Руины в цвету

‘Cause love’s such an old-fashioned word And love dares you to care for The people on the edge of the night And love dares you to change our way of Caring about ourselves This is our last dance

(Потому что любовь — такое старомодное слово, Любовь заставляет тебя заботиться О людях на исходе ночи, И любовь заставляет нас изменить Своё отношение к себе. Это наш последний танец.)

Queen & David Bowie — Under Pressure

      — Уже вернулся? — вытирая волосы полотенцем, удивился Том.       Пятнадцать минут назад, уходя в ванную, он застал лишь записку на ещё тёплой соседней подушке — «летаю», теперь же Гарри, вальяжно развалившись на кровати и закинув руки за голову, наблюдал за ним, подслеповато щурясь и покачивая длинными ногами.       — Соскучился, — кивнул тот. На нём не было верха, а под тонким одеялом, наброшенным на бёдра, подозревал Том, не скрывалось ничего длиннее развратных шортов, едва прикрывавших задницу — так по утрам Гарри ходил постоянно, оправдываясь жарой, но втайне надеясь, что Том не спустит с него глаз.       Том не спускал. Стянув с вешалки отутюженную рубашку — Бэркес терпеть не мог неряшливости, да и он сам привык выглядеть на все сто, — Том шагнул ближе, на ходу просовывая руки в рукава.       — Вот как?       Едва он оказался достаточно близко, ступня Гарри скользнула вверх по его бедру, пальцами поддев ткань белья.       — Что ты делаешь, кариад? — поймав её, спросил Том, сокрушённо вздохнув, но внутри у него всё напряглось и затрепетало в предвкушении и даже голос слегка сел, когда он сказал: — Нам обоим пора собираться.       — Не будь занудой, время ещё есть, — глядя на него из-под опущенных ресниц, лениво улыбнулся Гарри, откидывая одеяло…       …под которым не было ничего.       Он призывно развёл согнутые в коленях ноги — золотисто-загорелые, но внутренние стороны бёдер до сих пор оставались молочными и нежными. То тут, то там под кожей расцвело несколько синяков, оставленных Томом в надежде получить больше, в тщетной попытке насытиться. Перед глазами Тома повисла багровая пелена. Забыв об идеальности своей рубашки, о Бэркесе и о времени, он опустился на колени. Не спуская с Гарри взгляда, Том обвил руками его бёдра, пальцами впившись — наверняка до боли — в их плоть.       После полёта Гарри, как обычно, пах ветром и летним утром. Ткнувшись носом ему в бедро, Том глубоко вдохнул, прильнув к коже приоткрытым ртом, а после языком. Гарри под ним нетерпеливо заелозил, пятками впиваясь в лопатки, понукая к действию. Взглянув на него из-под мокрой чёлки, Том медленно облизал пересохшие губы и, обвив пальцами основание члена, подался вперёд, беря головку в рот. Жар чужого рта, нажим языка, прильнувшего к уздечке, заставили Гарри выдохнуть бесстыдный, развязный стон; бёдра инстинктивно подались вперёд, заставив Тома взять глубже, пальцы вплелись в его волосы, притягивая голову ближе, ноги переплелись в щиколотках у него на плечах.       Всё больше входя во вкус, Том выпустил член изо рта и прижался языком к длине. Выгнувшись ему навстречу, сквозь стиснутые зубы Гарри грязно выругался. Хватка на его бёдрах усилилась, Том притянул его ближе, словно боялся, что он сбежит — как будто это и впрямь могло случиться. Прильнув в поцелуе к его бедру, Том поднял на Гарри взгляд.       — Оседлай меня.       — Что? — затуманенный зелёный взор встретился с его потемневшим.       После стольких моментов близости Том и знать забыл о стыде, но его скулы всё равно горели, когда он сказал:       — Ты слышал. Трахни мой рот, кариад.       Просьба застала Гарри врасплох; его щёки попунцовели — хотя, возможно, виной тому было возбуждение. Отпустив его бёдра, Том проложил дорожку из поцелуев от его живота к ключицам.       — Оседлай меня, — замер он в дюйме от его губ. — Сделай меня своим хорошим мальчиком.       Гарри потянулся за поцелуем, но Том уже отстранился и, перекатившись на спину, пальцем поманил его к себе. Приподнявшись на локтях, несколько секунд Гарри колебался, попытавшись скрыть сомнение за несоразмерно преувеличенным закатыванием глаз. Взяв его за подбородок, Том всё же прикоснулся к его губам в поцелуе.       — Не заставляй меня ждать.       Гарри опрокинул Тома на спину, но секунду спустя вновь заставил подняться и подложил подушку ему под голову. Снова надавив ему на плечи, он перекинул ногу, коленями утонув в матрасе по обе стороны от Тома — член, тёмно-красный, изнывающий от нетерпения, истекающий смазкой, качнулся навстречу его приоткрытому рту. Том шумно сглотнул, рукой потянувшись к собственным трусам, сжимая и поглаживая себя в безнадёжной попытке снять хотя бы долю напряжения.       Обхватив его лицо ладонью, Гарри самую малость качнул бёдрам вперёд, головкой ткнувшись ему в губы.       — Привет, — кусая нижнюю губу, фыркнул он, тут же смутившись. Густой румянец залил его щёки и пополз вниз к груди; короткий заинтересованный рывок члена лишь усугубил его смущение. Уронив лицо в ладони, Гарри глухо простонал: — Мерлин, я тупица!..       Том выдохнул смешок. Боже, боже, как же сильно, безгранично, щемяще нежно он его любил!..       — Ты прекрасен, — отняв руки от лица, искренне заверил его Том и, скользнув ладонью вдоль бока, впился пальцами в упругие ягодицы. — А теперь не мог бы ты поспешить и забраться мне на лицо?       Гарри качнулся вперёд, но Том уже решил взять инициативу в свои руки. За бёдра притянув его к себе, он широко провёл языком от кончика до основания, втянул в рот сначала одно яйцо, затем другое. Губы прижались к чувствительному участку кожи между мошонкой и задницей, пальцы правой руки обвились вокруг основания члена. Гарри вздохнул, затрясшись под прикосновением, но замерев неподвижно над Томом, не изъявляя ни малейшего намерения расслабиться и отдаться, наконец, инстинктам.       Мягко потянув его за бёдра, Том выдохнул, обдав воздухом влажную кожу:       — Сядь, балда.       — Не хочу сделать тебе больно, — тихо сказал Гарри, но сам его голос сочился едва сдерживаемым желанием.       — Когда я говорю сесть мне на лицо, я не имею в виду только десять процентов твоего веса, — прищурился Том. — Я имею в виду, сядь на него. Как на стул. Не спрашивай, больно ли мне. Не думай, могу ли я дышать. Просто. Сядь.       Том потянул снова, и в этот раз Гарри наконец-то сдался. Вцепившись в изголовье кровати, он качнулся вперёд; его член от кончика до основания несколько раз скользнул по влажным губам Тома, пока наконец не протиснулся в нетерпеливо приоткрытый рот, грубо толкнувшись в заднюю стенку горла. Погребённый под натиском сильных бёдер, сжавших его лицо с обеих сторон, Том глухо застонал, ощутив, как бесконтрольно задёргался его собственный член. Он снова прихватил себя поверх белья.       С каждым покатом бёдер Гарри всё больше входил в раж, теряя терпение и остатки стыда. Тому становилось всё сложнее дышать — не успевая делать полноценные вдохи между толчками, он слегка задыхался, чувствуя лёгкое головокружение, но не до конца понимал, от недостатка ли воздуха или от удовольствия. Несмотря на дискомфорт, он и впрямь наслаждался происходящим — и своим положением, и тем, как обычно такой мягкий и нежный Гарри переставал быть мягким и нежным и обретал дикие, звериные черты.       — Хороший мальчик, — откинув голову назад, хрипел тот, стискивая челюсть Тома. — Такой хороший, Том…       Том сжал себя внизу, растирая смазку по переду белья.       Выпустив член Гарри изо рта, он, жадно глотая воздух, обвил вокруг ладонь. Том попытался задать ритм, но угол был неловкий, и он решил просто сжать пальцы, позволив Гарри делать всё, что захочется. Наслаждение, граничащее с судорожным напряжением, ползло вверх по его позвоночнику, туманя концентрацию, но та Тому больше и не требовалась — перехватив остатки контроля, Гарри с энтузиазмом качал бёдрами, отыскав для себя идеальный темп, и неприкрыто гнался за собственным удовольствием. Сильнее сжав кулак и высунув язык навстречу поджавшимся яйцам, Том услышал полузадушенный выдох и стон.       Его собственный приближающийся оргазм искрился щекоткой в основании позвоночника. Запустив ладонь под резинку трусов, Том наконец-то достал собственный член и принялся отчаянно дрочить. Рывки Гарри тоже становились хаотичными; по его вздохам и коротким стонам Том знал наверняка — он был на грани. Прильнув к молочной коже, Том провёл губами по внутренней стороне бедра, наслаждаясь солоноватым вкусом пота и ощущением волосков — тоньше и светлее, чем снизу, — у себя на языке. Он любил его всего, от и до, каждую крошечную деталь.       Том вонзил зубы в мягкую плоть.       Гарри кончил с громким вскриком. Его бёдра замерли у лица Тома, из-за чего часть семени брызнула тому на губы и ресницы. Он упал на Тома, животом прислонившись к его щеке — и это стало тем, что толкнуло того самого за грань. Его стон был заглушен горячим телом сверху. Пока пальцы умело выдавливали последние капли спермы, губы Тома целовали всё, до чего удавалось дотянуться — подрагивающий живот, тёмно-розовые бусинки сосков, плечо.       Скатившись с него, Гарри огладил лицо Тома, наконец положив руку на горло, где бешено бился его пульс.       — Это было нечто, — улыбнулся он, выглядя вымотанным и уставшим в семь мордредовых утра. — Ты и впрямь мой хороший мальчик.       Том фыркнул, глядя на него снизу вверх; ладонь по привычке сама потянулась пригладить взмокшие растрёпанные волосы, и пальцы почти сразу же нащупали в них воронье перо. Несколько сладко-тягучих минут они провели, лениво обнимаясь и целуясь, но иллюзия пошатнулась, когда Гарри вдруг спросил:       — Мы, случаем, не опаздываем?       — Чёрт, — выдохнул ему в шею Том, заставив кожу покрыться мурашками.       Чмокнув Гарри в ключицу, он сел, спустив ноги с кровати.       — Нам лучше принять душ по отдельности, — стягивая безнадёжно измятую рубашку, сказал он.       — Почему? — сев рядом и притёршись к его плечу своим, спросил Гарри.       Том поддел пальцем его подбородок.       — Чтобы не сорваться на второй раунд, — и коротко прижался к его губам.       — Хочешь, я быстро приготовлю тебе завтрак? — предложил Гарри, когда Том одной ногой уже был в ванной.       — Нет, кариад, — тот выглянул из-за двери и усмехнулся, многозначительно поведя бровью. — Я сыт донельзя.       По очереди приняв ледяной душ, собирались поспешно. Раздевать любовь всей своей жизни захватывало дух каждый раз, как в первый, но помогать ему одеваться — застёгивать мелкие пуговицы манжет, завязывать шнурки, пальцами расчёсывать волосы, в конце оставив поцелуй в основании шеи, — ощущалось на каком-то совершенно ином уровне — это была ни с чем не сравнимая, щемяще-нежная преданность, трепетное, благоговейное поклонение.       Июльским утром, особенно после ночного дождя, всё ещё бывало прохладно, но губы Тома до сих пор хранили льнущее к ним тепло бёдер Гарри. Провожая его до книжного, Тому ничего не хотелось так, как забраться холодными ладонями Гарри под одежду и спрятать лицо в изгибе его шеи, но Косая Аллея даже в столь ранний час полнилась толкающимися магами и ведьмами, и самое большое, что они могли себе позволить — держаться за руки. В каком-то смысле эта невинная близость казалась даже интимнее, чем поцелуи.       — Эй! — возмущённо крикнул низенький одутловатый волшебник, которого было совсем не видать за огромной башней шатко покачивающихся керамических горшков. — Смотри, куда прёшь!       Отскочив с его пути, Гарри позволил мужчине пройти. Заметив, как из заднего кармана у того выпала кепка, он подобрал её и, окликнув, с улыбкой протянул владельцу, на что этот пыхтящий шар на толстых ножках лишь раздражённо зыркнул и, даже не удосужившись сказать «спасибо», косолапо засеменил дальше. Том проводил его взглядом исподлобья.       — К чему всегда тратить свою доброту на тех, кто этого не заслуживает? — пробормотал он, снова беря Гарри за руку. Этот разговор Том заводил периодически, и Гарри всегда отвечал одно и то же:       — Проявление доброты ничего не стоит, ты в курсе?       Том закатил глаза.       — Захлопнуть свою грязную пасть в основном тоже бесплатное действие, но многие этого не делают.       Остановившись у «Флориш и Блоттс», Гарри развернулся к нему лицом. От Тома не укрылось, как он сжал его холодные пальцы в своих тёплых ладонях в тщетной попытке их отогреть.       — Не будь врединой, я знаю, в душе ты хороший мальчик.       Гарри говорил что-то ещё, но после слов «хороший мальчик» Том слышал лишь далёкое «бла-бла-бла», неотрывно пялясь на улыбающиеся губы и изо всех сил удерживаясь от поцелуя.       — …так до скольких ты сегодня? — повторил Гарри, и, судя по его виду, это был уже не первый раз.       — Не допоздна, — отозвался Том. — Бэркес не планировал на сегодня никаких встреч. Хочешь, чуть позже я заберу тебя на завтрак в кафе? Или на бранч? Или на обед? Или, — слова соскользнули с языка раньше, чем он успел их до конца обдумать, — я мог бы просто вылизать тебя с головы до ног? Снова. Ты решай, — по-деловому пожал он плечами.       Гарри коротко рассмеялся, и Том всё же не удержался — наклонившись, коротко поцеловал его в смеющийся рот.       — Обед будет в самый раз, — кивнул Гарри после, и, наверное, Том вздохнул слишком уж разочарованно, потому что тот утешающе добавил: — Всё остальное вечером. К тому же, я тебе задолжал. Надо подумать, как это можно возместить.       — О, у меня есть пара идей, — с готовностью кивнул он.       Снова рассмеявшись — Том любил, любил, любил этот звук, — Гарри похлопал его по щеке.       — Я не сомневаюсь.       Переход в Лютный переулок давно перестал его пугать. Отравительницы и шарлатаны, что тянули к нему свои загребущие руки, боязливо прятали их в рукава, стоило Тому на них зыркнуть. Он больше не был тем двенадцатилетним пацаном, который когда-то заплутал в этих грязных переулках. Теперь, когда в его арсенале было не одно проклятье и он мог беспрепятственно колдовать, Лютный для него был не более чем местом работы.       Отперев лавку и перевернув табличку словом «Открыто» наружу, Том разместился за прилавком и достал журнал с рунокко. Как он и сказал Гарри, день обещал быть скучным — все важные встречи Бэркес записывал в журнал и сегодня там было пусто. К десяти Том закончил разгадывать последнее рунокко, к одиннадцати, нацепив на руки перчатки, протёр пыль с витрин и экспонатов — тех, по крайней мере, что не были прокляты. Оранжевый бумажный самолётик, влетевший в приоткрытую форточку, застал его за полировкой средневекового испанского мизерикорда. Отложив кинжал, Том ловко поймал и развернул записку.

«Скука смертная!! Жду тебя в 12 в кафе-мороженом. Заказал твоё любимое шоколадное. xoxo, Г.»

      Так они с Гарри общались, находясь на расстоянии — глупыми летающими записками, которые заставляли Тома по-дурацки улыбаться, на чём он ловил себя лишь спустя пару минут. Внезапный звон висящего на входной двери колокольчика заставил его вздрогнуть. Поспешно сунув записку в карман, Том вновь схватился за мизерикорд, имитируя занятость.       Прежде всего остального в лавку, шелестя, вплыли блестящие розовые шелка и лишь позже — облачённая в них необычайно полная дама. На её голове покачивался завитой в тугие кудряшки рыжий парик, чрезвычайно толстую шею и оттянутые мочки ушей украшал сочетающийся комплект бриллиантов, а лицо и губы покрывала толстая корка косметики. Летний день за стенами лавки разгулялся достаточно, чтобы оставить на её лбу и нарумяненных щеках капли пота, и вся она походила на тающее мороженое. Попятам за женщиной следовал угрюмый Бэркес. Завидев хозяина, Том сдержанно улыбнулся.       — Том, — кивнул тот, обведя зал придирчивым взглядом. — Всё хорошо?       — Да, сэр.       — Я велел тебе выставить на витрину новые товары. Ты это сделал?       — Да, ещё вчера вечером.       Бэркес лишь кивнул — его спутница же не сводила с Тома любопытного взгляда маленьких блестящих глаз.       — Я раньше не видела у тебя этого мальчика, Карактакус, — обратилась она в Бэркесу. — Новенький, хм?       — Том Риддл, — прокаркал тот. — Том, это мисс Хепзиба Смит, одна из наших самых дорогих клиенток.       В галантном жесте Бэркес припал к пухлой руке Хепзибы в смачной поцелуе. Та засмеялась нарочито громко, бросая на Тома косые взгляды.       — Этому старому пройдохе дороги лишь мои деньги, — подмигнув, заговорщически шепнула она и объявила уже во всеуслышание: — Я уже сказала тебе, Карактакус, сегодня я не собираюсь ничего покупать.       — Только взгляни на это, Хепзиба, — любовно проворковал тот. — Рубиновое ожерелье. Когда-то принадлежало кровавой баронессе — в нём заключена молодость сотни служанок, чьи кровь и жизненную силу она заключила в эти камни.       Бэркес подвёл мисс Смит к витрине, которую Том обустроил накануне. Среди прочих украшений ожерелье лежало на красивой бархатной подушке. Камни таинственно поблёскивали в тусклом свете зала — правда, вовсе это были не рубины, а лишь стёкла-пустышки, никакой баронессе они не принадлежали и уж тем более не были напитаны кровью и жизненной силой сотни служанок. Бэркес купил его по дешёвке и продавал в двадцать раз дороже — так он делал со многими вещами, приписывая им красивую легенду. Впрочем, имелись в лавке и взаправду страшные, зловещие экземпляры.       — Оно, небось, проклято? — подозрительно спросила мисс Смит. — Уж я-то знаю, ты ждёшь не дождёшься сжить меня со свету!       — Что ты, что ты! — замахал рукой Бэркес, на суд Тома совершенно не убедительно.       — И сколько ты хочешь с меня содрать? — надув губы, прищурилась Хепзиба, протянув пухлую руку к ожерелью.       Бэркес назвал сумму.       — Ну уж нет! — мотнув головой, возмущённо вскрикнула она.       — Если не хочешь расставаться с галлеонами, Хепзиба, дорогая, — заговорщически улыбнулся Бэркес; в его взгляде впервые за всю их встречу мелькнул интерес. — То ты знаешь, я всегда готов пойти с тобой на бартер.       — Тем более нет! Уступи мне, Карактакус, или я ухожу.       Скрипя зубами от неприкрытой досады, Бэркес снизил цену — и всё равно, даже с учётом скидки получал прибыль в десять раз больше потраченных денег.       — Исключительно по старой дружбе, — сварливо добавил он.       Пару минут мисс Смит раздумывала, рассматривая ожерелье с одной и с другой стороны.       — Что думаете, Том? — вдруг спросила она.       Не растерявшись — в основном потому, что вдумчиво подслушивал весь их разговор и привык льстить, — Том очаровательно улыбнулся.       — Эти рубины были созданы для вас, мисс Смит, — любой в его словах услышал бы неприкрытую лесть, но в уши Хепзибы лилась лишь их медовость. Бэркес за её спиной одобрительно кивал, понукая Тома не останавливаться. — Ни на чьей другой шее они не будут выглядеть так деликатно, как на вашей. Позволите?       Обогнув прилавок, Том встал за спиной Хепзибы. Взяв с подушки ожерелье, он положил увитые серебром камни на выпирающее из корсета декольте и, стараясь не касаться кожи — перчатки, в которых он работал до этого, стали самым настоящим спасением, — застегнул замок. С другой стороны Бэркес уже подавал ей зеркальце.       — Ничего прекраснее я сегодня ещё не видел, — открыто лицемеря, из-за её плеча подал голос Том. Их взгляды встретились в отражении, но перед его взором был лишь Гарри, каким Том видел его сегодня утром — обнажённый, дразнящий.       — Ох, ладно, уговорили, — под слоем румян порозовев ещё пуще, заулыбалась мисс Смит, обращаясь к Бэркесу. — Пускай мальчик всё упакует и в пять доставит ко мне домой.       Под её взглядом Том вдруг ощутил себя облапанным и грязным. Расстегнув застёжку и сняв ожерелье с шеи Хепзибы, он поспешил обратно за прилавок, чтобы между ними появилась хоть какая-нибудь преграда. Когда мисс Смит ушла, Бэркес обернулся к нему с задумчивым взглядом.       — Порядок, Том? — спросил он.       — Да, сэр, — кивнул Том, упаковывая ожерелье в коробку и не поднимая взгляда.       — Эта грязная старуха всегда питала страсть к симпатичным молоденьким юношам, — хмыкнул Бэркес. — Привыкай, мальчик. Сейчас куда ни глянь — кругом одни паршивые подонки.       Будто ты сам не такой, про себя хмыкнул Том, а после подумал, нет, хорошие люди всё ещё существуют, и один из них — мой.       Когда он ничего не ответил, Бэркес продолжил:       — У меня есть для тебя поручение.       — Какое?       — Ты должен навестить Хепзибу Смит.       — Да, сэр, в пять часов, я помню.       Доставка заказов не была для него чем-то необычным.       — Я не об этом, — качнул головой Бэркес. — У неё есть кое-что, что я очень хочу заполучить, и ты раздобудешь это для меня.       — Да, сэр. Что это? — с готовностью откликнулся Том.       С минуту Бэркес будто бы сомневался, стоит ли ему доверять, но всё-таки ответил:       — Медальон Салазара Слизерина.

* * *

      Редкие капли дождя несмело стучались в окно, словно боясь разбудить, но Том давно проснулся и в хмуром свете утра наблюдал за мирно спящим Гарри. Как-то быстро к концу подошёл июль, и наступил день его совершеннолетия. Скоро, Том знал, завоет книзл, выпрашивая завтрак, а чуть позднее днём должны были прибыть гости и многочисленные совы с открытками, но пока ничего из этого не произошло, ему эгоистично хотелось сохранить этот момент лишь для себя одного. Заметив, как задрожали ресницы Гарри, предвещая скорое пробуждение, Том обхватил его щёку ладонью и прижался губами ко лбу.       — Доброе утро, — долгое молчание осело на его голосе хрипотцой. — С днём рождения, кариад.       Вжавшись носом ему в шею, Гарри улыбнулся сладко и всё ещё сонно.       — Разве тебе не нужно собираться в лавку?       — Бэркес меня отпустил на сегодня, — обвив вокруг него руки, сказал Том.       — Что за щедрость?       И взаправду это была невиданная щедрость. Если Флориш, узнав о дне рождения Гарри, дал тому выходной без единого вопроса, то Бэркеса Тому пришлось уговаривать чуть ли не неделю и в конце концов пообещать, что в следующую субботу выйдет работать без оплаты. Даже с этим условием старый скряга не был на седьмом небе от счастья — в основном потому, что настаивал, чтобы Том как можно чаще попадался на глаза Хепзибе Смит.       — Несколько лет назад, — сварливо рассказывал Бэркес в тот день, когда Хепзиба купила у него поддельное рубиновое ожерелье, — я продал ей его.       — Медальон Слизерина? — напряжённо переспросил тогда Том.       Бэркес кивнул.       — И теперь очень хочу вернуть обратно, а эта ходячая тахта на ножках не соглашается ни на какую сумму.       — Мне его украсть? — напрямик спросил Том, загоревшись собственной идеей.       — Её логово — лабиринт из тайников, — буркнул Бэркес, совершенно не отторгнутый предложением. Том знал, что тот и не будет — он мог лишь догадываться о том, как на самом деле Бэркес заполучил большую часть своих экспонатов. — Ты никогда не найдёшь что-то, пока она сама тебе это не покажет. Но на наше с тобой счастье, Хепзиба, кажется, тобой увлеклась.       Том едва подавил рвотный рефлекс, вызванный последними словами.       — Будь обходителен, вежлив, очарователен, — задумчиво почесывая подбородок, продолжал Бэркес. — Подари ей цветы. Скажи, как хорошо она выглядит. Флиртуй. Если предложит, останься на чай. Если ты ей понравишься, она придумает предлог пригласить тебя к себе снова. Да, да, не смотри так — ты ведь не думал, что она выложит тебе все свои тайны сегодня же вечером? Это долгосрочная игра, мальчик, но если у тебя получится, уверяю, я щедро тебя вознагражу.       Том кивнул.       — Могу я спросить? — решив, что Бэркес теперь в долгу достаточном, чтобы хотя бы честно ответить, начал он. — Где вы раздобыли медальон Слизерина?       — А, — Бэркес махнул рукой, словно пришедшее ему на ум воспоминание было не более, чем назойливой мухой. — Одна попрошайка продала его мне за десять галлеонов. Небось украла где-то и поспешила сплавить с рук, не имея ни малейшего понятия о его подлинной ценности.       — Когда это было? — напряжённо уточнил Том и, чтобы не вызвать подозрений, поспешно добавил, специально звуча чуть наивно: — Я думал, все реликвии Основателей Хогвартса утеряны столетия назад.       — Да лет… шестнадцать назад? Восемнадцать? Почём мне помнить? Кажется, декабрь был, лил ледяной дождь. Девчонка та выглядела не старше тебя. Кажется, была на сносях…       Шестерёнки в голове Тома закрутились, словно вдруг оживший механизм, и кусочки пазла начали складываться в цельную картину. Он вспомнил прошлую Пасху и собственный визит к Гонтам — Морфин всё причитал, выспрашивая у него про какой-то медальон.       — Где медальон, а? — пьяно плевался тот вонючей слюной. — Где медальон Слизерина? Он передавался в нашей семье из поколения в поколение, но стоило доверить его этой тупоголовой дуре, как она либо потеряла его, либо продала за корку хлеба, либо — уж надеюсь, так оно и есть — унесла с собой в могилу!       Стараясь не выдать чувств, Том сдержанно кивнул, и с тех пор каждый раз, как он посещал дом Хепзибы Смит, эти слова Бэркеса преследовали его. Он побывал там уже трижды — и Бэркес оказался прав и касательно дома старухи, который представлял собой хламовник, хоть и богато обставленный, и насчёт того, что игра была долгосрочной. Как и было велено, при встрече Том дарил мисс Смит цветы и целовал пухлую руку, изображал скромный восторг, когда она приглашала его зайти на чай, улыбался её тухлым эгоцентричным шуткам и притворно смущался, когда она в псевдоматеринском жесте щипала его за щёку. Позавчера в приступе заливистого смеха Хепзиба словно бы невзначай сжала его коленку своей потной ладошкой. Придя домой пораньше, Том тут же бросил одежду в корзину для стирки и залез в душ, мочалкой почти содрав с себя кожу в попытке выскрести въевшийся в поры аромат приторно-сладкой пудры и липкость чужой похоти.       Гарри ничего об этом не знал.       — Наверняка он был в хорошем расположении духа, — ответил, наконец, Том. — С Бэркесом такое случается, когда удаётся кинуть кого-то на кругленькую сумму.       — Я рад, — улыбнулся Гарри, вдумчиво добавив: — Тому, что ты здесь, а не тому, что Бэркес кого-то обманул.       Он потянулся к тумбочке за очками, но Том перехватил его руку.       — Чт…       — Тебе исполнилось семнадцать, помнишь? — с намёком вскинул брови он, но когда Гарри лишь непонимающе на него взглянул, удручённо вздохнул. — Ты теперь можешь колдовать вне школы, кариад.       Лицо Гарри вдруг озарилось. На ощупь отыскав волшебную палочку, он велел в пустоту:       — Акцио, очки!       Секунду спустя те самые очки смачно врезались ему в лицо.       — Ай! — под гогот Тома потирая пострадавшую переносицу, выругался Гарри. — Это была твоя дурацкая идея!       — Знаю, знаю, — Том подмял его под себя, всё внутри него трепетало в предвкушении. — Как мне загладить вину?..

* * *

      Несколько часов спустя пол в их спальне был завален подарками и письмами — Гарри искренне удивлялся, что столько людей знало о дне его рождения, на что Том лишь качал головой.       — Шоколадные лягушки и что-то для метлы от Монтгомери и Хёрста, — пробежавшись взглядом по открытке, вслух зачитал он подпись, пока Гарри пыхтел возле зеркала в попытке уложить волосы зельем «Простоблеск». — Какая-то страшная кукла от Хагрида… Волшебная бритва от Малфоев… мистер Малфой советует давать ей очень чёткие команды, иначе она может сбрить волосы не только на лице.       — Сейчас это не кажется такой уж плохой идеей, — выдохшись всё время держать руки с гребнем на весу, фыркнул Гарри.       Том подтянул к себе самый большой свёрток, смутно подозревая, что прячется внутри. Впрочем, даже не смутно. Золотистый штамп на крышке, гласивший «Торговая компания “Комета”» не оставлял никакого простора для фантазии.       — Хм.       — Что там?       — Фицкларенс прислал тебе Комету-200, подписав «Комета для кометы».       Их взгляды встретились в отражении, и Гарри закатил глаза.       — Не начинай.       Том поджал губы. Одна из последних моделей мётел не была дежурным подарком «для галочки», и его жутко бесило, что он сам не мог позволить делать Гарри такие дорогостоящие подарки. Более того, сложно было не ревновать, глядя на «P.S. Можешь меня поздравить — я сдал все экзамены Ж.А.Б.А.! Я бы ни за что не справился, если бы не ты, Гарри. Ты — мой ангел-спаситель. xoxo, Джуд», но он приложил все усилия. Следующая коробка, что очутилась у него в руках, была подписана знакомым Тому по урокам Трансфигурации витиеватым почерком.       — Дамблдор тоже что-то прислал, — мрачно оповестил он.       Бросив затею привести волосы в порядок, Гарри плюхнулся рядом и забрал из его рук небольшой футляр. Внутри оказались часы.       — «Чтобы время всегда было на твоей стороне», — прочёл он вслух и улыбнулся. — Очень в его духе, да? — Протянув руку и часы Тому, он попросил: — Поможешь?       Стук в дверь, каким бы ожидаемым ни был, заставил их обоих оглянуться.       — Спасибо, любовь моя, — чмокнул Тома в щёку Гарри, когда тот закончил возиться с застёжкой часов, и помчался встречать гостей. — Идёшь?       — Через минуту, — отозвался Том.       Дождавшись, когда Гарри скроется за дверью, он вытащил из-под кровати свой школьный чемодан. На самом его дне под грудой школьных мантий, исписанных пергаментов и прошлогодних учебников, которые нужно было не забыть перепродать, уже пару недель, дожидаясь идеального момента, лежала небольшая бархатная коробочка. За весь день Гарри ни разу не поинтересовался, приготовил ли Том ему подарок — Том знал, что для него это и значения никакого не имело, — но ему всё равно хотелось подарить что-то особенное, сделать незабываемый жест.       Достав коробочку, Том, волнуясь так, будто уже настал тот самый момент, откинул крышку. Внутри лежало кольцо — тонкий ободок граната, с двух сторон обрамлённый золотом. Древние греки верили, что красный гранат был символом брака, влюблённые дарили его друг другу со словами нежности и верности, и даже боги были не в силах разрушить его магию — именно зёрна граната когда-то связали брачными узами Аида и Персефону. На этот шаг, теперь казавшийся неизбежным даже с оглядкой на пять лет назад, когда только состоялась их первая встреча, Тома окончательно подтолкнули моменты в Уэльсе — как солнечные лучи вились вокруг пальцев Гарри, словно золотые кольца, и как тот называл себя его мужем и отцом его будущих детей. Возможно, он говорил всё это лишь в шутку…       Том надеялся, что нет.       Захлопнув крышку, он сунул футляр в карман брюк… как внезапно кое-что ещё привлекло его внимание — золотое кольцо с крупным чёрным камнем.       — Единственное, что осталось у меня от отца! — тыча им Тому в лицо, в его воспоминаниях вдруг невнятно зашепелявил Морфин. — Видишь этот знак? Это печать Певереллов — древнейшего магического рода! О да, наша родословная идёт от стольких благородных кровей…       Зачарованный, он потянулся за кольцом. То принадлежало Тому по праву рождения — дело ли ему было ржаветь на дне чемодана? И медальон. Рано или поздно Том намеревался заполучить и его, и уж тогда он ни за что не позволит Бэркесу наложить свои цепкие лапы на его семейную реликвию.       — Том! — из гостиной крикнул Гарри. — Ну ты идёшь?       Захлопнув чемодан и затолкав его обратно под кровать, Том отряхнул брюки и вышел из спальни, затворив за собой дверь. На среднем пальце его левой руки тускло блеснул ободок из золота; чёрный камень же, казалось, поглощал каждую крупинку света, что имела неудачу на него упасть.       В гостиной было не протолкнуться — вокруг Гарри собралось столько людей, будто он только что снова выиграл для Слизерина Кубок школы по квиддичу: как всегда яркая и громкая, Лу Блэк взяла командование в свои руки, Игнатиус и Люси Пруэтт то и дело бегали туда-сюда, выполняя её поручения, нервный Альфард не выпускал из рук сквозное зеркало, укоротивший волосы Абраксас в своих льняных брюках и рубашке источал ауру старых денег, как и Айвори, принарядившаяся в небесно-голубое платье.       — Ну наконец-то! — заметив Тома, закатила она глаза. — Без тебя Гарри ни в какую не задувал свечи на своём именинном торте!       В руках она и впрямь держала огромный торт, обвитый, как кружевами и драгоценностями, сливками и фруктами. Семнадцать свечей игриво потрескивали. Гарри взглянул на Тома и в ответ на вопросительный изгиб его бровей виновато пожал плечами.       — Ну же, Гарри, загадывай скорее желание! — поторопила Айви. — Ещё немного — и я его уроню, и мне будет стыдно, потому что домовики трудились над ним полдня!       — Ладно, ладно, — вскинув руки в защитном жесте, торопливо ответил тот.       — Только подумай хорошо, — предупредила Айви. — Желание, загаданное на совершеннолетие — самое особенное.       Склонившись к свечам, сквозь пламя Гарри снова посмотрел на Тома. В его глазах полыхали отблески огня, и Том готов был поклясться, что услышал у себя в голове у меня всегда только одно желание, прежде чем Гарри, набрав полную грудь воздуха, задул свечи за раз. Все захлопали и одобрительно загудели.       — Ну наконец-то! — вздохнула Лу, вооружившись ножом, что с её импульсивностью уже было небезопасно. — Ещё минута — и я зарезала бы кого-то из вас.       — Вот так сразу? — спросил Гарри, когда она занесла нож над тортом. — Может, пусть ещё постоит? Он такой красивый.       Она взглянула на него, как на безумца.       — Малыш, это еда, — закатила глаза Лу, вонзая лезвие в сливочные цветы. — Она здесь, чтобы мы ели, а не любовались ею.       В конце концов заиграла музыка. Они веселились и танцевали, пели наперебой под подаренный Альфардом граммофон, пили шампанское — и в какой-то момент их маленький дом, которого обычно им двоим хватало с лихвой, вдруг стал казаться Тому слишком тесным.       — Хочешь, сбежим? — заметив его скованность, шепнул ему на ухо Гарри.       — Сбежим? — удивился Том. — Это же твой день рождения. Все собрались здесь ради тебя.       Отставив в сторону тарелку с так и не тронутым куском торта — Лу щедро отрезала ему самый большой, — Гарри взял его за руку.       — Ерунда, — улыбнулся он, потянув Тома за собой, и когда он смотрел на него, в его глазах, в которые Том влюбился с первой секунды, снова сияли ярчайшие звёзды вселенной.       Они спрятались ото всех в своей крошечной ванной. Забравшись в ванну — Том успел вовремя прикрыть ладонью бортик, о который Гарри, как он и думал, ударился лодыжкой секунду спустя, — они сели напротив друг друга, соприкасаясь подтянутыми к груди коленками.       — Что за война у тебя с тортом? — отхлебнув прихваченное шампанское прямо из горла, спросил Том. — Раньше за тобой не замечалась такая нелюбовь к сладкому.       Забрав у него бутылку, Гарри пожал плечами:       — Ничего, — но Том на это не купился, и он вздохнул: — Глупая история.       — Всё равно расскажи.       Смутившись, Гарри отхлебнул шампанского и, снова передав бутылку Тому, опустил взгляд. Из-за дверей приглушённо доносились музыка, голоса и гул вечеринки, когда он тихо сказал:       — Мой кузен Дадли справлял день рождения месяцем раньше меня. Каждый год тётя Петуния пекла ему огромный торт, украшенный сливками, фруктами и столькими свечами, сколько лет исполнялось ему в тот день. Помню, как я был очарован, увидев на его трёхъярусном торте красиво переливающуюся восьмёрку. Я не завидовал, знаешь… но Дурсли никогда не пускали меня за праздничный стол — я лишь подсматривал за их семейной идиллией из-за угла… и просто… хотел так же? — Гарри поднял на него взгляд, словно ожидал столкнуться с пониманием. Наверное, у Тома было дурацкое лицо, потому что, лишь взглянув на него, Гарри тут же сам вынес себе приговор: — Теперь ты думаешь, что я олух.       Встряхнувшись, словно от удара током, Том, схватив его за руку, поспешно возразил:       — Вовсе нет!       — В любом случае, — пожав плечами, Гарри прислонился щекой к кафельной стене. — Когда настал мой день рождения, я дождался, пока Дурсли уснут и на цыпочках прокрался на кухню. Я взял кусок хлеба, свечку, что осталась со дня рождения Дадли, спички — даже тарелку, потому что, хоть они и называли меня уродом, я не был каким-то зверёнышем или варваром, а потом тихо, как мышь — это был любимый наказ дяди Вернона, — вернулся в свой чулан. Не с первого раза, но я всё же зажёг свечку и воткнул её в серединку мякиша и долго сидел, пока она вся не истекла воском на мой «торт», и всё равно было приятно иметь что-то, что было сделано только для меня. И сегодня Айви принесла этот красивый торт, и я просто вспомнил, что когда-то что-то столь простое было пределом моих мечтаний…       Пузырьки давно проглоченного шампанского щекотали Тому горло и туманили голову. Впрочем, возможно, это были не пузырьки, а клокочущий гнев. Он сильнее сжал руку Гарри.       — Но потом на одиннадцатилетие Хагрид подарил мне самый настоящий торт, — нарочито оптимистично продолжил Гарри, большим пальцем успокаивающе поглаживая костяшки Тома.       — И твой кузен сожрал его, — добавил он, уже наслышанный о том дне.       — И Хагрид наколдовал ему поросячий хвост, — лукаво ухмыльнулся Гарри.       — Я куплю тебе миллион тортов, хочешь? — спросил Том.       Гарри рассмеялся.       — Да.       — Я хочу сделать тебя самым счастливым человеком на всём свете.       — Я знаю, — он мягко прикоснулся к щеке Тома. — Ты уже.       Том понял, что момент настал. Чувствуя, как вдруг часто-часто забилось сердце и вспотели ладони, он потянулся к карману, мысленно репетируя речь, которую оттачивал до совершенства на протяжении нескольких недель.       — Что это? — вдруг нахмурился Гарри, когда его палец запнулся о кольцо. Перевернув руку Тома тыльной стороной кверху, он уставился за перстень. — Откуда это у тебя?       — Бэркес подарил, — слишком поспешно выдал Том заранее заготовленную ложь. — Так, побрякушка, ничего не стоит.       Гарри присмотрелся поближе. Пальцы Тома в его хватке безбожно потели.       — Мне кажется, я его уже где-то видел.       — Наверное, когда заходил в лавку, — дёрнул плечом Том.       — Нет, — складка между бровями Гарри стала глубже… и вдруг резко разгладилась. — Том? — напряжённым голосом позвал он. — Это кольцо Морфина Гонта?       Том ощущал себя так, будто переплыл целый океан для того лишь, чтобы в конце концов утонуть в луже. Он знал, что правда ранит Гарри — возможно, даже убьёт, — а потому солгал:       — Нет.       — Не ври! Я не идиот, Том! Я был там и видел то же, что видел ты! Или ты хочешь, чтобы я вернулся в Литтл-Хэнглтон, чтобы удостовериться, что я не сумасшедший?       Кровь отхлынула от лица Тома.       — Ладно, ладно, — поспешно затараторил он. — Это и впрямь кольцо Морфина.       — Откуда оно у тебя? Нет, подожди… — детали в голове Гарри явно складывались в общую картину. — В ту ночь, когда мы посетили Литтл-Хэнглтон, я проснулся, а ты только-только откуда-то вернулся. Сказал, что хотел подарить мне цветы. На самом деле ты…       — Я вернулся в Литтл-Хэнглтон, — Том поспешил взять инициативу в свои руки, потому что уж лучше он расскажет часть правды, чем Гарри сам докопается до всей… и трёх трупов вместе с ней. — В хижину Морфина, — уточнил он, и это не было ложью. — Я украл у него кольцо. Что сделал бы с ним Морфин? Пропил в конечном итоге? Продал за корку хлеба? — как это сделала с медальоном моя мать, про себя добавил он, начиная злиться. — Оно по праву рождения принадлежит мне!       — Так ты просто вошёл и снял перстень с его руки? — поднявшись, Гарри переступил через бортик ванны, ударившись о неё коленом. Шипя сквозь зубы, он выругался: — Дерьмо, дерьмо, дерьмо!       — Он был пьяный вусмерть и ничего не заметил, — поспешил следом за ним Том. Коробочка с обручальным кольцом так и осталась лежать в кармане его брюк.       Линия плеч и шаги Гарри были тяжёлыми, рассерженными. Том догнал его лишь когда они снова оказались в самом сердце вечеринки, но ему было плевать на удивлённые взгляды. Догнав, он обнял Гарри со спины, зашептав ему на ухо извинения и успокаивающую дребедень.       — Том, пусти, — сквозь стиснутые зубы, прошептал тот, дыша часто-часто, словно на грани паники. — Том, пусти, — повторил Гарри громче.       Кроме музыки, никто не произносил ни слова.       — Том, — шагнула к ним Айви, и в наклоне её головы, во взгляде был металл.       За её спиной встал Абраксас, справа от него — Альфард. Лу Блэк, скрестив руки на груди, словно собралась с Томом по меньшей мере драться, выступила вперёд. Том ослабил хватку, и Гарри вырвался, словно ему не терпелось оказаться от него как можно дальше.       После этого вечеринка быстро сошла на нет. В неловком молчании гости начали расходиться. Гарри вновь принял на себя роль вежливого хозяина и, неловко благодаря за визит и подарки, провожал всех до двери. Айви долго мялась на пороге, поэтому её вопрос его нисколько не удивил:       — Гарри, Том… тебя обижает?       — Нет, — неправдоподобно улыбнулся он, про себя добавив не так, как ты думаешь. Ему отчаянно хотелось поделиться своими страхами с кем-то, помимо Тома, который, так уж вышло, был их корнем, но вываливать на плечи Айви уродливую правду пока готов не был.       — Если хочешь, можем отправиться ко мне, — предложила Айви. — Никто в поместье не будет против тебя видеть.       — Или ко мне, — вставила Лу.       На краткий миг оба предложения показались ему соблазнительными, но они не решали его проблем. Гарри качнул головой. Обняв их на прощание, он вернулся в дом, где, словно загнанный в клетку зверь, Том нервно мерил шагами гостиную.       Услышав скрип старых половиц, тот вскинул голову, будто бы готовый к казни. Когда Гарри не ушёл и не отвернулся, Том сделал к нему маленький нерешительный шаг — и ещё один, и ещё, пока они не встали лицом к лицу. Несмело, он обвил руки вокруг Гарри, который за мгновение до того думал, что готов и хочет наказать его, что воткнёт нож, запятнанный дурацкими взбитыми сливками, ему в ногу, если Том только попробует к нему прикоснуться, но когда тот прижал его к себе так, будто Гарри был для него всем миром, он вдруг понял, что в этой комнате, да и вообще всегда и везде, из них двоих был вооружён только Том.       — Ты только украл у Морфина кольцо, — тихо сказал он, тепля надежду. — И всё?       — И всё, — выдохнул Том, согрев дыханием шею.       Гарри поверил, потому что хотел верить, но где-то глубоко его веру, словно заражённый плод, точил мерзкий червячок сомнения.

* * *

      — Ты всё ещё злишься, — тихо сказал Том, прикоснувшись губами к его колену.       Как и несколько часов назад, они сидели в ванне — только теперь в воде и обнажённые. Злость злостью, но этот ритуал стал для них священен — кому ещё можно было довериться настолько, чтобы позволить намылить себе плечи? С кем ещё можно было делить одну воду на двоих?       — А ты всё ещё ни о чём не жалеешь, — тихо сказал Гарри.       Золотой перстень Морфина по-прежнему тускло блестел на левой руке Тома.       — Жалею, правда, — тот прильнул к его колену лбом. — Ты простишь меня?       Гарри вздохнул и провёл ладонью по его мокрым волосам.       — Ты сделал то, что сделал, потому что чувствовал себя так, как чувствовал, и сейчас мы имеем, что имеем, но всё образуется, да? Ты обещал мне. Ты сдерживаешь своё обещание, Том?       — Да.       Гарри прижался губами к его виску.       — Тогда я уже на полпути к прощению.       Даже после ссоры, ложась спать, они обнимали друг друга.