиуса. — Помогите с багажом, пожалуйста, — делая вид, что не узнал его, нейтрально попросил Том, без приглашения увлекая Гарри в тепло освещённый салон и занимая первую свободную пару сидений. Водитель не стал дожидаться, пока Амброзиус запихнёт все их чемоданы на полки, и рванул с места сразу же, как на борт погрузили яростно бросающегося на прутья клетки Кузнечика. — Горячий шоколад? — пыхтя, предложил Амброзиус, поглядывая на них через плечо. — Зубная щётка? Грелка? — Нет, спасибо, — не взглянув на него, отмахнулся Том, беря Гарри за руку и невесомо скользя губами по его виску. — Куда путь держим? — наконец, выиграв битву с их вещами, выдохнул Амброзиус, утирая со лба пот. — «Дырявый котёл», — провожая ночной Уэльс взглядом, сказал он, подставляя плечо под отяжелевшую голову Гарри. Таков был их план.
