Руины в цвету

In the dark room we fight Make up for our love I’ve been thinking, thinking about you About us And we’re moving slow Our hearts beat so fast I’ve been dreaming, dreaming about you About us My head is a jungle, jungle

(Во мраке комнаты мы ссоримся, Расплачиваемся за нашу любовь. Я всё думал, думал о тебе, О нас. Мы движемся медленно, Но наши сердца бьются так быстро. Мне всё снился, снился ты, Мы. Моя голова — дебри.)

Emma Louise — Jungle

      И:       — Мы уже встречались раньше, — когда-то любил повторять Том. — Да?       — Во сне, — мечтательно улыбался Гарри.       — Тысячу лет назад, — шептал Том.       и:       — То, что между нами, не объяснить простыми словами. Это как будто… как будто…       Гарри всегда знал, что тот имеет в виду.       — Как будто мы уже знаем друг друга тысячу лет? — подсказывал он.       Том улыбался.       — Как будто, прежде чем встретиться в Косой Аллее, мы уже встречались тысячу лет назад.       — Или во сне, — смеялся Гарри, заключая его в объятия.       и:       — Ты мой лучший друг, — говорил Том, вкладывая свою ладонь в его. — Даже больше, чем просто лучший друг.       — Это потому что мы уже виделись раньше? — фыркал Гарри.       — Да. Во сне.       — Тысячу лет назад.       и:       — Я уже видел тебя раньше, — шептал Том между поцелуями.       — Во сне? — Гарри улыбался ему в губы.       — И тысячу лет назад.       и, и, и…

Рано утром, спозаранку, Поднимаясь из глубин, Жил простой шахтёр в каньоне И с ним дочка Клементин.

Дорогая, дорогая, Дорогая Клементин…

      Гарри снова снился кошмар — тот же самый, что преследовал его в каждом сне на протяжении последних двух недель. Его папа кричал, веля хватать Гарри и бежать — это он! Беги! Быстрее! Я задержу его! Лили, спасайтесь! Его мама дрожащим голосом пела песню, которая, она знала, всегда его успокаивала, и плакала, умоляя своего убийцу пощадить её сына. Мужчина — нетерпеливый, раздражённый, страшный — всё велел ей отойти прочь, но она просила, просила, просила, она плакала, и его это так беленило, потому что у него не было на это времени, ему нужен был мальчик, ему хотелось мальчика, ему хотелось убить мальчика, и он уже дал ей больше шансов, чем кому-либо другому. Как Гарри ни старался что-то изменить, зелёная вспышка каждую ночь обрывала её крики и её жизнь, а после голос, мгновением ранее холодно обронивший Смертельное проклятье, мягко баюкал — чш-ш, иди-ка сюда, кариад… — и вновь лилась колыбельная:

Поутру она водила Семь утят на водопой И, споткнувшись, угодила Прямо в омут с головой.

Пузыри в воде, как вишни, Ротик яркий, как рубин… Был пловец я никудышный — Потерял я Клементин.

      После урока с боггартом на третьем курсе, выудившим воспоминание из глубин его памяти, Гарри и раньше время от времени снилась смерть родителей, но прежде под капюшоном светились лишь алые глаза — теперь же у их убийцы были лицо и голос Тома.

Дорогая, дорогая, Дорогая Клементин, Потерял тебя навеки, Ах, как жалко, Клементин…

      — Гарри! — кто-то тряс его за плечо, и настойчивый шёпот вытягивал из цепких лап морока. — Гарри!       Как обычно, он вынырнул из кошмара, словно тонущий из морской пучины — задыхаясь и обливаясь холодным липким потом. И как обычно, шрам на лбу ныл, пульсируя и посылая волны боли до самых зубов — хотя, вполне возможно, виной тому была безжалостно стиснутая челюсть.       — Всё тот же кошмар? — тихо спросил Том.       Его черты, окутанные молочным сиянием ведьминого света, заострились от волнения и усталости. Гарри кивнул и, боясь смотреть на него, спрятал лицо в ладонях, вдавив подушечки пальцев в веки, словно в попытке вытеснить выгравированные на сетчатке глаз сцены и три слова, в один миг обрушившие его мир: Я — ЛОРД ВОЛДЕМОРТ. Всё было тщетно.       — Чш-ш, иди сюда, кариад, — вздохнул Том, заставив его вздрогнуть.       Тот этого не заметил. Выпутав Гарри из промокших насквозь простыней, он потянул его к собственной сухой кровати, устраивая у себя под боком, прижимаясь губами к взмокшей макушке. Инстинктивно Гарри спрятал лицо у него на груди, почти желая скрыться в расщелине его рёбер, в укромном месте между его позвоночником и лопатками.       — Это всего лишь дурацкий кошмар, — шептал Том, гладя его по плечу, прогоняя вдруг накинутые холодным воздухом подземелий мурашки.       Если бы, горько думал Гарри, чувствуя, как горячая слеза срывается с уголка его глаза и исчезает в складках пижамной рубашки Тома. Он вспомнил первый свой кошмар — в ту злосчастную ночь в Больничном крыле. Его не спасло даже зелье сна без сновидений, которое влила в него мадам Блэйни — и когда Том разбудил его, Гарри, ещё не разделяя реальности и фантазии, очнулся в таком ужасе, что набросился на него, оставив паутину из царапин и отпечатки ожогов на его руках и груди. Вина обрушилась на него мгновенно — и полчаса он рыдал в объятиях Тома, бессвязно извиняясь и порываясь позвать мадам, чтобы та всё исправила. Тот отмахивался и крепко его держал — как и теперь, как и каждую ночь после.       — Расскажи мне, — тихо попросил Том в дюжинный раз. — Расскажи, что мучит тебя, и оно исчезнет навеки.       Он качнул головой. В последние дни у него из мыслей не шло старое изречение: чей-то монстр — другому возлюбленный. В глубине души Гарри боялся, что для него это оказался один и тот же человек, но высказать подозрение вслух было всё равно что признать его правдой.       — Что мне с тобой делать? — вздохнул Том, силясь вспомнить, как помогал ему Гарри, когда кошмары были у него. — Хочешь, спою тебе колыбельную? Только не суди строго…       — Нет, — Гарри в его руках ощутимо содрогнулся.       — Неужели я так в этом плох? — попытался пошутить Том, целуя его в висок, гладя по спине, укачивая, но даже ему попытка показалась жалкой.       — Нет, ты всё делаешь хорошо, я просто… я просто не хочу.       — А историю?       — Да, — немного обмякнув, Гарри выпустил не громче, чем дрожащий вздох. — Да, это было бы славно.       — Хорошо, дай-ка подумать, что я тебе ещё не рассказывал… ах, вот. Кхм-кхм. Давным-давно у одного царя было три очень красивые дочери, но младшая слыла самой прекрасной из всех. Звали её Психея. Её воздыхатели даже молились ей и приносили жертвы в её честь. Ходили слухи, будто она — второе пришествие богини любви и красоты Афродиты, от чего, конечно же, была не в восторге сама Афродита. Оскорблённая, богиня отправила своего сына Эроса свершить над девушкой месть. По её замыслу, тот должен был пронзить Психею зачарованной стрелой, заставив ту влюбиться в кого-то ужасного и уродливого, но Эрос, едва увидел принцессу, сам без памяти в неё влюбился, а потому ослушался наказа матери.       — Конечно же это не конец и они не могут с этого момента просто жить долго и счастливо, — пробормотал Гарри.       — Они будут, обещаю, — Том переплёл пальцы их рук у себя на животе. — Со временем старшие сёстры вышли замуж, но обожаемая всеми Психея так и не могла найти любовь. Король, её отец, начал подозревать, что их семья как-то навлекла на себя гнев богов, а потому обратился за советом к оракулу. Пророчество оказалось неутешительным: королю следовало отвести Психею, одетую в погребальные одежды, на вершину скалы для брака с отвратительным чудовищем. Исполняя волю оракула, несчастный отец так и сделал, и когда он оставил девушку одну, западный ветер вдруг подхватил её и перенёс в чудесный дворец с золотыми колоннами, серебряными стенами, сводами из цитрусового дерева и слоновой кости и полами, выложенными драгоценными камнями. Невидимый дух, что обитал там, сказал, что отныне Психея его жена. Он велел ей чувствовать себя как дома, потому что теперь прекрасный дворец стал и её домом тоже. Психея отпировала в одиночестве, прогулялась по цветочному лугу, который окружал дворец, приласкала встреченных животных и с наступлением ночи легла спать, но в самый тёмный час, когда не было видно ни зги, она вдруг почувствовала, что не одна. Не видя своего новоиспечённого мужа — лишь чувствуя его, — Психея разделила с ним ложе. Так и повелось — таинственный супруг являл себя лишь под покровом тьмы и оставлял её до наступления рассвета, запрещая смотреть на него во что бы то ни стало.       Гарри думалось, что всё это было какой-то жутью, но продолжал слушать — отчасти потому, что сил комментировать что-либо не было, отчасти потому, что готов был просто слушать голос Тома вечно.       — Всё это не потому что Эрос был таким уж жутким маньяком, — словно прочитав его мысли (а может, забеспокоился Гарри, и прочитав? Чувствуя, что сердце забилось чаще, он постарался построить вокруг своего разума стену, как учил профессор Дамблдор), поспешил объяснить Том. — А потому, что браки между богами и смертными были запрещены, но он слишком уж сильно влюбился в девушку. Зная, как одиноко ей бывает днём и думая, что теперь, когда она забеременела, ей не помешает поддержка, он послал восточный ветер за её сёстрами, однако те, когда увидели, в какой роскоши живёт Психея, воззавидовали. Припомнив пророчество оракула, они нашептали ей, что её супруг — чудовище, которое поглотит и саму Психею, и её будущего ребёнка, и убедили её убить монстра.       — И она предаст его доверие, — тихо прошептал Гарри, закрывая глаза, но тут же открывая вновь, едва под веками заплясали лица и зелёные вспышки.       — Да. Однажды ночью, пока Эрос спал, Психея зажгла лампу, которую до того спрятала в комнате, и взяла кинжал, намереваясь пронзить им сердце монстра, но вдруг свет лампы явил ей прекраснейшего юношу, какого ей только доводилось видеть в жизни. Залюбовавшись им, она не заметила, как кинжал выпал из её пальцев, а лампа в руке накренилась — капля горячего масла сорвалась вниз и обожгла Эроса. Тот проснулся от боли и, уязвлённый не столько маслом, сколько предательством Психеи, ушёл без единого слова.       — Ты обещал, что всё кончится хорошо.       — Терпение, — пожурил Том. — Психея погналась за ним. Было темно, и она, как обычно, не видела его — лишь слышала его голос, теперь обронивший горькие слова: «Любовь не может жить без доверия». Эрос улетел, оставив Психею у реки. Стыдясь овладевшего ею помешательства, она задумала утопиться, но река сама выбросила её на берег. Решив не сдаваться, Психея побрела по земле в поисках своего потерянного возлюбленного, надеясь выпросить у него прощение. Скитания бросали её от одного храма к другому, но все боги были глухи к мольбам Психеи. Тогда она решила обратиться к самой богине любви Афродите, ещё не зная, какую ненависть та к ней питает.       Афродита была вне себя от ликования, заполучив девушку полностью в свою власть. Сначала она сорвала с Психеи одежду и ударила головой о землю, высмеивая за то, что та забеременела в притворном браке. Потом Афродита приказала своим служанкам выпороть девушку, после чего её бросили в кипу перемешанных зёрен пшеницы, ячменя, мака, гороха и чечевицы, велев рассортировать их по отдельным кучам к восходу солнца, в то время как сама богиня отправилась на пир. Полная отчаяния, Психея всё же принялась за задание, но ни за что не смогла бы выполнить его к утру, если бы колония муравьёв, сжалившись, не поспешила к ней на помощь и за пару часов не разобрала кучу зёрен. Вернувшаяся с пира Афродита была вне себя от ярости. Бросив Психее кусок хлеба, на рассвете она дала ей второе задание.       — Где всё это время был Эрос? — тихо спросил Гарри, борясь с подкрадывающимся сном, потому что знал, что его там ждало.       — Раненый, он выздоравливал во дворце своей матери.       — Раненый? — нахмурился он. — Каплей масла? Бедняжка, как же он страдал.       Том тихо, сладко, нежно рассмеялся ему в макушку, и — о, о, о, как, ну как всё это могло быть правдой? Не заметив ещё одну слезинку, скатившуюся в складки его пижамы, он продолжил:       — Во втором испытании Психее предстояло принести богине шерсть золоторунных баранов, а бараны те были огромными, бешеными, рогатыми чудищами, топчущими каждого, кто осмеливался подойти близко. Вновь задача казалась отчаявшейся Психее непосильной, но и в этот раз она не осталась без помощи. Волшебный тростник — тот, из которого делают божественные музыкальные инструменты, — подсказал ей дождаться заката, когда бараны разойдутся и лягут спать, и уже тогда беспрепятственно и без риска собрать клочки золотого руна с кустов, которые бараны то и дело задевали и на чьих колючках постоянно оставляли клочки шерсти.       Когда Психея вернулась, Афродита вложила ей в ладонь хрустальный сосуд и в качестве третьего задания велела ей наполнить его водами самой Стикс. Бурная река брала своё начало на вершине высокой горы и охранялась огромными драконами, а поблизости не было ни краешка земли, куда можно было бы поставить ногу, чтобы набрать в сосуд воду, но и в этот раз Психее помогли. Сам Зевс сжалился над девушкой и послал орла, который, забрав у Психеи сосуд, зачерпнул воды из самой середины стремительного потока.       В качестве последнего испытания ревнивая Афродита отправила Психею в подземное царство — там девушке предстояло украсть часть красоты Персефоны, тамошней царицы, и заточить её в шкатулку. Её собственная красота, объяснила Афродита, увяла из-за того, как много сил она отдала, чтобы исцелить раненого Психеей Эроса.       В конец отчаявшись, Психея вскарабкалась на башню, намереваясь сброситься с вершины, тем самым прекратив свои мучения, однако башня вдруг заговорила и рассказала, как пробраться в царство мёртвых и невредимой выбраться обратно. В итоге всё прошло как по маслу, и Психее не пришлось даже воровать — выслушавшая её Персефона даровала ей свой скромный дар. Но когда Психея вновь увидела белый свет, её вдруг одолело любопытство. Она приоткрыла шкатулку в надежде одним глазком взглянуть на красоту богини, но внутри была вовсе не она, а стигийский сон, вдохнув который, Психея впала в летаргическое забвение.       Тем временем Эрос полностью выздоровел и, узнав, что его мать сделала с девушкой, ринулся на её поиски. Отыскав Психею у входа в подземный мир, он стянул с неё адский сон. Конечно же, после стольких испытаний, выпавших на долю Психеи, он простил ей её предательство. Вместе они предстали перед Зевсом — тот благословил их брак, но прежде дал девушке испить амброзию — напиток бессмертия, — и с того момента Эрос и Психея зажили счастливо в своём самоцветном дворце, окружённом цветами, и даже Афродита в конечном итоге осталась довольна, когда смертные забыли о принцессе и стали, как и прежде, поклоняться ей. Так что всё и вправду закончилось хорошо, видишь? Как я и обещал.       — Да, — прохрипел Гарри, по-детски желая, чтобы Том дал ещё одно обещание.       — Полегчало? — спросил тот, кончиком пальца выводя у него на плече бесконечное «Л-Ю-Б-Л-Ю Л-Ю-Б-Л-Ю Л-Ю-Б-Л-Ю».       — Да, — солгал Гарри, приподнявшись на локте и откинув полог. Часы на тумбочке уверяли, что время близилось к четырём утра. Потянувшись за брюками, он обронил, не глядя на Тома: — Мне нужно подышать.       Скрипнули пружины матраса.       — Но ещё ночь.       Гарри не видел, но знал, что между бровями Тома пролегла морщинка.       — Я скоро вернусь, — теребя подол рубашки, пробормотал он, чувствуя, что задыхается, или тонет, или горит, или всё вместе. — Мне н-нечем дышать.       — Я пойду с тобой.       — Нет, — ему срочно нужно было отвлечься и забыться, прежде чем сломается то, что уже нельзя будет починить. — Я… я буду летать.       — Ох-х-х, — глухо, сонно простонал кто-то из парней… кажется, Альфард. — Вы заткнётесь или нет! Найдите себе пустой класс или хотя бы запритесь в ванной!       — Поспи ещё, Том, — едва слышно прошептал Гарри и выскользнул из комнаты.       В спину ему врезалось болезненное «Гарри!..». Он всё прекрасно знал. Он полностью отдавал себе отчёт. Но ему было больно, и он нехотя причинял боль Тому своей неспособностью простить что-то, что тот даже не совершил.       Пока.       Гарри одновременно был и раной, и ножом, и за последнее он себя ненавидел. Столько страшных эмоций, сколько за минувшие две недели, он не ощущал за всю жизнь — они сыпались на него, как земля на голову, хороня заживо, и Гарри не хотелось ничего большего, кроме как отмотать время назад, снова стать прежним собой, перестать знать, что он знал теперь. Снова смотреть на Тома, не видя в его чертах монстра. Ладонь прижалась к груди, до боли стискивая камень, пойманный в клетку из проволоки. Цвет глаз Тома, рассматривая камень в молочном свете Люмоса, убеждал себя Гарри: тёмный, но если посмотреть на солнце, то как мёд и золото, а вовсе не алое пламя.       В такие моменты, ощущая сгущающуюся вокруг черноту, он не находил ничего лучше, кроме как сбегать от реальности. Переживать горе в облике ворона, вдруг обнаружил он, оказалось немного проще — животные и птицы чувствовали иначе. Гарри-ворон жил сейчас — не в будущем и не в прошлом, и не то чтобы он совсем не испытывал боль, но она становилась притуплённей, преодолимей, посильней, просто легче, и в кои-то веки Гарри хотел пойти лёгким, трусливым путём. За это он тоже себя ненавидел. Он знал, что был нужен Тому, что тот не понимал, что с ним происходит, и боялся этого, но с каждым днём возвращаться обратно становилось всё труднее и труднее. Каждый раз, чувствуя потоки ветра в перьях, Гарри боролся с порывом остаться вороном хотя бы на пару дней, или недель, или месяцев. Или даже навсегда. Да и вообще, даже возвращаясь, был ли он до сих пор человеком, если вместо сердца в его груди постоянно бился страх?       Чем больше Гарри об этом думал — а думал об этом он постоянно, — тем большим дураком и слепцом себя ощущал. Как из всех людей на свете именно он мог переместиться на пятьдесят лет в прошлое? Как из всех существующих эпох, он оказался именно в этой? Как из миллионов мальчиков на планете он с первого же взгляда связал свою жизнь именно с тем самым? Как он мог не догадаться, когда годы назад их волшебные палочки выкинули нечто совершенно дикое и мистер Олливандер с восторгом во взгляде сказал, будто они установили между собой какую-то удивительную магическую связь, при этом прекрасно зная, что сказал тот же Олливандер в другой раз, когда они впервые встретились. Я помню каждую палочку, которую когда-либо продал, мистер Поттер, начал он тогда издалека. Так уж вышло, что феникс, чьё перо находится в вашей палочке, дал ещё одно перо… всего одно. Любопытно, что именно вам суждено было получить эту палочку, тогда как её сестра подарила вам этот шрам.       Но он влюбился в Тома не из-за того, кем тот был или не был. Он влюбился в Тома из-за того, как его глаза светились свирепостью и нежностью солнца. Из-за того, как тот держал его в своих руках. Из-за того, как мог рассмешить Гарри, даже когда ему было грустно. Из-за его улыбки и смеха, его ума, страсти и силы. Из-за его сердца и души, уязвимости и страхов. Из-за того, какими вечно холодными были его ладони, и как родинки у него на спине складывались в созвездия, и как вились кольцами волосы на затылке, и как его тело волной накрывало Гарри, и впалые ямочки на ягодицах. Из-за того, как Том произносил его имя — словно полуночную молитву, дрожа от любви, когда выдох застревал в лёгких. Гарри полюбил его по сотне и даже больше причин, но у него была одна причина этого не делать — однако он не мог. Уже было слишком поздно — да что там, с самого начала, с самой первой их встречи в Лютном переулке он был обречён влюбиться в мальчика перед собой, — и, даже пожелай того, Гарри не мог перестать. Но лицо в его кошмарах — его воспоминаниях — и лицо перед ним было одним и тем же, и он не знал, как это развидеть, так что он должен был сделать? Куда мне податься, спрашивал он себя, вторя старой загадке, налево, где нет ничего правого, или направо, где ничего не осталось?       Когда с рассветом Гарри ввалился на смотровую площадку Восьмиугольной башни, перевоплощаясь на ходу, Том уже ждал его там, скрестив руки на груди, наблюдая за ним из окна. Что-то подсказывало Гарри: он последовал сюда сразу после него, так больше и не сомкнув минувшей ночью глаз. В тусклом свете утра Том выглядел уставшим и измотанным — под глазами залегли глубокие тени, с лица схлынул весь румянец. Чувствуя себя худшим из подлецов, Гарри подошёл ближе, не смея взглянуть на него, взял его ладони в свои, тихо спросил:       — Замёрз?       — Кариад, — душераздирающе выдохнул Том, притягивая его в свои объятия, и Гарри ухватился за него, как за соломинку, мня, будто это спасательный круг. Том горячо, сбивчиво шептал: — Что с тобой происходит?       Он требовал:       — Что с тобой творится?       Он умолял:       — Что с тобой? Что с тобой?       Он обвинял:       — Ты сам не свой…       И Гарри бормотал:       — У меня в голове такие дебри, Том…       И Гарри задыхался, чувствуя ком в горле:       — Я не знаю, что делать…       И Гарри спрашивал у него то же, что спрашивал у самого себя:       — Куда мне податься: налево, где нет ничего правого, или направо, где ничего не осталось?       Пальцем поддев его подборок, Том ответил:       — Иди вперёд с гордо поднятой головой.       Это всё ещё буду я, обещал Том в ту ночь, которая перевернула жизнь с ног на голову, но словно другим шрифтом. Пряча лицо в изгибе его шеи, Гарри молился, чтобы так оно и было.       Лишь бы так оно и было.

* * *

You can’t hide behind those pretty hazel eyes And say that everything’s alright My love, our world has split in two I’ve given all I have, but still, I’ll find a way And I’ll just suffocate as you ignore The elephant in the room

(Ты не можешь спрятаться за этими красивыми карими глазами И продолжать твердить, что всё в порядке. Моя любовь, наш мир раскололся на «до» и «после». Я отдал всё, но я всё равно задыхаюсь, Пока ты игнорируешь Слона в комнате.)

Rowan Drake — Elephant In The Room

      Время мчалось странно. Гарри не был уверен, какое число значилось в календаре, и узнавал, что за день недели предстояло пережить, лишь когда Том ему об этом говорил. Он знал, что в середине ноября прошёл матч между Слизерином и Хаффлпаффом и знал, что они его с позором продули — из-за него, потому что остальные ребята показали себя наилучшим образом, хоть он и не помнил, как. Его успеваемость тоже скатилась — Слагхорн даже вызывал его на беседу, пытаясь наставить на путь истинный и намекая, что без дополнительных занятий по тому же Зельеварению ему не набрать на Ж.А.Б.А. балл, нужный для дальнейшего обучения целительству, но ничего не задерживалось в голове Гарри — все мысли вытеснял один-единственный образ.       Во многом из-за этого он отказался и от занятий Окклюменцией с профессором Дамблдором: за столько месяцев он так и не научился по-настоящему огораживать свой разум. Его защита, как в сказке про трёх поросят, была подобна дому из соломы, и стоило волку дунуть — вся она осыпалась бы, оставив его беззащитным, но главное — оставив беззащитным Тома, чего Гарри допустить не мог.       Возможно, ему следовало — снять этот непосильный груз с собственных плеч и переложить на чужие, сильные и выносливые. Но Гарри думал о карусели воспоминаний, которые когда-то случайно подсмотрел у профессора, о том, какой вечно грустной была его улыбка и какой тяжкой его собственная ноша, которую тот втайне тащил десятилетиями — и не мог, и понимал, почему втайне, и продолжал оберегать собственную. Что за изощрённое проклятье это было: всегда быть понимающим, но никогда — понятым?       И Том — Том, Том, Том, всегда Том. Он не переставал спрашивать, не переставал заботиться, не переставал крепко держать его. Он нежно брал в руки нож, в который превратился Гарри, и терзал себя — и если это не было самым бескорыстным и самоотверженным актом любви, Гарри не знал, что тогда было. И он не хотел больше ранить Тома, не хотел быть ножом. Он спрашивал, куда ему податься — налево, где не осталось ничего правого, или направо, где ничего не осталось вообще, и Том говорил идти вперёд, но что если у него всё ещё был шанс исправить неправильное?       Был вечер четверга, и они не виделись с обеда: сначала у Тома были сдвоенные Древние Руны, потом занятие по Алхимии, потом бесконечный поток старостских дел, пока сам Гарри водил команду на тренировку по квиддичу — за столько часов он успел с дюжину раз передумать и столько же пере-передумать. Вернувшись в гостиную, он заметил знакомый разворот плеч и наклон головы уже издалека. Попросив Лестрейнджа забросить его метлу в общую спальню, Гарри нервно выдохнул и направился к Тому.       — Том? — от волнения выкручивая руки и испытывая адский порыв вырваться из собственной кожи, позвал он из-за его спины. — Ты занят?       Час был поздний, и Том пытался успеть сделать всё домашнее задание до отбоя — конечно он был занят. Дубина, мысленно выругал себя Гарри.       — Немного, — подтверждая его мысль, ответил тот.       Вся решимость Гарри испарилась, словно её и не было — сдутая, как домик из соломы.       — Ладно, не буду тебя отвлекать, — пробормотал он, как вдруг Том поймал его за руку, обратив всего себя к нему.       — Отвлеки меня, — тихо попросил он, и — о, печаль в его глазах бушевала, словно шторм на море.       Давным-давно Том рассказывал о мальчике, полюбившем солнце и поплатившемся за это жизнью — это была одна из его любимых историй. Гарри всегда считал, что Икару следовало дождаться ночи, потому что луна ни за что не поступила бы с ним так жестоко, но тот выбрал не луну, а солнце, а он выбрал Тома и всегда будет выбирать его — и, возможно, это было начало его падения, но Гарри готов был рискнуть.       — Мы можем, — он оглянулся на группки слизеринцев, — куда-то отсюда пойти?       Без лишних слов Том поднялся, забыв о всех своих книгах и пергаментах, и кивнул на выход. Плечом к плечу, они двинулись прочь, привычно держа путь на восьмой этаж.       — Чувствую себя так, будто снова втайне запретно влюблён в лучшего друга и не могу взять его за руку, потому что тогда он узнает, что я такое, — где-то на полпути пошутил Том, но его голос был напряжён и в тоне не звучало ни капли настоящего веселья.       Ощутив укол вины, Гарри переплёл их пальцы, и его собственные тщедушные нервы успокоились по наитию, словно им хватило одной лишь близости Тома.       Комната с граммофоном — так они её называли, хотя граммофон то появлялся, то исчезал, — предстала перед ними такой же, какой была обычно, когда они делили только между собой мгновения безоружной, беззащитной интимности. Не зная, как начать, Гарри мерил шагами пространство, грызя ногти и лохматя волосы. Том ждал, глядя на него хмуро и встревоженно, но в конце концов и его терпение лопнуло: взяв его ладони в свои, он усадил Гарри на кровать и сел напротив.       — Гарри, — устало вздохнул он. — Я так больше не могу.       — А? — от неожиданности моргнул Гарри.       — Каждый день я теряю тебя, — слова полились, словно вода из прорванной дамбы. — И я не знаю, почему. Я теряю тебя — и вместе с тем теряю себя, и если ты хочешь всё это прекратить, то просто скажи. Просто скажи — я не обещаю, что переживу это, но я сделаю всё, чтобы ты снова был счастлив.       — П-прекратить ч-что? — заикаясь, испуганно спросил он.       — Нас, — выдохнул Том, и его голос треснул.       — Что? Нет!..       — Гарри, я тону! Я смотрю на тебя — и я утопаю в тактильном голоде, задыхаюсь от нехватки твоих прикосновений, звука твоего голоса, твоего смеха, любви в твоём взгляде! Ты даже не смотришь на меня! Ты вообще помнишь, когда целовал меня в последний раз? Помнишь, когда в последний раз ко мне прикасался? Когда ты в последний раз хотя бы улыбался, Гарри?       Том взял в ладони его лицо и тяжело переводил дыхание. Гарри снова был ножом, который терзал его. Он больше не хотел быть ножом. Разгладив морщинку между его бровями, Гарри наклонился и оставил поцелуй в уголке его губ.       — Прости.       — Гарри, — обхватив его затылок, выдохнул Том отчаянно. — Я так тебя люблю, я так тебя люблю, я не могу дышать без тебя!.. Если ты уйдёшь, я сойду с ума…       Вцепившись в его запястья, Гарри закрыл глаза.       — Я тоже тебя люблю, Том. Поэтому в моей голове дебри.       Том нахмурился:       — Как так?       Он спросил:       — Почему?       И взмолился:       — Что я сделал?       Гарри ждал, когда всё внутри него перестанет трястись, но иногда страх не отступает, и тебе просто приходится действовать напуганным.       — Помнишь, в детстве я рассказывал тебе, откуда у меня этот шрам?       Озадаченный, Том отстранился. Уточнять, какой именно шрам он имел в виду, Гарри не пришлось — Том очертил его большим пальцем, и прикосновение отдалось старой тупой болью, заставив Гарри коротко, глухо простонать. Том отнял руку от его лба, не спеша давать ответ.       — Как тёмный маг убил моих родителей и пытался убить меня, но у него ничего не вышло? — прошептал Гарри. — Помнишь?       — Да, — казалось, лишь губы Тома раскрылись, не выпустив при этом ни звука.       — О боже, — всхлипнул он. — О боже, я просто хочу, чтобы всё это оказалось лишь моей дурной фантазией!..       — Гарри?..       — Том, его так звали, — слова душили. — Его так звали, Том, или, я не знаю, будут звать… В-Волдеморт. Его звали Лорд Волдеморт, Том, и либо это какое-то ужасное, абсурдное, невыносимое совпадение…       Из его груди вдруг вырвался душераздирающий всхлип. Попытавшись сдержать рвущийся из горла вой отчаяния, который нарастал все эти недели, Гарри начал задыхаться и, почувствовав, как первые слёзы обожгли щёки, уронил лицо в ладони, взвыв из последних сил:       — …либо это ты!       Том рывком втянул в себя воздух, но для Гарри последние слова стали финальной каплей. Страшный крик вырвался из его горла вместе с получившими волю слезами. Том порывисто притянул его в свои объятия, прижал к себе крепко-крепко, шепча:       — Чш-ш, чш-ш, ничего такого, кариад, всё это неправда, неправда…       Цепляясь за него, как за спасательный круг, уткнувшись ему в шею, Гарри выл, словно раненое животное. Никогда прежде мир не казался ему таким нечестным и безнадёжным, а он сам — слабым и тщедушным. Но Том всё продолжал твердить, как заведённый, что всё неправда, что он бы никогда — да и зачем ему всё это, — и в какой-то момент этого стало слишком много. Гарри захотелось обратиться вороном, далеко улететь и, возможно, остаться таким навсегда, и потому, когда спустя целую вечность у него больше не осталось сил на рыдания и Том предложил принести ему чай, он согласился, ощутив облегчение.       И когда Том ушёл, Гарри сбежал.

* * *

Ты веришь в свободу всегда оставаться собой, Бросаешься в бой, Но враг так огромен — Он больше, чем мы с тобой. В эту пропасть так просто упасть, Эта пропасть — открытая пасть: Если сделаешь шаг, То окажешься в ней. Мы стоим на краю, не держась, в полной темноте… В полной темноте Найди мою руку И знай, что я рядом, Хоть ты и не видишь. В полной темноте, Где всё исчезает, Мы кружимся в танце, Я здесь, я с тобой В полной темноте.

Надежда Грицкевич — Колыбельная Наташи

      В разные моменты жизни Том думал, что счастье — в наличии дома и куске тёплого хлеба, или в богатстве, или в признании, или в отмщении, или в любящих объятиях, но всё это было до того момента, как Гарри начал распадаться прямо у него на глазах, день ото дня всё меньше походя на себя. Тогда Том понял: его счастьем было счастье Гарри. А потом, в случайный вечер четверга, он смотрел, как звёзды гаснут в измученных изумрудных глазах и как дрожит голос, пытаясь о важном сказать. Гарри был напуган — именно это страшило Тома больше всего, ведь прежде его мальчик никогда ничего не боялся.       — …либо это ты! — услышал он судный приговор, и всё внутри похолодело.       В тот же миг в памяти немедленно воскрес урок с боггартом на третьем курсе и как после Гарри плакал у него на плече. Том вспомнил, как растерян был тогда сам и как быстро на смену растерянности пришёл гнев. Он не знал, кем было то чудовище, причинившее единственному дорогому ему человеку столько боли, но поклялся прийти за каждым монстром, что когда-либо тронул Гарри, за каждым, кто бросил тень на его счастливое беззаботное детство, за каждым, кто превратил его жизнь в кошмар наяву, и стать их кошмаром во плоти. О, если бы он только знал…       Это всё ещё буду я, заверял он Гарри в ту хэллоуинскую ночь, но словно другим шрифтом. О, если бы он только знал.       Том не был идиотом. Он сам не верил своим увещеваниям, что догадка Гарри была неправдой. О, он чувствовал себя таким умным, когда придумал себе новое имя — нет, не имя даже, титул. Вспоминая об этом теперь, Том подозревал, что подсмотрел его в глубине памяти Гарри, сам не отдав себе в этом отчёта… О, если бы он только знал.       Время тянулось бесконечно, пока Гарри выворачивал душу наизнанку, и впервые в жизни Тому нечего было сказать. Он беспомощно сжимал его в объятиях, баюкая, что-то обещая, но в его тревожном разуме впервые за всю его жизнь было пусто. О, если бы он только знал.       Когда Гарри измучился настолько, что у него не осталось сил даже плакать, и лишь неподвижно лежал, глядя перед собой, но ничего не видя, Том тихо спросил:       — Что мне сделать?       Тишина давила.       Он попытался снова:       — Можно тебя обнять?       Тишина оглушала.       И снова:       — Позвать мадам Блэйни?       Тишина сводила с ума.       И снова:       — Хочешь чего-нибудь? Есть? Пить? Чаю? Я сделаю что угодно, кариад. Хочешь, я отвезу тебя в Уэльс прямо сейчас? Будем купаться в озере и спать на лугу, и я принесу тебе все цветы мира, и мы никогда, никогда больше не вернёмся сюда.       Заметив в глубине стеклянного взгляда проблеск надежды, Том испытал долгожданное облегчение.       — Чаю, — прохрипел Гарри, едва заметно кивнув.       — Чаю? — моргнув, переспросил Том. Тот снова кивнул. — Это я могу! Жди здесь — я туда и обратно!       О, если бы он только знал.       Когда Том вернулся меньше, чем десять минут спустя, чашка выпала из его рук.       Он должен был знать.       Комната с граммофоном была пуста.       Он должен был знать.       Перепрыгивая по три ступеньки за раз, Том впервые за очень долгое время по-настоящему молился, чтобы худшие его мысли остались лишь мыслями. Влетев на смотровую площадку Восьмиугольной башни — единственное место, которое ещё теплило в нём надежду, — он облегчённо выдохнул, но тут же его сердце от паники пропустило удар: тёмная фигура стояла на узком подоконнике, ледяной ночной воздух кровожадно трепал одежду и волосы, пока Гарри смотрел вниз.       — Гарри, нет! — крикнул Том ему в спину, протянув руку, шаг за шагом подходя всё ближе. Гарри оглянулся через плечо, покачнувшись от движения. — Не оставляй меня! Не оставляй меня! Ты обещал всегда быть со мной! Помнишь?       — Том, это не то, что ты…       — Прости! Мне жаль, что тебе пришлось так долго справляться с этим кошмаром в одиночку! — дюйм за дюймом сокращая расстояние, лихорадочно перебил он. — Но почему ты ничего не сказал мне раньше? Дни назад, недели…       — Не знаю, — Гарри отвернулся, глядя вдаль. — Когда ты показал мне тот манёвр с именем, ты был так… счастлив, но для меня всё сложилось в ужасающе полный пазл. Я не знал, следовало ли сказать тебе, тем самым ненароком подтолкнув к непоправимому, или не говорить, тем самым позволив тебе, не знаю, пройти этот путь?       — Право и лево, — теперь понимая то, чего не понял прежде, прошептал Том.       Гарри кивнул, снова обернувшись и снова заставив сердце Тома замереть в ужасе.       — Что если я попал сюда неслучайно? Что если всё было подстроено? Чтобы ты убил меня здесь, раз не смог там? Чтобы…       — Я бы никогда!.. — возмутился Том, но осёкся, заметив проскользнувшее «бы». — Гарри, я никогда этого не сделаю.       Молчание Гарри говорило за него.       — Ты боишься меня? — спросил Том, борясь с комом в горле.       — Что? Нет… но мои родители… они не заслужили смерти, Том, понимаешь? Я люблю тебя, а они умерли, защищая меня от тебя, или от него, или от тебя в будущем. Я не знаю, я не знаю, я не знаю, — затараторил тот, сжав голову руками.       — Гарри, держись! — взмолился Том, его протянутая рука дрожала. — Дыши. Держись, дыши, держись…       — Это словно… если я возненавижу тебя, я возненавижу и себя тоже. Но если я забуду, что он сделал с моими родителями, я предам их память и жертву. Мои родители мне очень дороги, Том…       — Дороже, чем я? — его голос треснул. В свете луны Том снова заметил слёзы на лице Гарри. Он медленно выпустил рваный выдох. — Эрос и Психея! — отчаянно крикнул он. — Помнишь?       — Ч-Что? — растерянно переспросил Гарри.       — Я рассказывал тебе несколько дней назад. Психея прошла немыслимые испытания, чтобы вернуть доверие Эроса. Я сделаю что угодно, чтобы вернуть твоё. Чего ты хочешь, Гарри? Хочешь видеть меня на коленях? Хочешь, чтобы я умолял? Я сделаю. Я поползу к тебе, если велишь.       Он ломался.       Его спина.       Его ноги.       Его лицо.       Его голос.       Том ломался. Упав на колени, он раскинул руки в стороны — капитулировавший, испуганный, распятый.       — Я ничто, если я не твой!       И в следующий миг их, стоящих на коленях, уже было двое.       — Нет… нет, конечно же не дороже, чем ты, — всхлипывал ему в шею Гарри, и руки Тома были везде: в его волосах, на его плечах, на его спине, и его поцелуи сыпались на солёные щёки, на холодный нос, на мокрые подрагивающие веки.       — Кариад, — лихорадочно шептал Том. — Моё сердце, моя душа, я знаю, знаю. Будущее мучит и преследует тебя. Я не могу изменить твоё прошлое, но я могу постараться стать лучше и изменить концовку. Я выбираю тебя, Гарри. Будь у меня тысяча разных жизней, живи я в тысяче разных миров, в любой версии реальности, я всегда буду находить и выбирать тебя. Ты мне веришь?       — Что если звёзды поставили на нас крест, как во всех твоих историях про обречённых влюблённых? — прошептал ему в губы Гарри. — Что если нам на судьбе написано быть врагами? Что если тебе на судьбе написано меня убить?       — В пекло звёзды! — рассердился Том. — In consiliis nostris fatum nostrum est.       — Я не знаю, что это значит.       — Только наш выбор определяет нашу судьбу.       — Ты правда в это веришь?       — Да! Да — как и верю, что две души порой создаются одновременно и любят друг друга ещё до рождения. Это ты и я, Гарри. Ты и я. Мы родились в разные эпохи, но всё равно нашли дорогу друг к другу, и я знал наверняка, едва тебя увидев, что ты — всё, что мне нужно.       — Я люблю тебя, Том, и, боже — прости меня, прости, прости, прости…       — Чш-ш, чш-ш, кариад, всё в порядке, мы в порядке. И я люблю тебя. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя так сильно, — Том обхватил лицо Гарри ладонями, заглядывая ему в глаза, — что перепишу чёртову историю.       Пока ветер скреплял обещание и уносил прочь их страшный секрет, мягкий поцелуй, хоть и был солон, снова теплил надежду и веру друг в друга.

* * *

Посидим, помолчим, Всё само пройдёт, И растает гнев, и печаль уйдёт. Посидим, помолчим, Не нужны слова, Виноваты мы, а любовь права.

Анна Герман — Город влюблённых людей

      Ещё две недели они оба ходили, как по минному полю, ещё две недели Том боялся, что назад дороги нет, ещё две недели он утопал в тактильном голоде, но постепенно Гарри словно оживал, вновь становясь прежним собой. Ему всё ещё снились кошмары, но больше он о них не молчал, он всё ещё много летал, но не был против того, чтобы Том наблюдал за ним с земли, и он начинал улыбаться — бегло и робко, однако Том готов был обвести в календаре праздничный красным каждый день, когда ему удавалось его рассмешить.       Однажды ночью в начале декабря, когда с тренировки Гарри принёс в волосах первый снег, Том наконец-то уверился, что они справятся, что он был в целости и сохранности там, где его любили до и после того, как узнали, что он такое: в сердце и в мыслях.       Час был поздний. Том принимал душ после трудного дня, позволяя тёплым струям прогнать из его мышц сырой озноб подземелий. За плеском воды он не услышал, как приоткрылась и затворилась дверь, но заметил тёмный силуэт за запотевшим стеклом. Он толкнул дверцу душевой.       Гарри стоял в паре ярдов поодаль, неловко переводя взгляд с Тома на пол и обратно, словно не был уверен, как он отреагирует.       — Там холодно, — прохрипел Том, и впрямь чувствуя, как тянет сквозняком. — Иди сюда, кариад.       Торопливо выпутавшись из одежды, Гарри, как олененок, пугливо шагнул к нему в кабинку, тут же прильнув к Тому, обвившись вокруг него вьюнком. Рассыпав звездопад поцелуев от его виска к шее, Том вдруг насторожился.       — Снова кошмар? — спросил он, потому что готов был поклясться, что оставил Гарри мирно спящим у себя в постели.       Тот мотнул головой.       — Просто мне нужен ты, чтобы спать спокойно, — пробормотал он ему в ключицу — и вот как Том знал, что они будут в порядке.       Обнимаясь под тёплым душем, он наконец ощущал, как утоляется его голод. Их близость была интимна, но не в плане секса — в последний раз такими открытыми, кожа к коже, дыхание к дыханию, они, казалось, были целую вечность назад. Том купался в неге, чувствуя бабочек в животе — или как там звалось это дурацкое чувство.       Они выбрались из душа, когда вода начала остывать — с этими старыми трубами такое случалось сплошь и рядом. На цыпочках вернувшись в спальню, они спрятались в безопасном коконе постели Тома, огороженной тяжёлым пологом и полудюжиной чар. Забравшись ладонями под пижамную рубашку Гарри, Том спрятал лицо в изгибе его шеи, медленно вдыхая лаванду и ветер.       — Мы должны сбежать, ты и я, — тихо сказал Гарри, вытянув руку Тома у себя из ворота и прижавшись губами к холодным пальцам.       — Сбежать откуда?       — От чего, — поправил он и дал ответ: — От нашей судьбы.       Гарри развернулся к Тому лицом. Он был воплощением надежды, чьё лицо было замарано грязью и костяшки разбиты в кровь, но которая все равно поднималась для ещё одного боя. Он был воплощением веры, что, утерев слёзы, вставала с кафельного пола и улыбалась новому дню. Он был воплощением любви настолько большой и сильной, что её хватило, чтобы разделить монету надвое, отделив две стороны друг от друга. В конце концов, принял решение он, Том был его Томом, и здесь, сейчас, с ним, его будущее должно было оказаться совершенно иным.       — Ты — не он, — сказал Гарри, нежно отводя прядь с лица Тома. — Твои руки не запятнаны кровью и никогда не будут.       И вдруг жилы Тома заледенели, его пальцы в руке Гарри закоченели, стали восковыми.       Он всегда был таким — наполовину мальчиком, наполовину зверёнышем, сплошь огонь и какая-то неправильная, голодная, жадная любовь. У него всегда было это омерзительное желание стать чем-то большим, чем просто человек, но теперь он знал цену этому стремлению, и она была слишком высока. И он понимал: если ты не готов жертвовать ради своей мечты, то твоя мечта сама станет жертвой, а его заветной, сокровенной мечтой, сколько он осознанно себя помнил, был Гарри — Гарри и его улыбка, Гарри и его смех, Гарри и его прикосновения, Гарри и этот его особенный взгляд, будто Том был для него целым миром. И если Гарри узнает правду — что его руки не просто запятнаны, а по локоть в крови Риддлов, что он отцеубийца и волк в овечьей шкуре, — тогда дороги назад уже не будет, хоть даже он разобьёт колени о камень, падая на них раз за разом.       — Мы обязательно сбежим, кариад, — прошептал он, прижимая Гарри к себе и целуя в лоб. — Даю слово.       Всю ночь, даже после того, как Гарри уснул, в кои-то веки безмятежно сопя ему в плечо, Том не мог сомкнуть глаз, размышляя о том, сколько уже он дал таких слов, которые так и не смог сдержать.