Руины в цвету

En Viena bailaré contigo con un disfraz que tenga cabeza de río. ¡Mira qué orilla tengo de jacintos! Dejaré mi boca entre tus piernas, mi alma en fotografías y azucenas, y en las ondas oscuras de tu andar quiero, amor mío, amor mío, dejar, violín y sepulcro, las cintas del vals.

(В Вене я буду танцевать с тобой в костюме, подобном реке. Посмотри на мои берега из гиацинтов! Я оставлю свои уста между твоих ног, мою душу — в фотографиях и лилиях, и в тёмных волнах твоей походки хочу, любовь моя, любовь моя, оставить скрипку и гробницу, ленты вальса.)

Federico García Lorca, Pequeño vals Vienés

      Экзамены сдали, учебный год закончили, с друзьями распрощались — впрочем, ненадолго, потому что те грозили устроить грандиозную вечеринку на день рождения Гарри.       Как и думал профессор Дамблдор, Министерство Магии по уже сложившемуся обычаю прислало порт-ключ, и Том даже не стал спорить с аргументом, что Гарри не нужно привлекать излишнее внимание своим неповиновением. В установленный час они стояли в кабинете Дамблдора со всем своим добром, дожидаясь активации портала. Ровно в одиннадцать тот, привычным крюком подцепив за пупок, выбросил их посреди луга.       В Уэльсе шёл зелёный-зелёный дождь. От удара о землю один из их чемоданов раскрылся, и часть пожитков, подхваченная ветром, разлетелась на ярды в разные стороны. Истошно вопил Кузнечик. Гоняясь за рубашками и пергаментами, Гарри приметил вдали серый силуэт дома с зелёными ставнями. Напротив крыльца, полоскаемые дождём, белые простыни хлопали на ветру, как привидения из далёких детских страшилок — когда ни один из них ещё в глаза не видел настоящих и даже не знал об их существовании. Шторм гнул ветви плодовых деревьев в саду, и ему даже показалось, он узнал их с Томом сливу, которая вымахала уже выше крыши. Гарри развернулся и, затолкав последние вещи в чемодан, схватился за протянутую ладонь. Рывок аппарации — что-то, к чему он до сих пор никак не мог привыкнуть, — перенёс их в Косую Аллею.       Пока они плечами и чемоданами проталкивали себе путь к «Дырявому котлу», мелко накрапывающая морось крепчала, но то были мелочи. Стоял июнь — едва минул день летнего солнцестояния — и вся жизнь была впереди, а каждое лето, знал Гарри, было ещё одним шансом на всё.       Так и вышло. Не прошло и недели, как оба они нашли работу: Гарри взяли помощником во «Флориш и Блоттс», Том же заполучил себе место ассистента в «Горбине и Бэркесе». Пока Гарри переставлял со стеллажа на стеллаж книги, помогал покупателям искать нужные тома и таскал за ними стопки учебников, Том стоял за прилавком в тени мистера Бэркеса, пытливо наблюдая за тем, как старый жулик торгуется будто бы не на жизнь, а на смерть. Порой для особо важных клиентов он готовил чай, иногда доставлял кое-какие покупки на дом, но по большей части лишь сидел в зале и передавал хозяину послания, оставленные всякими проходимцами во время его отсутствия. Работа была непыльная, да вдобавок за неё что-то да платили.       Первое время они снимали жильё в «Дырявом котле» — узнавшие их хозяева приняли их более чем гостеприимно, предложив занять прежнюю комнату, но этого как будто бы перестало быть достаточно. Каждое утро идя на работу, а вечером — обратно, они засматривались на стоящие впритык друг к другу лавки-по-совместительству-домики, из чьих окон наверху лился тёплый золотистый свет, на колышущиеся от лёгкого ветра цветочные занавески, на выставленные вдоль подоконников фикусы, на цветущие во внутренних дворах кусты магнолий и гортензий, на льющееся в приоткрытые форточки потрескивание радио — и им отчаянно мечталось иметь нечто похожее, нечто своё.       Дом для них нашёлся по чудеснейшему — иначе никак не назвать — стечению обстоятельств, когда однажды Гарри разговорился в книжном с дивной пожилой леди. Она пришла за сборником стихов Дульчибеллы Филберт, он помог ей достать последний экземпляр с самой высокой полки, она улыбнулась, ущипнув и потрепав его за щёку, он улыбнулся в ответ — и спустя полчаса Гарри обнаружил себя болтающим с милой старушкой одновременно ни о чём и обо всём на свете.       Миссис Найтли — так её звали — рассказала о том, что пятьдесят лет назад они с Дульчибеллой были отличными подругами, но её книзл изодрал рукопись поэтессы и с тех пор они находились в ссоре… правда, недолго, поскольку Дульчибелла после того случая не прожила и года. Гарри, смеясь, понимающе кивал, поведав о многочисленных пакостях, выкинутых Кузнечиком. Миссис Найтли со знанием дела поделилась, что сад с кошачьей мятой положительно влияет на скверный характер книзлов. Гарри вздохнул, посетовав, что в «Дырявом котле» особо сильно не разгуляешься, а своего жилья они с другом до сих пор не нашли. Миссис Найтли вдруг хлопнула в ладоши, вспомнив, что её соседка недавно скончалась, а внуки как раз ума не могли приложить, что делать со старым домом. Она свела их с Гарри тем же днём — и в тот же вечер он привёл туда Тома.       Дом они, конечно же, не купили — лишь арендовали на пару месяцев. Это был старый двухэтажный коттедж на окраине Косой Аллеи, отчаянно нуждавшийся в ремонте, но так и сочащийся историей и чьей-то памятью из каждой своей трещины. Со всем уважением собрав с трюмо книги и фотографии предыдущей владелицы, они отправили вещи родственникам и начали обживать дом. Не имея никакого опыта, Гарри и Том пробовали, ошибались и снова пробовали: дочиста отмывали пожелтевшие окна, красили двери и смазывали скрипучие петли, чинили — затем, сломав, меняли, — заржавевший капающий кран, выбивали пёстрые коврики и большой старый диван.       — Именно то, о чём я и мечтал, — улыбнулся Гарри к концу недели, хотя работ ещё был непочатый край.       Забарабанивший в окна однажды посреди ночи ливень застал их врасплох. Том проснулся от того, что с потолка на лицо ему капало — и полночи они латали протекающую кровлю, как умели… и Гарри случайно зарядил молотком ему по пальцу, за что потом миллион раз извинился и поспешил загладить вину. К следующему вечеру Том вернулся домой кашляющий и сопливый, и Гарри, напоив Бодроперцовым зельем из ближайшей аптечной лавки и куриным бульоном собственного приготовления, прижимал его к себе, встревоженно перебирая волосы.       — Оставь меня, — сморкаясь в бумажный платок, гнусавил Том, пока из ушей у него шёл пар. — Я гадкий.       — Никакой ты не гадкий, — со смешком целовал его в лоб Гарри. — Это всего лишь простуда.       — Из меня вытекают всякие гнусности, — капризничал тот, потому что болел он редко и совершенно к такому не привык.       — Мне всё равно, — безапелляционно заявлял Гарри. — Сейчас тебе как никогда нужны объятия.       Несмотря на множество минусов, не всё оказалось так скверно — была уйма деталей, которые влюбили Гарри в этот дом: кухня на втором этаже с большими окнами и потайной дверью, ведущей на открытую террасу с видом на жилые дома Косой Аллеи, где поздними вечерами они, одетые в тёплые свитера и объятия друг друга, смотрели на звёзды; лестница, подступенки которой были выложены маленькой резной плиткой, не повторявшейся ни разу; лестничные уголки с цветочным мотивом, предотвращавшие скапливание пыли. Но больше всего Гарри нравилось, как это место становилось будто бы родным. Несмотря на то что миссис Найтли оказалась отравительницей (лавка ядов, над которой она жила, как бы намекала) и скорее всего отравила и почившую соседку, и свою бывшую подругу Дульчибеллу, коттедж стал их первым настоящим домом.       Они с Томом вместе покупали для него всякие забавные безделушки и уютные подушки, вместе ходили на рынок за продуктами, вместе танцевали и подпевали старому потрескивающему радио, приносили друг другу завтрак в постель, по всему дому оставляли друг для друга глупые любовные послания, умирали от смеха и щекотки посреди ночи. Их книги лежали на одной полке, их одежда висела в одном шкафу, их зубные щётки стояли в одном стаканчике. Они спали в своей постели, не скрываясь и не спеша вернуться в общежитие, переплетя ноги, сидели на своём диване перед своим камином, ходили друг перед другом босые, сонные, помятые, растрёпанные, раздетые.       Они вдруг выучили, что ожидание и терпеливость тоже были проявлением любви. Они ждали друг друга, когда утром один слишком долго собирался, а вечером второй допоздна задерживался на работе. Они ждали, пока закончится играющая по радио песня — слишком красивая, чтобы не дослушать её до конца. Они вместе ждали, пока готовился ужин, параллельно болтая о том, как прошёл день.       Если покормите бездомных кошек, говорила миссис Найтли ещё до того, как вскрылась правда о ней, то они расскажут вам все местные сплетни; если просыплете соль, бросьте щепотку через левое плечо; всегда сажайте розмарин у садовой калитки, держите на счастье в саду розы и лаванду на удачу, не забывайте поперчить картофельное пюре и любите каждый возможный миг… — и они выполняли её наказ в точности до последнего слова.       Порой по ночам Гарри глодала тайна — он утаил от Тома, что большей частью арендного взноса они были обязаны профессору Дамблдору. Не то чтобы ему самому нравился этот факт — за день до окончания учебного года тот просто вложил ему в ладонь мешочек монет и наотрез отказался принимать любые возражения.       — Если что-то понадобится — пишите, — сказал мужчина за секунду до того, как они порталом перенеслись в Уэльс. Гарри не был уверен, что Том даже услышал.       Стоял июльский зной, луна была круглой и жёлтой и словно истекала мёдом; Том возвращался домой. Миновав гостиную, он поднялся на второй этаж, в их сокровенное место, откуда уже тихо лилась, запинаясь о помехи в радиоволнах, музыка. На кухне, одетый в фартук и растрёпанный даже больше, чем обычно, Гарри стоял к нему спиной, что-то проворно нарезая и напевая под нос. На плите шкворчало мясо, накрытое веточками розмарина, в духовке пеклось что-то ароматное, апельсин был нарезан дольками и выложен на расписное блюдце, которое они купили за кнат на распродаже; пахло чаем. Сам Том был полной катастрофой у плиты, но Гарри знал, как из воды и простого куска хлеба сделать чай и тост — и более того. Даже Кузнечик крутился у его ног, попрошайничая. Том знал, что то были пережитки его жизни у дяди и тёти и как-то даже сказал, что Гарри не обязан готовить для него, но тот отмахнулся и сказал, что счастлив это делать, и, возможно, так и было: его мальчик был из тех, кто одинаково умело растит детей, обнимает и успокаивает плачущих малышей, печёт блинчики — как полагается, нося при этом фартук, —ходит за покупками, чинит кран и трахает любимого у стены ночь напролёт.       — Привет, кариад, — подкравшись со спины, Том обвил руку вокруг его живота и уткнулся в изгиб шеи, вдыхая запах лета, которым налилась его кожа.       Гарри подпрыгнул от неожиданности, его сердце зашлось в бешеном ритме.       — Мерлин! — накрыв ладонь Тома своей, перевёл он дыхание. — Я не услышал, как ты пришёл!       — Прости, — Том прижался губами к пульсирующей жилке над воротом его футболки. — Может, это загладит мою вину?       Дождавшись, пока тот развернётся, Том выудил из-за спины букет пионов, порываясь принести ещё дюжину их, когда на лице Гарри расцвела улыбка.       — Может быть, — заигрывающе пожал плечами тот.       — Что печёшь? — спросил он, расстёгивая манжеты и верхние пуговицы рубашки. Пока Гарри ставил цветы в вазу, жутко голодный, прямо руками, он стянул из миски несколько кружочков огурцов и пару оливок.       — Тыквенный хлеб с шоколадной крошкой, — заметив, как Том подозрительно спрятал за спиной руки, Гарри понимающе улыбнулся. — Сильно проголодался?       — Чудовищно, — с облегчением признался он, прислушиваясь к потрескиванию радио.       Мужской голос лирично пел, что хочет танцевать с кем-то в Вене, а после оставить уста между их бёдер. Том испытывал похожее желание. Шагнув к Гарри, он взял его за руку и медленно покрутил на месте, прежде чем притянуть к себе и уткнуться носом в висок. Медленно покачиваясь в танце, они вдыхали запах льющейся в окно летней ночи и друг друга. Их губы находились в дюймах друг от друга и очень быстро Том сдался, обхватив щёку Гарри ладонью и целуя его медленно и чувственно.       Вскоре пальцы нетерпеливо, а оттого неловко принялись за завязки на фартуке, пока Гарри расстёгивал оставшиеся пуговицы его рубашки, в конечном итоге спуская ту с плеч. На ходу стягивая с него футболку, Том теснил его, пока Гарри не упёрся в стол. Рывком развернув к себе спиной, он прогнул его в пояснице — тот едва успел выставить руки, чтобы упасть на предплечья, а не пробороздить столешницу лбом, — обхватил ладонью за живот, вдавливаясь пахом в его задницу, и прильнул губами к выступающим под горячей кожей позвонкам. Уронив лицо в ладони, Гарри протяжно застонал.       Оставляя влажные поцелуи на его плечах и лопатках, Том толкался вперёд, сквозь ткань брюк потираясь о крепкие ягодицы. Зажатый между столом и его телом, Гарри мог лишь беспомощно извиваться, то и дело ненароком вдавливаясь в его пах — очередное покачивание бёдер заставило звёзды заплясать у Тома перед глазами, и он выбросил вперёд руку, упираясь в стол, чтобы сохранить равновесие. Пальцы другой ладони проворно проникли Гарри под пояс брюк — их длины как раз хватало, чтобы зарыться в тёмную поросль волос, слегка царапая ногтями основание члена, но им обоим этого было недостаточно.       Звякнули пряжки ремней, спешно и нетерпеливо зашуршала ткань. Втиснув колено между ног Гарри, Том блуждал губами по его спине, а пальцами — по груди и подрагивающему животу. Его член, уже истекающий предъэякулятом, скользнул между ягодиц, головкой упёршись в копчик. Ошеломлённый жаром и близостью, Том тяжело дышал, лбом уткнувшись Гарри в изгиб шеи. Было так отчаянно хорошо, так мучительно приятно, что хотелось рыдать. Ладонью скользнув ниже, ласково обведя кончиками пальцев выступающие тазовые кости, он с силой вцепился в упругую плоть бёдер и мучительно медленно подался вперёд. Гарри протяжно застонал, грудью навалившись на стол и шире расставив ноги; его собственный член покачивался в такт движениям Тома, мягко стукаясь о край столешницы.       Толчки Тома были подобны волнам — томные и неизбежно-сокрушительные, с каждым малейшим выпадом вперёд кончик его члена на краткое мгновение задевал анус Гарри, длина скользила вдоль, заставляя дрожать от желания. Его ладонь огладила бедро Гарри и пальцы крепко обвились вокруг эрекции, двигаясь вверх и вниз, с лёгкостью срывая с его губ вздох за вздохом, потому что Том знал наверняка, что и как ему нравилось. Пальцы другой руки, обвившись вокруг левого бедра, впились в пах, лаская медленно, но грубо, почти болезненно. Застонав, Гарри толкнулся задницей назад, втискиваясь в Тома, заставляя того жалобно заскулить ему на ухо.       — Чёрт побери, Гарри, ты…       Как споткнувшийся человек по инерции с силой пролетает вперёд, так же неумолимо качнулись его бёдра. Головка члена зацепилась за подрагивающее, скользкое от его собственной смазки кольцо мышц. Том замер, задыхаясь. Нетерпеливый, Гарри дёрнулся, толкнувшись собственной эрекцией в его кулак, побуждая к действию. Выдернутый из кокона собственных ошеломляющих ощущений, Том снова задвигался, задавая более быстрый темп. Оттянув крайнюю плоть Гарри, он мягко сжал его член, кончиками пальцев обводя текущее отверстие, растирая влагу по головке — именно в тот момент его одолело безудержное желание оставить влажную алеющую подпись на теле Гарри, словно обещание — я был здесь, я всегда буду здесь; словно угроза. Когда Том вонзил в его плечо свои зубы и услышал удивлённый, болезненно-сладострастный вскрик, в животе у него заворочалось нечто необузданное, дикое, первозданное, животное.       Головка его члена снова задела анус Гарри, в этот раз вжавшись внутрь. Кольцо мышц поддалось — всего лишь на дюйм, но они оба вскрикнули, остро и отчаянно.       — Прости! — сдавленно выдохнул Том, прижавшись лбом к его спине. — Прости… Гарри, боже… ты…       Гарри прохрипел, до белизны в пальцах вцепившись в столешницу.       — О, о, Том… о боже… Не останавливайся… не…       — Гарри, нам не следует… я… это…       — Только немного… — бессвязно пробормотал Гарри, его слова — смазанная путаница, его бёдра — дрейфующая лодка, его тело вокруг Тома — горячие тиски, пульсирующие, дрожащие, сжимающиеся.       — Ещё чуть-чуть… останься…       Том не мог отказать, когда он так просил, да и не был уверен, что нашёл бы в себе силы. Весь мир сузился до влажного жара и опасного трения; член Тома вжимался в него едва-едва, но каждый нерв в теле Гарри словно был объят огнём. Его стенки судорожно сокращались, одновременно жадно затягивая Тома глубже внутрь и сопротивляясь непривычному растяжению. Гортанный звук, сорвавшийся с его губ, был ужасающе отчаянным.       — Ты… — задыхаясь, запинаясь в попытке выдавить из себя нужные слова, Том припал раскрытым ртом к его плечу. — Ты такой…       Он едва ли и впрямь был внутри — всего лишь кончик, — но каждая попытка отступить заставляла Гарри сжаться вокруг него, и Том рефлекторно возвращался обратно, с каждым поверхностным толчком, с каждым креном бёдер проникая на миллиметр глубже. Растяжение жалило, но ощущение наполненности было настолько новым, неоднозначным, изумительным, он сам стал настолько чувствительным и уязвимым, что Гарри, вздыхая, лишь подавался ему навстречу. Он хотел этого — этой тягучей нежной агонии быть разобранным на части.       Руки Тома тряслись от напряжения и усилий, прикладываемых, чтобы сдержаться. Склонив голову, чувствуя, как волосы липнут к вспотевшему лбу, он выдавил:       — Боже, кариад… — Дрожь, прошившая тело, поглотила остаток слов. Выдохнув сквозь стиснутые зубы, он попробовал вновь: — Не хочу сделать тебе больно… чёрт…       Отведя руку за спину, Гарри вцепился ему в бедро и затряс головой, не доверяя собственному голосу. Близость казалась наэлектризованной — тесный контакт влажной горячей кожи, жар, блуждающий от макушки до пят, словно искрящийся огонь на зажжённом фитиле, вытесняющий все мысли, кроме всепоглощающей жажды друг друга.       Дрожащей рукой Том прикоснулся к его животу.       — Ты не делаешь, — наконец сумел выдавить Гарри.       С трудом дыша, Том скользнул ладонями по его бокам, кончики пальцев осторожно и благоговейно огладили изгиб задницы. Его бёдра вдруг задёргались хаотично, и Гарри ощутил пульсацию у себя между ягодиц — росчерки спермы, выплёскивающиеся вверх на его поясницу и стекающие вниз, покрывая кожу липким теплом. Прогнувшись в спине, он завозился, двигаясь вперёд и назад. Рука Тома на его члене сжалась, подстраиваясь под ритм, и Гарри кончил, выплеснувшись частично в его кулак, частично — на стол, и измождённо уронил голову, прижимаясь щекой к дереву, уже впитавшему жар его собственного тела.       Почувствовав, как позади него Том лениво зашевелился, Гарри пробормотал, едва ворочая языком:       — Подожди, не уходи, ещё немного…       Россыпь поцелуев осыпала его спину и плечи, знающие пальцы успокаивающе надавливали на чувствительные точки тела. Когда Том всё же отстранился — медленно и нехотя, словно сама необходимость причиняла ему физическую боль, — Гарри обернулся, почти падая в его объятия, вдыхая родной запах с терпкой примесью пота и секса.       — Чем это пахнет? — спросил Том, мягко перебирая волосы у него на затылке.       Гарри подпрыгнул, словно разряд молнии вдруг прошил ему голову. В миг оказавшись около духовки, из которой клубами валил дым, он потушил огонь и открыл дверцу. Отмахиваясь от дыма и дурного запаха, он всунул руку в кухонную рукавицу и достал форму с угольно-чёрной массой.       — Чёрт побери, — выругался он, бросая пропавший тыквенный хлеб в раковину. — Я про него совсем забыл!       Том мягко развернул его к себе, сжал в ладонях лицо и поцеловал в уголок губ.       — Ерунда, — беспечно отмахнулся он, большими пальцами поглаживая Гарри скулы. — Я всё равно успел отхватить самый лакомый кусочек.       Фыркнув, Гарри прильнул к нему, растворяясь в объятиях.

* * *

      По субботам, в свой выходной, они путешествовали. Раз уж Том теперь умел аппарировать, они могли отправиться куда угодно — чем и пользовались.       Как-то раз они посетили место, некогда бывшее древним городом-крепостью Троей. Как когда-то сотни лет назад это сделал Александр Великий, Том преклонил колени и возложил венок на холм, который, он верил, был могилой Ахилла. Как когда-то сотни лет назад это сделал Гефестион, Гарри преклонил колени и возложил венок на могилу Патрокла.       — Земля усеяна руинами империй, считавших себя вечными, — тихо сказал в тот вечер он. Они ужинали у себя на кухне, переплетя под столом ноги; с открытой террасы внутрь лились сладкий вечерний воздух и пение цикад. — Тебе это не кажется печальным?       Том отложил вилку и накрыл его ладонь своей.       — Даже разрушенные, в некотором смысле они и впрямь стали вечными, — сказал он, на вопросительный взгляд Гарри пояснив: — История помнит о них, рассказывая нам, и пока это происходит, они тоже живут.       Гарри задумчиво кивнул. Приподняв его голову, Том хитро прищурился.       — А знаешь, что ещё помнит история?       — Что?       — Во всех книгах вечно твердят, как красив был Александр.       — Не зря мне всегда казалось, что у него было раздутое эго, — с сарказмом фыркнул Гарри.       Том цокнул и любовно огладил подушечкой большого пальца его скулу.       — Но потом там говорится, что Гефестион был намного красивее.       — О, — выдохнул Гарри, и поцелуй, что последовал, был на вкус как его улыбка и тихий смех.       Однажды они вернулись в Уэльс — дурачась, купались в Ллин Ллидау до синевы в губах и клацанья зубов, а потом, спустившись с горы, лежали в зарослях вереска, наблюдая за облаками. В такие моменты они снова казались себе детьми, которыми были когда-то.       — Смотри! — когда они, босые, шли вдоль берега реки, остановил Тома Гарри, ткнув на что-то у него за спиной. — Это же любовь всей твоей жизни!       Когда Том в замешательстве обернулся, Гарри обогнул его сбоку, улыбаясь во весь рот. Том рассмеялся.       — Смотри, — снова махнул ему за спину Гарри. — Это тот парень, за которого ты однажды выйдешь замуж!       Он снова обогнул его, и Том снова обернулся, улыбаясь и одновременно чувствуя все чувства на свете.       — Смотри, это отец твоих будущих детей, — ещё раз проделал то же самое Гарри, и Том, не удержавшись, взял его лицо в ладони и нежно поцеловал.       — Смотри, — прошептал Гарри, прислонившись к его лбу своим. — Это же тот, кто будет любить тебя всю жизнь и с кем ты вместе состаришься.       Приподняв над землёй, Том закружил его, пока Гарри не начал хохотать и грозиться карой небесной, если он сию же минуту не поставит его на место.       — Смотри, — Гарри осторожно огладил пальцем бутон мака, в котором лежал шмель.       — Он мёртв? — склонившись, тихо спросил Том, не испытывая особой симпатии к созданию.       — Пока нет, но Хагрид рассказывал мне, что, когда шмели и пчёлы становятся старенькими и понимают, что скоро умрут, они спят в цветах на тот случай, если уже не проснутся, чтобы не засорять жилище своим трупиком.       — Не будь ты человеком, кариад, — вздохнул Том, обнимая его за плечи и целуя в висок, — то непременно был бы духом леса, о которых рассказывал старик Гарет. Провожал бы шмелей до их гнёзд, будил медведей от спячки, уводил лисиц от дороги и шёл по следу волка в метель.       — Звучит отлично. Я бы научил призраков превращаться в блуждающие огоньки и вести потерявшихся путников домой, следил, чтобы все поляны были покрыты цветами и травами, а по ночам слушал бы песни падающих звёзд. Но я всего лишь человек.       — Ты не «всего лишь человек», — возразил Том. — Ты лучший человек во всём мире.       В другой день они устроили пикник под плакучей ивой, разложив на пледе фрукты и разлив по бокалам земляничное шампанское. Очень быстро пузырьки ударили Гарри в голову, и он заставил Тома играть в догонялки, каждый раз поддаваясь и позволяя тому догнать себя и повалить на пёстрый ковёр из луговых цветов. Пока Гарри, лёжа у него на груди, пытался поймать солнце в ладонь — солнечные лучи вились вокруг его пальцев, как кольца, наводя на Тома навязчивые мысли, — Том рассказывал о богах, о погибших империях и рухнувших небесах, о планетах и космосе, о безликих ночах, сверкающих звёздной россыпью, о потерянных странах, пересохших колодцах, изумрудных полях и малахитовых лесах, о безумных морях, надеждах и затонувших кораблях, о людях, потерянных между строк старых книг, о любви, что соседствовала с ними, о трагедии, что следовала неотступно — так много и так долго, что день склонился к ночи и вокруг них закружились золотистые огоньки светлячков.       — Смотри, — тихо сказал Том, указав на потемневшее небо. — Созвездие Водолея там, видишь?       Отпустив пойманного светлячка, Гарри проследил за его рукой и кивнул.       — По одной из легенд, это троянский царевич Ганимед, перед красотой которого не устоял сам Зевс. Однажды, когда Ганимед охотился на склоне горы, Зевс превратился в орла и похитил юношу, забрав его с собой на Олимп. Там он стал виночерпием богов, прислуживая им на пирах и разливая из золотого кувшина амброзию, — и, конечно, любовником Зевса. В награду за службу Ганимеду были дарованы бессмертие и вечная молодость.       — Ещё один миф, который не кончился ничем хорошим, — вздохнул Гарри.       — Как так? — удивился Том. — Ганимед вознёсся к богам и обрёл вечную жизнь.       — Я услышал историю о потерянном будущем, — возразил он. — О том, что украденный Ганимед больше никогда не сможет обрести счастье, ведь он не человек, но и не бог. И вместо того, чтобы наслаждаться своей красотой, юностью и богатой жизнью на земле, он обречён вечно прислуживать богам на всех их гулянках, смиренно поднося вино, а в перерывах между ними ублажать Зевса.       — Я… никогда не смотрел на это с такой стороны.       — Может, поэтому все твои истории всегда заканчиваются грустно?       Том погладил его по груди, словно в утешение.       — Это трагедии, они такими и должны быть.       Гарри сел, отчаянный и отчего-то рассерженный.       — Да, но что если хотя бы раз Икар не упадёт, потому что солнце поймает его прежде, чем воск на его крыльях оплавится и он ударится о жестокие волны? Что если хотя бы раз у Гиацинта будет целая вечность, чтобы прожить жизнь с Аполлоном в их общем доме в Дельфах, потому что его жизнь не кончилась, когда ему было восемнадцать? Что если хотя бы раз Ахилл не отправился в Трою, потому что одержать победу и прославиться окажется не так важно, как не потерять Патрокла? Что если хотя бы раз Орфей и Эвридика покинут царство мёртвых вместе? Разве, рассказывая все эти истории, ты не хотел бы сделать их добрее? Не хотел бы дать им счастливый конец, просто потому что можешь?       Склонившись к нему, Том поцеловал его в макушку, в лоб, в висок…       — Мне достаточно нашего счастливого конца, — ответил он, напоследок целуя Гарри в губы. — Но я перепишу финал для любой истории, какой захочешь, ладно?       Они оба знали, что на самом деле была лишь одна история, концовку которой Гарри отчаянно хотел изменить.       — Обещаешь? — попросил он, кусая губы.       — Обещаю, — кивнул Том.       Спустя неделю они посетили ярмарку в Абердине, но сам город им наскучил быстро. Уединившись на далёком пляже Северного моря, раздувавшем по округе пену, похожую на снег, на свой страх и риск они искупались, но волны быстро выбросили их обратно на берег.       Вокруг шумели песни жемчуга и волн, где-то позади океан нежно целовал небо. Влажный песок лип к мокрой коже и там, в объятиях ласкового шторма, Гарри навис над Томом, целуя и медленно качаясь навстречу его бёдрам своими, толкаясь членом о его живот, потираясь о такую же эрекцию. Том гладил его плечи и спину, время от времени, когда фрикция оказывалась чересчур пьянящей, вонзая в него ногти; порой он и впрямь мог казаться прирождённым хищником, но такой — с разведёнными ногами, пушистыми и мягкими с внутренней стороны бёдрами, подрагивающим животом и рвано выдыхающий Гарри в рот, — такой он был дичью.       В город в тот день они вернулись уже к ночи — торговцы сворачивали лавки, но местные не спешили по домам. Один за другим в их руках зажигались и поднимались в небо бумажные фонарики.       — Не забудьте загадать желание, — подмигнула торговка, за пару монет отдавая им один из последних.       Чувствуя тёплую тяжесть объятий Тома у себя на плечах, Гарри глядел на оранжевое пламя, чьё тепло раздувало бумажную конструкцию, и думал — за то, чтобы Орфей и Эвридика покинули царство мёртвых вместе, и — за то, чтобы Икар прикоснулся к солнцу и то его не обожгло, и — за то, чтобы Ахилл не отправился в Трою, и — за то, чтобы Гиацинт прожил долгую жизнь вместе с возлюбленным, и —       Все его мечты, дрейфуя, поднимались всё выше и выше, где-то там высоко переплетаясь со звёздной пылью и теряясь в отголосках времён.