Руины в цвету

I’m seeing the pain, seeing the pleasure Nobody but you, ‘body but me ‘Body but us, bodies together I love to hold you close tonight and always I love to wake up next to you So we’ll piss off the neighbours In the place that feels the tears The place you lose your fears Yeah, reckless behavior A place that is so pure, so dirty and raw In the bed all day, bed all day, bed all day Fuckin’ and fightin’ on It’s our paradise and it’s our war zone

(Я вижу боль, вижу наслаждение, Никого, кроме тебя, кроме меня, Кроме нас, тела сплетаются. Я хочу, чтобы ты был рядом сегодня ночью и всегда, Я хочу просыпаться рядом с тобой. Мы выбесим соседей В месте, что познало вкус слёз, В месте, где теряются страхи — Безрассудное поведение, — В месте таком непорочном, таком пошлом и первобытном, В постели весь день, в постели весь день, в постели весь день, Трахаясь и воюя — Это наш рай и наше поле боя.)

ZAYN — PILLOWTALK

      Первые дни в Лондоне были безоблачны и полны радости, что им наконец-то удалось освободиться от ненавистных магглов и можно делать, что хочется, не боясь и не скрываясь. Неделю Гарри и Том провели в эйфорической дымке, гуляли по Косой Аллее, ели мороженое, занимались любовью, спали в объятиях друг друга, просыпались в них же — и всё по новой. Однако по мере того как дни становились холоднее и пасмурнее, обещая скорое наступление осени, и по мере того как деньги, потраченные на комнату в «Дырявом котле», горячие ужины, мантии и учебники к грядущему учебному году, начали кончаться, а впереди маячило ещё две недели, в которые предстояло платить и за жильё, и за еду, безоблачная сияющая симуляция взрослой независимой жизни содрогнулась и пошла трещинами.       Гарри старался поддерживать оптимистичный настрой, но, хоть его озорная ребяческая улыбка и могла исцелить мир, Том был мрачен. Они пытались найти подработку, но перспектива взять в работники несовершеннолетних школьников, которых через пару недель и след простынет, не прельщала ни одного торговца и лавочника на Косой. В один из вечеров, что наступил после очередного дня, проведённого в тщетных попытках устроиться помощниками в какую-нибудь аптеку или букинистическую лавку, они сидели в необычно немноголюдном пабе, молча деля на двоих рыбный пирог и бутылку имбирного эля.       Том чувствовал себя паршиво — помимо прочих невзгод, он, дёрганый и тревожный, ещё и сорвался на Гарри, нагрубив, когда тот пытался поднять ему настроение своим излюбленным «Земля всё ещё крутится — мы не можем просто стоять на ней». Это было пару часов назад. С тех пор они мало разговаривали… точнее, не разговаривали совсем — и всё же ели из одной тарелки, и их локти толкались друг о друга время от времени, и Гарри нарочно оставлял ему самые сочные на вид куски, будто таким образом пытался подбодрить, и… и да, Том чувствовал себя паршиво настолько, что хотелось уткнуться лбом в колени Гарри и молить о прощении.       — Чего такие хмурые? — поинтересовался подошедший за опустевшей посудой хозяин «Котла». Его имя Том не смог бы забыть, даже если бы очень постарался — хотя бы потому, что и сам носил такое же.       К его неудовольствию, Гарри выложил бармену всё как на духу — и про то, что деньги у них кончатся раньше, чем лето, и про невезение с подработкой. Присев напротив, вытерев руки о висящее на плече полотенце, мужчина, чутка подумав, вдруг предложил:       — Можете поработать у меня.       Том резко выпрямился, в изгибе губ Гарри застыло грозившее вот-вот сорваться в воздух «правда?», но хозяин «Котла» продолжил остерегающе:       — Денег не обещаю, но до возвращения в школу в качестве платы можете остаться в своей комнате. Горячим обедом тоже не обделю, да и ужином не обижу. Ну так как?       — Сэр, вы… взаправду? — тихо спросил Гарри, в голосе тепля надежду.       Мужчина дёрнул плечом.       — Отчего нет? Вы тут уже почти как свои, а своим надо помогать.       — Сэр… — Гарри качнул головой, расплываясь в признательной улыбке. — Спасибо!       — Да, спасибо, — тихо, настороженно добавил Том.       Бармен отмахнулся, мол, пустяки.       — Что делать? — с готовностью спросил Гарри, забирая у него грязную посуду. — Я вымою это. Я всё умею делать: мыть посуду и полы, протирать пыль, даже готовить. Скажите, с чего начать.       На мгновение даже Том удивился такому рвению. Хозяин «Котла» же, справившись с первоначальным изумлением, тихо рассмеялся и настойчиво отвоевал грязную посуду обратно.       — Уже поздно. Сегодня ступайте наверх — нечего здесь ночью делать, — сказал он. — А уж завтра я непременно найду, чем вас занять.       Мужчина поднялся, и уже в спину его догнали слова очередной благодарности Гарри. Том не чуял подвоха в жесте своего тёзки — хотя бы потому, что его доброта не была безвозмездной, но и облегчения пока не успел ощутить. Изнутри его силы до сих пор подтачивала усталость, не проходившая уже несколько дней, на душе скребли кошки, не давая забыть о вине. Проводив Гарри наверх в их комнату, Том накинул на плечи мантию и, сказав, что хочет подышать свежим воздухом, вышел в густые летние сумерки, опустившиеся на Косую Аллею.       Ему и впрямь нужен был глоток прохладного ночного воздуха, но не только — Тому отчаянно хотелось извиниться, сделать красивый жест, способный показать, как сильно он раскаивается, а днём в саду аптекаря, который грубо отвадил их от своих дверей, он как раз приметил цветущую голубую гортензию. Незамеченный, Том прокрался во внутренний двор и ободрал куст почти догола — охапка едва поместилась в руках, — чтобы проклятому аптекарю в иной раз было неповадно грубить и корчить из себя невесть что. Оглядевшись, чтобы убедиться, что никто не видел его, как он считал, хоть и рыцарский, но акт вандализма, он бегом вернулся в паб и юркнул вверх по лестнице в жилые комнаты.       Когда Том отворил дверь, увиденное заставило его сердце сжаться. Гарри лежал, свернувшись калачиком в полной темноте, в глубине души ощущая острое желание взвыть от тоски. Он почти не отреагировал на скрип петель — лишь выдохнул чуть шумнее, радуясь, что Том вернулся в целости и сохранности. Ненавидя себя, Том упал на колени возле кровати, уронив рядом охапку гортензий.       — Гарри? — тихо позвал он, костяшкой очертив его скулу.       — Когда я делал что-то не так, — помолчав, тихо начал тот, не открывая глаз, — дядя Вернон кричал на меня и запирал в чулане. Я лежал в темноте на своей кровати — иногда рассматривал сломанных солдатиков, которые достались мне от Дадли, или следил, как паук плетёт паутину, или думал, что когда-нибудь кто-нибудь заберёт меня оттуда домой. Не в «дом», а именно «домой», понимаешь?       Том оцепенел, вдруг осознав. Сегодня он накричал на Гарри и оставил его одного в темноте. Сегодня он был дядей Верноном.       — А ещё в детстве у меня была старая книжка про зайчонка, который хотел сбежать от мамы. Я стану птицей и улечу, говорил он, а зайчиха отвечала: «Если ты станешь птицей и улетишь, я буду деревом, где ты найдёшь свой новый дом», — Гарри тяжело открыл глаза, нащупав и сжав ладонь Тома. — Ты — моё дерево. Ты — мой дом, Том. Не эта комната, не Хогвартс, не Уэльс, не какое-то другое место. Ты. С самого начала, как только оказался здесь, я строил всю свою жизнь, весь свой мир вокруг тебя, потому что у меня был только ты. Это больше, чем «ты мой лучший друг». Больше, чем «я люблю тебя». Это «ты — весь мой мир», Том. Если нет тебя, я бездомный, я потерянный и… — он неожиданно шмыгнул носом. — Я пытаюсь, ладно? Я, честно, так сильно пытаюсь быть…       Он не договорил — и слава Мерлину, потому что Том чувствовал достаточно вины, чтобы пойти и выброситься из окна. Вместо этого он прижался лбом ко лбу Гарри и зашептал, как ужасно ему жаль, каким эгоистичным идиотом он был, и есть, и, наверное, будет, как он сам без Гарри сирота, как он никогда его не оставит, как бесконечно сильно он его любит, любит, любит, любит. Том осыпал его лицо поцелуями, гладил его плечи, прижимал к себе, боясь отпустить. Наконец, Гарри ему доверился, тень спала с солнца, и Том, смущаясь, вложил ему в руки цветы.       Прижав их к груди, тот хитро прищурился:       — Кажется, я видел похожие в саду аптекаря.       На что Том псевдоудивлённо вскинул брови:       — Правда?       Гарри просиял, и Том на мгновение залюбовался, после чего поднялся на ноги и протянул ему руку.       — Иди сюда, кариад. Земля всё ещё крутится, мы не можем просто стоять на ней.       И — ох, как он улыбнулся.       Медленно покачиваясь под воображаемую музыку, они прижимались друг к другу, держались друг за друга, словно за спасательный круг.       — Прости, — ещё раз шепнул Том, прикоснувшись губами к впадинке за его ухом.       — Всё в порядке, — дёрнув плечом, легко вздохнул Гарри.       — Всё не в порядке. Никто не должен так разговаривать и обращаться с тобой. Даже я. Особенно я. Поэтому я правда имею это в виду. Прости меня, Гарри.       Чуть отклонившись, тот заглянул ему в лицо и очертил подушечкой большого пальца скулу. Том потянулся вслед за прикосновением, когда то начало таять.       — Уже, — заверил Гарри, целуя его мечтательно и нежно.       После этого стало легче. Работа по пабу и гостинице была не такая уж обременительная — что-то подсказывало Тому, хозяин скорее сжалился над ними, нежели и впрямь нуждался в помощниках. Грязная посуда, зачарованная, мылась сама, постельное бельё и полотенца менялись по взмаху палочки. Готовкой занималась жена владельца, которая, впрочем, не отказалась от помощи Гарри, вдруг открывшего в себе талант к выпечке. К барной стойке хозяин его не пускал — говорил, лицо слишком честное, что в торговле сулит одни убытки — зато Том, по всей видимости, лицом вышел негодяй негодяем и повеса повесой, потому что, мало того что дело у него шло споро, за две недели он разжился ещё и приличными чаевыми.       Был последний день лета, время близилось к закату, Том сидел за стойкой в подозрительно пустом пабе, предчувствуя бурю, и, чтобы успокоить тревогу, на куске пергамента выводил и чиркал своё имя раз за разом. Аромат лимонного пирога донёсся до него раньше, чем звук шагов.       — Что делаешь? — поставив перед ним тарелку с щедрой порцией крема сверху, спросил Гарри, забираясь на соседний стул.       Звук его голоса заставил Тома потянуться к нему, как подсолнух — к солнцу. Машинально скомкав листок в руке, он сунул его в карман и притянул к себе журнал с рунокко.       — Ничего, — легко отмахнулся он и, вцепившись в стул, на котором Гарри сидел, подтянул его вплотную к себе, потому что, как бы близко тот ни находился, этого никогда не было достаточно. — Новый рецепт?       — Эксперимент, — дёрнул плечом тот, пытливо наблюдая за тем, как Том отправляет в рот большой кусок. — Вкусно?       С занятым ртом и, пожалуй, впервые в жизни не находя слов, Том с энтузиазмом закивал, промычав что-то нечленораздельное. Гарри усмехнулся и, склонившись к его уху, прошептал:       — У меня в голове ни единой приличной мысли.       Том с трудом сглотнул, тут же закашлявшись. Услужливо похлопав его по спине, Гарри невинно пожурил:       — Не изводи себя так, любовь моя. В конце концов, это моя работа.       Ох, как Тому хотелось заткнуть его, вместо дразнящих слов наполнив его рот стонами и звуком своего имени, но не успел он как следует об этом задуматься, как хозяин «Котла» застал их врасплох своим внезапным появлением.       — На сегодня всё, — объявил он, поглядывая на часы и подтверждая опасения Тома: — Затишье перед бурей заканчивается. Нечего здесь делать в поздний час. Ступайте спать, завтра у вас двоих ответственный день. Увидимся и простимся утром.       Том кивнул и, взяв Гарри за руку, потянул его к лестнице на второй этаж.       — Эй, малой, — окликнул хозяин, подмигнув. — Пирог-то забери! Твой руншарк не отходил от плиты целый час, чтобы его испечь.       Руншарк — так он звал их. «Тайный возлюбленный» на ирландском, хотя, конечно, ничего тайного в них давно уже не было. Не удержавшись от ухмылки, Том схватил со стойки тарелку и, обняв ещё больше покрасневшего Гарри за плечи, пожелал бармену доброй ночи.       Билеты на «Хогвартс-экспресс» были куплены, чемоданы упакованы, Кузнечик обзавёлся ленточкой от старушки, что проживала в комнате с ними по соседству и любила разгуливать по коридорам голышом — всё было готово к возвращению в Хогвартс, и Том ждал этого как никто другой. Впрочем, были и вещи, по которым он знал, что будет скучать. Возможность уединиться, о которой можно было забыть в комнате, что они делили ещё с четырьмя парнями. Их обособленная жизнь без всех сирых и убогих, непременно нуждающихся во внимании Гарри, которое, между прочим, нужно было и Тому! Спокойствие, которое он обрёл без квиддича, постоянно мельтешащего на заднем плане Джуда Фицкларенса и Дамблдора с его дополнительными занятиями. Идиллия мира, в котором не существовало Айслин Малфой. Заботиться было о чём, но Том гнал от себя тревожные мысли, решив, что не станет отбирать у них с Гарри эту последнюю ночь, принадлежащую только им двоим, и подумает обо всём завтра.       — Я в душ — смыть с себя вонь прокуренного паба, — взяв лицо Гарри в ладони, Том коротко его поцеловал и пробормотал в губы: — А потом займёмся чем-нибудь. Может, почитаем книгу, м-м?       Забравшись руками ему под рубашку, Гарри скептично фыркнул:       — Ага, конечно. Именно этим.       Том ухмыльнулся.       — Посторожить тебя? — предложил Гарри. — Чтобы миссис Дилейни снова не положила глаз на твои прелести?       Том повёл плечами, вспоминая, как страдающая деменцией старушка однажды проникла в занятую им душевую.       — Было бы славно, — согласился он. — Очень по-рыцарски.       — В этом весь я, — согласился Гарри.       Так они и поступили. Пока Том мылся, Гарри стоял на страже, скучая, представляя всякое и отчаянно желая оказаться по ту сторону двери. Посомневавшись немного и убедившись, что горизонт пуст, он поддался соблазну и скользнул внутрь, зачаровав за собой дверь.       Силуэт Тома угадывался за запотевшим стеклом душевой кабины — высокий, стройный и гибкий. Он оцепенел — вероятно, по другую сторону заметив тёмный образ, — медленно, будто с опаской, приоткрыл стеклянную дверцу, наверняка ожидая увидеть миссис Дилейни. Заметив всего лишь Гарри, Том позволил дверце распахнуться полностью. Выпрямился. Замер. Глядя на него в упор, Гарри медленно потянулся к пуговицам у себя на рубашке. Когда с ними было покончено, а ткань сползла с его плеч, складками улёгшись у ног, он ловким движением пальцев расстегнул брюки.       Не отрывая от него взгляда, Том словно забыл, как дышать. Разумеется, они уже столько раз видели друг друга обнажёнными, но здесь и сейчас всё было иначе. Одно дело, когда вбираешь, впитываешь его с близкого расстояния, практически в упор, облюбовывая лишь частями, но совсем другое — когда можешь сделать это целиком, с расстояния, будто рассматривая произведение искусства. И как произведение искусства, Гарри был воплощением хаоса, красоты и вложенной в него души, как и произведению искусства, ему было положено заставить зрителя чувствовать — и о, Том разрывался от чувств. Он хотел, он жаждал, он мечтал, он терзался, он изнывал, он любил —       его лицо,       его глаза,       его длинные чёрные ресницы,       его губы,       его волосы,       его смех,       его очаровательную улыбку,       его загорелую кожу,       его руки и мозолистые ладони,       его сильные ноги,       его рост, на пару дюймов ниже собственного роста Тома,       его игривость,       его честность,       его доброту,       его открытость,       его чувство юмора,       его как личность,       его как его Гарри,       просто       его.       Он был сродни произведению искусства, но было между ними одно существенное отличие. Любой холст, любая статуя, любое творение человеческих рук могло быть реплицировано. Гарри — не мог.       Полностью обнажившись, он положил очки на ободок раковины и шагнул в душевую кабину, закрыв за собой дверцу. Между ними были считаные дюймы — вода теперь лилась сверху на них обоих и, будучи отличным проводником тока, метала от одного к другому электрические разряды. Опустив, наконец, взгляд, кончиками пальцев Гарри нежно коснулся жёлтых краёв синяка у Тома на животе — бледной тени их последнего дня в Уэльсе. Всё внутри него поджалось; рыкнув, он обрушился на Гарри подобно волне, притягивая к себе и сминая его губы в нетерпеливом, жёстком поцелуе.       Впечатав в запотевшее стекло, Том целовал его в шею и ключицы, прослеживал губами переплетения сине-зелёных вен, шептал, каким голодным делает его Гарри, как он, пожалуй, отпировал бы им, если бы мог, позволил бы ему удушить себя, выпить из себя весь воздух, заполнить собой. Бескорыстный и самоотверженный, каким он был, Гарри безмолвно подставил Тому своё плечо — добро пожаловать к столу. Том подхватил его под бёдра, прижал к себе, сделал первый укус, мягко вонзив зубы в пламенеющую кожу. Он носил его ноги, как ремень вокруг своей талии; он хотел износить его, как любимую рубашку — до саднения, до лохмотьев, до руин.       Том не отдал себе отчёт в том, как они добрались до своей комнаты: всё, что он помнил — это путающиеся ноги, скитающиеся по телу руки и жадные губы, оставляющие любовные послания, написанные на коже. Что он знал наверняка — это дорогу к местам, что были доступны только ему, к местам, прикосновения к которым сводили Гарри с ума: чувствительная впадинка за ухом, бьющаяся, словно загнанная птица, вена на шее, ключицы, размахом напоминающие крылья ворона, нежный подрагивающий живот…       Вожделение срывало плоть с костей Тома, делало его бесконечно диким, безудержным. Ему хотелось нежно и грубо, ему хотелось наполнить рот его именем и заставить Гарри забыть собственное, пока в ответ тот будет звать его. Ему хотелось пламенно и трепетно, чтобы звёзды в приступе зависти сорвали крышу с их спальни, дабы посмотреть. Ему хотелось тягуче и долго, чтобы простыни насквозь пропитались их любовью. Тому хотелось его трахнуть.       Тому хотелось его поглотить.       Ему хотелось оказаться у Гарри под кожей, стать его началом и концом, его божественным создателем и погибелью. Хотелось съесть его целиком. Хотелось любить его, любить его, любить его, как священнослужитель любит свой храм и своего бога, как бог любит своего агнца на заклание, как агнец любит свой нож. Хотелось стать его жизнью, его воздухом. Хотелось, чтобы Гарри разорвал его на части. Творить с ним миры и разрушать их, и просто просыпаться с ним каждое утро, и звать его красивым, и трогать его волосы, и смешить его, и душить его слегка, и целовать до синяков, расцветающих под кожей. Хотелось, чтобы он всегда был сердцевиной его желания и чтобы всегда оставался его лучшим другом. Хотелось быть его хорошим мальчиком, и его защитником, и его равным, и его подчиняющимся, и его главенствующим. Хотелось сунуть пальцы ему в рот, сжать горло, вонзить в него зубы. Хотелось быть единственным, кого он слышит, видит, чувствует. Хотелось, хотелось, хотелось…       Это была близость, о которой Том мечтал, которую жаждал, требовал, выпрашивал — близость без страха, близость без боли, таинство, которое он с охотой и радостью совершал коленопреклонённым.       Том спускался всё ниже и ниже, не пропуская ни дюйма, засасывая кожу, прикусывая выступающие тазовые кости, целуя шишковатые коленки и напряжённые икры. Когда он вонзил зубы в нежную податливую плоть бёдер и услышал протяжный всхлип Гарри, внутри что-то взорвалось. Вдруг ему вспомнились слова, сказанные неизвестно кем и неизвестно когда, но отчего-то врезавшиеся в память: если мужчина не хочет облизать своего возлюбленного с головы до пят, ему нужно менять возлюбленного. Том не хотел менять возлюбленного.       Том хотел попробовать его всего.       Зализав место укуса, что заставило Гарри нетерпеливо под ним заелозить, Том обхватил его бёдра и уткнулся носом в живот, губами замерев в дюйме от истекающего предэякулятом члена, требующего внимания, молящего о фрикции. Снизу вверх он бросил взгляд из-под ресниц, вбирая в себя багрянец, покрывший щёки и грудь Гарри, тёмный блеск его глаз. Тому хотелось сделать ему приятно, сделать ему так хорошо…       Протянув руку, он обвил пальцами основание члена, в который раз дивясь тому, какой нежной была кожа вокруг твёрдой плоти. Рвано выдохнув — тёплое дыхание обдало Гарри волной, заставив жалобно простонать его имя, — Том медленно, благоговейно склонился и приоткрыл губы.       Вкус был незнакомый — тёплый, земной. Не неприятный, но яркий, насыщенный — как жар, и соль, и что-то уникально кричащее Гарри. Кровь грохотала у Гарри в висках. Задержав дыхание и вцепившись в простыни, он выгнулся, недоверчиво глядя на Тома — с его умными глазами и головой у себя между ног.       Язык Тома двинулся осторожно, интуитивно, дрожащим росчерком проведя по уздечке и выше к головке — с лёгким нажимом, робко, словно это был любопытный эксперимент. Плотнее сомкнув губы, он вобрал член в рот — осторожно и пытливо, всё время думая о зубах. Над ним Гарри застонал натянуто, протяжно, непослушным языком развязно выдохнув:       — Том…       И это уверило Тома, что он всё делает правильно. Воодушевлённый, он втянул носом воздух и двинулся вперёд — ещё чуть-чуть, достаточно для того, чтобы ощутить вес Гарри у себя на языке, его форма и размер колоритнее и ярче, чем Том когда-либо смел вообразить. Всё не было идеально — втягивая щёки, Том был слегка неуклюж, не зная, как далеко следует заходить, как глубоко следует брать. Он тихо застонал — отчасти от старания, что напряжением сказывалось в каждой клетке его тела, отчасти от собственного возбуждения, — и звук задрожал и завибрировал вокруг члена Гарри.       Мышцы его бёдер задёргались и задрожали, словно он сдерживал себя. До этого Гарри и не подозревал, что может быть так хорошо — до такой степени, что почти казалось, будто он не может этого вынести. Его тело покрылось потом, стало чувствительным, болезненным и слабым, таким слабым! Это было настолько отчаянно приятно, что Гарри чудилось, будто слёзы вот-вот брызнут из уголков глаз, будто он вот-вот задохнётся, будто ещё немного — и он сгорит от лихорадки.       Левой рукой Том вцепился ему в бедро, вонзая в кожу ногти. Гарри сдавленно вскрикнул, выдыхая его имя, его руки метнулись вниз, найдя своё законное место в волосах Тома, потянули за влажные пряди, вьющиеся от воды и пота, вонзили ногти в его кожу, вместе с тем вгоняя невидимые иголки в каждый дюйм его тела, посылая разряд молнии в каждую его клетку.       — Том!.. — задыхаясь, выкрикнул Гарри, до боли сжимая пальцы в его волосах.       Одно-единственное слово, всего лишь его имя, которое он не слишком-то жаловал, запульсировало у Тома в животе, согревая его. Голос и стоны Гарри ощущались так же, как его рука у Тома между ног. Не в силах больше терпеть, он прижал ладонь к собственному члену, кончив, едва к себе прикоснувшись.       Хмурясь от прошившего с головы до ног оргазма, от усердия, чувствуя, как пот начинает собираться на висках, он сделал ещё один глубокий вдох и взял Гарри глубже, в этот раз полный решимости. Тяжесть члена скользнула дальше по его языку, головка толкнулась в заднюю часть горла. Челюсть ныла, скопившиеся в уголках слёзы жгли глаза, но Том не отступал — он сглотнул, медленно и осторожно, чувствуя, как смыкается вокруг головки горло, пока он сам пытается привыкнуть к ощущениям. Его влажные губы были широко растянуты, слюна скопилась в уголках рта. Всё было неидеально — неряшливо, небрежно, но прекрасно, разрушительно, разорительно, губительно прекрасно.       — Том, я сейчас!.. — вдруг замельтешил под ним Гарри, пытаясь отстраниться, но Том, обеими руками вцепившись ему в бёдра, не позволил.       Резко выгнувшись, Гарри вскрикнул, и Том ощутил на языке тёплое солоноватое семя — вязкая нить за вязкой нитью. Проглотив большую часть, он выпустил член изо рта и, тяжело дыша, прикоснулся губами к бедру Гарри, оставляя на внутренней стороне влажный поцелуй.       Несколько тягучих и разнеженных мгновений спустя, ошеломлённый и звездноокий, Гарри приподнялся на локтях и уставился на Тома затуманенным взглядом.       — Ты хочешь, чтобы я?.. — предложил он, глядя, как Том пытается выровнять дыхание.       — Нет, кариад, я… агх… — Том смутился. — Я уже всё.       Улыбнувшись, Гарри приложил ладонь к его щеке, подушечкой большого пальца мягко очертив опухшие губы.       — Это было потрясающе, — заверил его он, полный тихой радости, и одного этого Тому было достаточно, чтобы он уверился наверняка: ещё не одну ночь он проведёт коленопреклонённым между бёдер Гарри.       Позднее той ночью они обменялись столько ДНК, что наверняка стали друг другом. Они танцевали, словно занимались любовью, и занимались любовью, словно танцевали, а потом лежали в обнимку, сонно целуясь и просто существуя вдвоём. Так, вместе, тесно переплетённые, с губами раскрасневшимися и распухшими от любви и душами цветущими от взаимности, Том и Гарри провожали это лето.