Руины в цвету

“Angel,” he calls me, does he know that I’m falling From a precipice that I tripped off long ago? “You’re so pure,” he says, does he know I’m forsaken? The original sinner, but soon he’ll know For if I’m going down, I guess I’ll take you with me Naked in the garden, back at the beginning And now in your arms, you’re faithless, for you pitched me Against your Holy Father, it seems that I’m winning But I don’t I feel your hands grabbing my throat As you say “My love, are you the devil?”

(«Ангел», — называет он меня, но знает ли, что я падаю С обрыва, где споткнулся уже давным-давно? «Ты так чист», — говорит он, но знает ли, что я отречён, Первый грешник? Скоро узнает, Ведь если я паду, то возьму и тебя с собой. Нагие в саду тогда, в начале, А теперь в твоих объятиях — ты безбожник, ты очернил меня Перед своим Святым Отцом, и кажется, я побеждаю, Но это не так. Я чувствую, как твои руки сжимают мою шею, Пока ты говоришь: «Любовь моя, ты дьявол?»)

Paris Paloma — the fruits

      — Я говорил, что твоя квиддичная форма меня жутко заводит? — пробормотал Том, ёрзая у него на коленях и тихо вздыхая в ухо.       — Примерно каждый раз, как я её надеваю, — улыбнулся Гарри, скользя ладонями вниз по его спине и сжимая ягодицы.       Было раннее утро — весь факультет ещё спал, и гостиная пустовала, словно специально поджидая лишь их. Расположившись на ближайшем к бойко горящему камину диване, потому что, несмотря на разгар весны, утра в подземельях до сих пор были мрачные и промозглые и Том вечно мёрз, они не намеревались заниматься ничем, кроме учёбы, в те свободные полчаса, что имелись у Гарри до тренировки, но что-то как обычно пошло не так.       — Том!.. — выдохнул он, когда тот особенно приятно вдавился в него пахом, и спрятал лицо у него на плече, заглушая стон, вдыхая свежий, до сих пор терпкий аромат лосьона после бритья.       Словно ожив, его ладони пробрались под незаправленную рубашку Тома, пальцы впились в бока, поспешно очертили позвонки. Тот сдавленно вздохнул ему в рот, и Гарри почувствовал, как от контакта собственных горячих рук с его холодной кожей, везде, где он его касался, Том покрылся мурашками.       Сонные, шаркающие шаги он услышал почти в самый последний момент и успел спихнуть с себя Тома за секунду до того, как Нил Ламент и Дэш Бриггз, в полной экипировке и с мётлами под мышками, ступили в гостиную. Заметив своего капитана с благочестиво открытым на коленях учебником, они радостно — насколько это было возможно в шесть утра — помахали, приветствуя их с Томом. Натянуто улыбнувшись, Гарри махнул им в ответ, надеясь, что парнишки не догадывались, что на самом деле скрывалось под этим самым учебником. Впрочем, вошедший парой минут позднее Лестрейндж так уж точно знал наверняка, судя по его мерзкой ухмылке.       Том закатил глаза.       — Моё эго уязвлено, между прочим, — заметил он, закинув ногу на ногу и доставая рунический словарь и не законченный со вчерашнего вечера перевод. — Свалил меня, как мешок с драконьим навозом.       — Переживёшь, — фыркнул Гарри, незаметно заправляя водолазку в штаны.       Остальные подтянулись в самом разнообразном расположении духа — утренние тренировки ни для кого из них в новинку не были, но и особого восторга не вызывали. Впрочем, с приближением лета и день ото дня всё более ранними рассветами, настолько же ранние подъёмы перестали так сильно удручать и тяготить. Отправив команду на поле, сам Гарри задержался, чтобы попрощаться.       — Мне пора, — закинув Чистомёт на плечо, он взял Тома за подбородок и поцеловал, пояснив: — Это на удачу.       — До вечера, — тот оттаял в одночасье. Накрыв его ладонь своей, Том подтянул её к губам и оставил поцелуй у Гарри на кончиках пальцев. — Постарайся не убиться.       — Постарайся вернуться целиком! — рассмеялся Гарри и двинулся к выходу, пока у него всё ещё оставалась хоть какая-то сила воли, чтобы уйти.       Дни летели стремительно: восточные ветры уже растопили весь лёд, птицы вовсю пели, строя гнёзда, делясь зимними приключениями и не подозревая, что Гарри не совсем один из них, и в календарях педантично отрывались и зачёркивались последние числа апреля. Был день экзамена по аппарации — всем, кому к этому моменту уже исполнилось семнадцать, надлежало явиться в Хогсмид, и Том, конечно же, был в их числе. Гарри нисколько не сомневался, что он справится — за все двенадцать недель тренировок его ни разу даже не расщепило, — и сказал он те слова не взаправду, а так, для поддержания бойцовского духа. Впрочем, как и следующие, хоть они и могли показаться кому-то со стороны слишком жёсткими:       — Хватит зевать! — гаркнул он на Тристана, ловя себя на мысли, что уж слишком сильно становится похож на своего собственного капитана, Прескотта Монтгомери. — До финала остаётся всего три с половиной недели!       — Мы не знаем вообще, есть ли смысл так надрываться, — показательно зевнул Лестрейндж. — Если на этих выходных Хаффлпафф победит Рейвенкло, мы в любом случае не увидим Кубок школы.       — Дело не в Кубке, а в достойной игре, — вскинул брови Гарри. — Если вы здесь не для этого, то не занимайте место того, кто действительно хочет играть.       Все неловко запереглядывались. Выдержав паузу, Гарри уточнил уже чуть мягче:       — Нет? Тогда за дело, — по очереди запуская в воздух мячи, он отдавал команды: — Охотники, тренируйте игру в напёрстки и обратный пас. Тита, чередуй двойную восьмёрку и морскую звезду. Дэш, Нил — обратный отбив бладжера и передачу биты. Вперёд, вперёд, вперёд!       На самом деле Гарри не был железно настроен исключительно на победу, но какой-то соревновательный момент всё равно присутствовал: даже если не брать в расчёт Кубок по квиддичу, это была его последняя игра против Джуда — тот выпускался из Хогвартса, оставляя позади годы их спортивного соперничества и дружбы. Проблема заключалась в том, что Джуд знал его команду очень хорошо — на что они способны и какие их слабые места. Правда, и Гарри многое знал о гриффиндорцах и именно поэтому делал ставку на многочисленные моменты неожиданности.       — Тита! Правое кольцо без защиты! — то и дело указывал он на тот или иной недочёт, соревнуясь в громкости и скорости с ветром. — Тристан, Тамерлан, вы не одни! Придите в себя, ребята — что за откат в коммуникации! Заткни пасть, Лестрейндж, и сотри с лица эту идиотскую усмешку! Нажалуешься папочке? На квиддичном поле я твой папочка, придурок!       Спустя полтора часа, вспотевших и втайне — или явно — его возненавидевших, Гарри отпустил команду в душ, на завтрак и на уроки, лишь в последний миг вспомнив, что за всеми криками совершенно забыл про снитч. Ещё полчаса ушло на то, чтобы поймать паршивца — тот заставил знатно за собой погоняться, — но когда Гарри спускался, он заметил шестикурсников, держащих путь в Хогсмид, и, конечно же, Тома среди них он узнал мгновенно — тот единственный среди всех не крутил нервно руками и не поправлял мантию, а глядел в небо. Рот сам собой расплылся в улыбке, и Гарри радостно помахал. Приземлившись, он машинально вытер выступивший на лбу пот подолом водолазки, но вознаграждён был, словно сделал это умышленно: вмиг растеряв свою природную грацию, Том запнулся о собственные ноги, после чего Гарри словно услышал у себя в голове злобное шипение:       — Прекрати раздеваться у всех на глазах!       Он расхохотался, изо всех сил вцепившись в метлу, чтобы не свалиться с ног, и снова приподнял водолазку, как бы говоря «ты про это?». Выходя за ворота школы — Гарри готов был поспорить, — Том чуть было не свернул шею. Всё ещё посмеиваясь, он закинул Чистомёт на плечо и двинулся к замку, однако далеко не ушёл — заметив на опушке Запретного леса Хагрида — никем другим такой высокий мальчик оказаться просто не мог, — Гарри резко перестроил маршрут.       — Привет, Хагрид!       Он перерос Гарри уже на целую голову и начал отпускать волосы, день ото дня всё больше походя на Хагрида, который когда-то привёл его в магический мир. В больших руках белела пара первых весенних цветочков.       — Здорово, Гарри! — просиял тот. — Летаешь?       — Летал, — согласился он, подстраиваясь под широкий шаг друга. — А ты?       — Да так, собираю маргаритки для новой животинки.       — Надеюсь, это не дракон? — закусив изнутри щёку, пошутил Гарри.       — Не-е, малюсенький нарл — они как раз любят такое, — Хагрид наклонился за очередным цветком.       — Помочь тебе? — предложил Гарри, вспомнив, что первого урока в этот день у него всё равно нет.       — Если ты не прочь, а то он ужас какой прожорливый!       — Тебе следует как-нибудь привлечь к этому и Тома.       — Чегой-то? Он хорошо собирает маргаритки?       Вспомнив, сколько цветов Том подарил ему в Уэльсе, Гарри расплылся в улыбке:       — Лучше всех.       Срывая цветы, он спросил, отчасти чувствуя вину за то, что так редко виделся с Хагридом:       — Как зовут твоего нарла?       Чего Гарри точно не ожидал, так это что Хагрид засунет руку в ворот своей мантии и достанет из-за пазухи самого что ни на есть живого нарла.       — Ой, ой, полегче, — выставил он в защитном жесте руки, когда зверёк яростно на него зашипел. Внешне нарлы ничем не отличались от обычных ёжиков, но на этом сходства заканчивались — весь мир воспринимался ими как западня, из-за чего они считались вредными и крайне мстительными. Одна неосторожно оставленная миска молока или половинка печенья могли привести нарла в неистовство, из-за чего тот был в силах изничтожить целый сад. — Хагрид, ты… э-э… уверен, что это безопасно?       — Всё путём, Гарри! Смотри, какой славный. Прошлой ночью он, правда, убежал, а я его нашёл вот только недавно в каких-то разноцветных тряпках…       Сомневаясь, Гарри протянул зверьку маргаритку, но тот, видимо, посчитал, что он заманивает его в ловушку, и обнажил острые зубы.       — Ага, — пробормотал он. — Хагрид, думаешь твоё животное много о тебе говорит?       — Типа… у меня за спиной? — нахмурился тот, но в следующий же миг его лицо озарило понимание: — Или ты это про себя?       — Про меня?       — Ну, — он понизил голос, словно они обсуждали большой-пребольшой секрет. — Ты и ворон.       — Что? — подавившись воздухом, закашлялся Гарри.       — Ну, ворон, в которого ты превращаешься, — Хагрид пожал плечами так просто, будто пересказывал прогноз погоды.       — Как… откуда…       — Гарри, — он улыбнулся ласково. — Я много в чём плох, но животинки? Это моё.       Гарри долго молчал, потом спросил осторожно:       — Ты кому-нибудь рассказал?       — Чего? Нет конечно! — Хагрид почти оскорбился. — И ни за что в жизни не буду!       — Спасибо, Хагрид, — кивнув в знак признательности, тихо сказал он и наклонился за очередной маргариткой.       — Гарри… — Хагрид замялся, явно ощутив перемену в его настроении. — Я это… я ж не хотел обидеть тебя или чего такое… Твой секрет со мной как под охраной, — он похлопал себя по груди, как сделала когда-то много лет назад — или вперёд? — его взрослая версия, забравшая из хранилища в Гринготтсе философский камень, и Гарри не сдержал улыбки. — Ты просто очень хорошая птица…       Мотнув головой, он отогнал тревогу и протянул Хагриду цветы для его нарла.       — И всё-таки как ты узнал, что это я?       — О, — тот тут же заулыбался. — У него ж это, отметины, как твои очки и шрам. И летает так же, как ты, когда на метле.       — Ты увидел это с такого расстояния?! — Гарри вытаращил глаза, махнув на громаду леса, ниже которой обычно не спускался.       Хагрид неловко шаркнул ногой.       — Да, но ещё… Том.       — Том?       — Он никогда не сводит с тебя глаз.       О, упоённо подумал Гарри, прикусывая рвущуюся наружу улыбку.       Распрощавшись с Хагридом спустя пятнадцать минут — ему даже удалось-таки скормить одну из маргариток нарлу, — он поспешил в общежитие, где его ждал чуть ли не рыдающий Альфард — помимо Гарри, только ему ещё не исполнилось семнадцати, но его мысли занимал вовсе не экзамен по аппарации.       — Гарри, всё пропало!       — Что случилось? — осторожно спросил он, зная, что «всё пропало» может варьироваться от «мне не хватило моего любимого джема за завтраком» до «умерла моя любимая тётушка Кассиопея», тьфу-тьфу-тьфу.       — Костюмы вора и визиря! — Альфард и впрямь плакал, держа в руках горстку разноцветных тканей. — От них остались одни лохмотья!       — Как так? — Гарри взял в руки жилетку, разодранную на лоскуты. Он вспомнил все вечера, проведённые Альфардом за пошивом костюмов, и сам почти прослезился.       — Они были в порядке ещё вчера, когда я оставлял их в гримёрке! А с-сегодня…       Внезапно ему кое-что припомнилось. Смотри, какой славный, не далее как полчаса назад говорил Хагрид, поглаживая нарла, прошлой ночью он, правда, убежал, а я его нашёл вот только недавно в каких-то разноцветных тряпках…       — Ты случайно не оставлял в гримёрке еду? — осторожно спросил он.       Альфард шмыгнул носом.       — Ну… возможно, и оставлял. Тыквенные котелки. А что?       — Да так… я слышал, в школе развелись нарлы.       — Не ссы мне на спину, приговаривая, что идёт дождь!       — Клянусь!       — Гарри-и-и-и! — безумно взвыл тот, спрятав лицо в разодранных тряпках. — С-спектакль ч-через не-неделю-ю-ю-ю!..       — Ох-х-х, Альфард, только… только не вопи, ладно? — чувствуя себя соучастником преступления, Гарри поспешно предложил: — Хочешь, я помогу тебе переделать костюмы? Вдвоём мы справимся быстро, вот увидишь! Я ещё попрошу Тома. И я уверен, Лайелл тоже будет рад присоединиться!       — Ты правда так д-думаешь? — икнул Альфард.       — Конечно, — закивал он.       Всё ещё в расстроенных чувствах, они выдвинулись на Зельеварение. Помимо них на урок пришло ещё всего лишь двое хаффлпаффцев, а потому Слагхорн выдал каждому индивидуальное задание из тех, что попадались на экзамене уровня Ж.А.Б.А. Пока Гарри работал над своим настоем невменяемости, он то и дело замечал, как Альфард, несмотря на его заверения, всё больше чахнет над своим котлом — это не ускользнуло даже от внимания проходившего мимо профессора.       — Мистер Блэк, насколько я помню, слёзы — необязательный ингредиент в зелье для промывания ран.       — Да, профессор, — согласно шмыгнул носом тот, но едва Слагхорн отошёл к соседнему столу, Альфард взорвался: — Всё это такое блядское дерьмо, Гарри!       Надо было видеть, с каким каменным лицом обернулся к ним Слагхорн.       — Мистер Блэк, с такими выражениями вам прямая дорога на отработку.       Сделав морду кирпичом, Альфард закатил глаза и демонстративно отодвинул от себя котёл.       — Ну что ж, сегодня в пять у меня в кабинете, — невозмутимо кивнул профессор. — И не сомневайтесь, вашим родителям станет известно об этом инциденте.       — Да плевать.       Покачав головой, Слагхорн оглядел класс.       — Кто-то ещё хочет высказаться?       Гарри вздохнул и потушил огонь.       — Нет… — взглянув на него, одними губами шепнул Альфард.       Закатив глаза, Гарри опрокинул собственный котёл. Пока профессор наблюдал за всем этим глазами, вот-вот грозившими выскочить из орбит, Альфард, прижав ладонь ко рту, изо всех сил душил смех.       — Эм… — Гарри неловко взглянул на Слагхорна, прежде чем добавить к своему выступлению: — Блять?       — Ладно, ладно, — вскинул руки тот, потрясённо качая головой. — Отработка и для вас тоже, мистер Эванс. Очень жаль, у вас получался отличный настой невменяемости… видимо, Блэк им и надышался. Свободны, оба!       Быстро похватав свои вещи, они выбежали из класса как раз вовремя, прежде чем Альфард, больше не в силах сдерживаться, взорвался истерическим хохотом.       — Это было нечто, Гарри!       — О, ты теперь по гроб жизни мне обязан, — криво усмехнувшись, предупредил он, беря его под локоть. — Идём, оценим урон, нанесённый твоим костюмам.       Оставшиеся три урока прошли без приключений, но Гарри едва ли мог сконцентрироваться на чём-то, потому что его мысли постоянно переключались на Тома где-то там в Хогсмиде. Когда настало время идти на заслуженную отработку к Слагхорну, Дэш Бриггз вдруг сунул ему в руки таинственную записку. Пробежав по ней взглядом, Гарри окликнул Альфарда:       — Э-э, извини, приятель. Дамблдор одолжил меня у Слагхорна на следующий час, — он виновато пожал плечами. — Кажется, ты всё-таки идёшь один.       С выражения предательства, застывшего у того на лице, можно было писать картины. Похлопав Альфарда по спине, Гарри собрался и поспешил на третий этаж.       — Профессор? — постучав, просунул он голову в приоткрывшуюся дверь кабинета. — Я получил вашу записку…       — О, Гарри, проходи, проходи! — подняв голову от стопки пергаментов, Дамблдор сдвинул очки на кончик носа, наблюдая за тем, как Гарри привычно устраивается в кресле напротив. — Я боялся, моё сообщение не дойдёт до тебя вовремя.       — Чем вам помочь? — спросил он.       — Лучше расскажи, что произошло на уроке Зельеварения, — глаза профессора проницательно блеснули поверх очков. — Что я слышал, вовсе на тебя не похоже.       — О, — Гарри слегка смутился; в его голове то, что он сделал, могло быть похоже на него хотя бы слегка. Поспешно пересказав случившийся инцидент, он добавил с надеждой: — Вы передадите профессору Слагхорну, что я не хотел устраивать сцену? Просто Альфард сегодня как никогда нуждался в поддержке…       — Уверен, ты и сам справишься с объяснением и принесёшь профессору Слагхорну извинения, Гарри, — вздохнул Дамблдор, выглядя так, будто сдерживал улыбку. — Как же теперь я могу заставить тебя писать строчки, если всё, в чём тебя можно обвинить — это преданность другу?       — Вы слишком мягки со мной, сэр, — улыбнулся Гарри. — Уверен, помимо этого я нарушил не одно школьное правило.       — Ах, вероятно, ты прав. Возьми это, — протянув ему пергамент и писчие принадлежности, профессор велел: — Пиши «Я не должен был устраивать сцены на уроке Зельеварения» — и так ещё три дюжины раз.       Усмехнувшись, Гарри подтянул к себе лист.       — Вы с Томом обсудили, что собираетесь делать летом? — когда он был на пятой строчке, спросил Дамблдор. — Точно не вернётесь в Уэльс?       — Думаю, нет.       — Гарри, возможно, ты этого не ощущаешь, но всё равно должен понимать, что Министерство пристально следит за тобой. Они не забыли, кто ты и откуда явился, и очень не любят, когда контроль ускользает из их рук.       — Вы говорите, они могут нас заставить вернуться в Уэльс? — стиснув перо, осторожно уточнил он.       — Они могут настоять, — уклончиво ответил профессор. — Впрочем, я уже достаточно давно работаю с молодыми людьми, чтобы питать какие-либо иллюзии — особенно теперь, когда Том сдал экзамен по аппарации.       — Он сдал? — тут же подскочил на месте Гарри.       — Ну, мне неизвестно наверняка, но я наблюдал за его успехами двенадцать недель, так что нисколько не сомневаюсь, что он сделал это одним из первых.       — Точно, — согласился он, возвращаясь к своим строчкам. — А что вы собираетесь делать летом, сэр? Простите мне моё любопытство.       — О, не извиняйся, Гарри, — в голосе Дамблдора прозвучала улыбка. — Думаю, в этом году я всё-таки отправлюсь к океану. Видишь ли, я планировал это уже очень давно, но всё никак не получалось.       — Почему?       Профессор долго молчал.       — Обстоятельства, — наконец, ответил он.       — А что у океана?       — Однажды мне сказали, что мы отдаём часть души тем, кого любим, а они взамен отдают часть своей души нам. И пусть они умерли, часть их всё ещё живёт в нас и нашими глазами они могут видеть этот мир. И поэтому я отправлюсь к океану — чтобы сесть на берегу и показать его моей сестре. Это была её мечта.       — Мне жаль, — тихо сказал Гарри, немного застанный врасплох подобной откровенностью. — Я о вашей сестре.       — Не жалей мёртвых, Гарри, жалей живых — особенно тех, кто живёт без любви, — улыбнулся Дамблдор.       — Но вы вернётесь, правда? — уточнил он, слегка озабоченный отзвуком фатализма в словах профессора. — Вам ведь ещё предстоит одолеть Гриндевальда…       — Конечно. Боюсь, раз так говоришь ты, мне от этого никуда не деться.       — Простите, — тут же смутился Гарри, осознав, что его слова прозвучали как принуждение. Что было во сто крат хуже, зная, что Дамблдор с Гриндевальдом делили на двоих близкое прошлое. — Я не истина в последней инстанции, так что…       Он замолк, так и не договорив, снова возвращаясь к своим строчкам.       — Ты не думал возобновить наши с тобой занятия Окклюменцией? — после недолгой паузы спросил профессор.       — Нет, сэр.       — Ты так и не убедил меня до конца в своей точке зрения.       — Всё это пустое, — сильнее надавив на перо, Гарри старательно избегал проницательного взгляда. — У меня в любом случае не получалось, сколько бы мы с вами ни пытались.       — Я бы так не сказал — на мой взгляд, ты делал успехи. У всех бывают взлёты и падения…       — Падений у меня в этом году было предостаточно, — пробормотал он.       — Гарри? — позвал профессор. — Не хочешь ли ты что-нибудь рассказать мне?       Словно его ударили под дых, Гарри недоверчиво вскинул голову.       — Нет, сэр, — взвешивая слова, ответил он. — Ничего.       Дамблдор кивнул.       — Тогда ладно. Ты знаешь, что зверь, когда попадает в капкан, отгрызает себе лапу — и порой не ту, что нужно? Не принимай поспешных решений, взвесь всё ещё разок, договорились?       На этот раз кивнул Гарри, но сделал он это лишь для того, чтобы успокоить профессора и свернуть неприятный разговор. На самом деле, думать там было совершенно не о чем, потому что спасение тех, кого любишь, никогда и не было поспешным решением — это даже выбором-то не было. Его разум был открытой книгой, и он всегда думал лишь о Томе — делом времени было, когда Дамблдор обнаружил бы в его голове правду.       Нет, упрямо поправил он сам себя, надавив на перо и, не рассчитав силу, случайно прорвав пергамент, никакой правды там не было. Как мог Том быть тем, которого он до сих пор порой видел в кошмарах? Его Том, который не мог удержаться от того, чтобы прямо на уроке шепнуть Гарри на ухо, как сильно его любит?       Его Том, который позволял читать свои записи, потому что Гарри не успевал записывать или не видел с доски?       Его Том, который любил соприкасаться под партой носками ботинок?       Его Том, который сразу смотрел на него, когда рассказал или сделал что-то забавное, в надежде увидеть его улыбку?       Его Том, который брал Гарри за подбородок во время поцелуя?       Его Том, который постоянно рассеянно прикасался к нему, потому что просто чувствовать Гарри под подушечками пальцев приносило ему комфорт и успокоение?       Его Том, который после бессонной ночи подготовки к тесту спал у него на коленях так доверчиво и сладко?       Его Том, который был Гарри другом, соучастником любого его преступления и просто тем, с кем можно было одинаково приятно смеяться до колик, вести эпичные словесные баталии и заниматься потрясающим сексом? (Гарри надеялся, что Дамблдор не читал его мысли прямо сейчас, потому что это было бы так неподобающе и та-а-ак неловко!)       Его Том, который скорее умер бы, чем причинил ему вред?       Этот Том? Этот Том не мог быть монстром из его воспоминаний. Если Гарри во что-то и верил слепо и безоговорочно, то только в него.       …но порой когда его Том говорил, Гарри слышал в его словах революцию — особенно когда тот находился в окружении своих Рыцарей — и не мог не смотреть на него иначе. Как будто в той Крипте всегда было два Тома. Один из них усмехался Гарри, с приподнятыми в веселье бровями бросая ему через многолюдный зал знающий взгляд, или, проходя мимо, шептал ему на ухо очередную остроумную ремарку, или случайно касался его бедра своим, игриво поддразнивая, и всегда в конце вечера они уходили вдвоём — в комфортном молчании, кричащем о взаимном доверии, рука Тома обвита вокруг его плеч.       Другой говорил:       — Разве мы — поражённое страхом на всю жизнь стадо, которое и дальше будет учить этому же страху своих детей и детей своих детей?       И говорил:       — Это битва между прошлым и будущим!       И говорил:       — Тут не книжный клуб и не кружок живописи! Мы не элегантные и не тихие, не нежные и не аккуратные! Мы не деликатные! Наше неповиновение — это мятеж, которым мы говорим «Достаточно! Вы больше не будете нас терроризировать!»       Гарри не был уверен, что этот второй Том до сих пор говорил о профессоре Вилкост, в противостояние которой когда-то Рыцари и образовались. Всё чаще складывалось ощущение, будто, пока он мечтал о совместном доме, об общих традициях, о том, как их вещи, перемешанные, будут лежать в одном шкафу и зубные щётки стоять в одном стаканчике в ванной, и о том, чтобы ходить вместе за покупками на рынок и готовить ужин, ужасно подпевая играющей по радио песне, и о том, чтобы приносить завтрак ему в постель и оставлять милые и смешные записки тут и там… будто, пока он мечтал обо всём этом, пока в своей голове собирал дикую землянику на бескрайнем поле в Уэльсе, Том запасался оружием и боеприпасами к войне.       Впрочем, может, это было всего лишь его дурацкое воображение — говорят же, мол, рождённый в горящем доме считает, что весь мир охвачен огнём, хотя это, конечно же, вовсе не так. Но даже если Гарри не бредил, он уже слишком глубоко повяз во всём этом… в Томе. Как ни крути, каждого одолевали свои демоны — и этот, возможно, был его. Явился ли он в его жизнь как возлюбленный или палач — неважно, Гарри принимал оба исхода, а потому, если всё-таки Том вознамерится разбить ему сердце, всё было нормально. В конце концов, оно с самого начала принадлежало лишь ему и он мог делать с ним всё, что захочет. Не зря говорили: найди то, что любишь, и дай ему прикончить тебя, ибо все вещи в конечном итоге убьют тебя — вопрос лишь в том, быстро или медленно, — но намного лучше пасть от руки любимого.       — Готово, — сказал он, положив пергамент с тремя дюжинами строчек Дамблдору на стол. — Что-нибудь ещё?       — Нет, Гарри, можешь идти на ужин. Не забудь извиниться перед профессором Слагхорном.       — Обязательно. Спасибо, сэр. Доброго вечера.       В коридоре, вальяжно привалившись к стене, уже дожидался Том — едва заметив его, Гарри заулыбался по наитию, инстинктивно сокращая разделяющие их пару ярдов.       — Меня не было всего несколько часов, а ты под влиянием Блэка уже успел вляпаться в неприятности? — вскинув брови, осуждающе протянул тот.       Прижавшись к нему, Гарри вздохнул, осознанно выбрав проигнорировать вопрос:       — Я так соскучился…       Щека идеально легла в изгиб шеи, позволив Тому без труда прижаться губами к его виску.       — Я тоже, кариад, — улыбнулся Том, приподнимая его лицо за подбородок. — Скучал по тебе очень, очень, очень… — каждое «очень» сопровождалось поцелуем в скулу, в щёку, в челюсть, — очень сильно.       — Ты сдал? — заглянув ему в глаза, спросил Гарри. — О, ну конечно ты сдал!       Том тихо рассмеялся.       — Ноль сомнений? — самодовольно спросил он.       — Абсолютно никаких.       — Я польщён, — закинув руку ему на плечи, Том потянул его к лестнице. — Идём, расскажу всё за ужином. И знаешь что?       — М-м?       Он склонился к его уху, горячо шепнув:       — Я купил твоих любимых.       — Мармеладных червячков?! — от восторга почти закричал Гарри.       — Мгм.       — О-о, я буду с тобой за них драться!       — Как обычно, ты кусаешь с одной стороны, я с другой — и кто быстрее?       — Я быстрее!       — Мечтай!       — Я быстрее!       — Будешь спорить — я тебе вообще их не отдам.       — Ты прячешь от меня что-то всегда только в одном месте, так что я точно знаю, где их достать.       — Ах ты маленький аферист!..       — Я быстрее, просто признай это.       — О, заткнись, — закатил глаза Том.       Он попросил прощения тогда — в ту ночь, когда Гарри рассказал ему о Волдеморте, но по правде говоря, сам Гарри простил Тому всё, что тот сделал или ещё мог сделать, задолго до тех слов. Для него это даже не было выбором. Это была любовь — что-то, во что он, не ведая, с головой бросился годы назад — и плыл, и плыл, и плыл, несмотря на штормы и слабость, и если это море всё же когда-нибудь его потопит, решил он… что ж, он хотя бы попытался. Хотя бы рискнул и отважился.       — Заставь меня, — фыркнул он, поднимая лицо к Тому.       — С радостью, — усмехнулся тот, сцеловывая с его губ все невысказанные тревоги о прошлом и будущем.