Глава 89. Целуй — пока твои губы ещё алые
18 октября 2025 г., 00:00
Kiss while your lips are still red While he’s still silent Rest while bosom is still untouched, unveiled Hold another hand while the hand’s still without a tool Drown into eyes while they’re still blind Love while the night hides the withering dawn
(Целуй — пока твои губы ещё алые, Пока он ещё молчит. Успокойся — грудь ещё не тронута. Держись за руку, пока она ещё без оружия, Утони в глазах, пока они ещё слепы, Люби, пока ночь ещё скрывает рассвет.)
Nightwish — While Your Lips Are Still Red
У человека лишь две руки, и каждый новый день он встаёт перед выбором, что нести сегодня. Сожаление — пустая трата места и сил. Как и злость. И обиды. Жизнь слишком коротка, чтобы проводить её в страхе — она дана, чтобы быть без ума от того и тех, кого любишь. Поэтому одна рука Гарри почти всегда была предназначена для надежды. Другая крепко держалась за Тома. Когда-то Гарри влюбился в него так же, как обычно забирался в ванну — сначала окунув пальцы ног, а затем одним махом и всё остальное, пока не погрузился полностью, и в конечном счёте любить его он собирался так же, как любил засиживаться в горячей воде — пока кожа не сморщится. Даже если жжёт. В конце концов, пока они вместе просыпались и засыпали под сердцебиение друг друга, все остальные трудности были преодолимы. Дни после его совершеннолетия закрутились в своём привычном спешном вихре из дома и работы. В начале августа Гарри посетил Министерство Магии, где успешно сдал экзамен по аппарации — при этом ловя на себе косые взгляды тамошних клерков… хотя, впрочем, возможно, ему всё это лишь показалось. Письма из Хогвартса в этом году пришли поздно — начиналась уже вторая декада месяца. Гарри бегло прошёлся взглядом по списку учебников, и бросил его на стол, спеша достать из духовки очередную — четвёртую, если быть точнее, — шарлотку. Том задерживался — в последнее время это случалось с ним всё чаще и чаще, но была суббота, их единственный выходной, и по какой-то таинственной причине Бэркес всё равно вызвал его на работу. Гарри и без того чувствовал себя скверно, узнав, что прошлую субботу Том отрабатывал бесплатно за то, что не вышел в лавку в день его рождения, и вкусный ужин, решил он, это меньшее, чем он мог порадовать. Но чем дольше Тома не было, тем сильнее Гарри волновался, тем больше он пёк и тем чернее становились его шарлотки. К счастью, скрип входной двери — сколько бы они её ни смазывали, этого никогда не хватало надолго — и шаги внизу застали его за минуту до того, как он решил замесить тесто для пятого пирога. — Привет, кариад, — чмокнул его в щёку Том, поднявшись на кухню. Холодные руки скользнули ему под футболку, нос уткнулся в изгиб шеи. Расслабившись, наконец, Гарри прильнул к нему каждым дюймом тела, отдалённо отметив на Томе чуждый приторно-сладкий запах, каким обычно отдают гниющие фрукты. От вопроса его отвлёк смешок: за его спиной Том заметил ряд шарлоток. — У нас званый ужин, о котором я забыл? Гарри закатил глаза, чтобы скрыть смущение. — Нет, просто было нечем заняться. — Мгм, — усмехнулся Том, вскинув брови в жесте «верю, верю». — Письма пришли, — вдруг заметил он конверты. — А это что? Гарри взглянул на колдографии в его руке. — Сегодня пришло от Альфарда, — он прильнул к Тому ближе, рассматривая снимки. — Это с собрания Рыцарей. Там были все девятнадцать из них — фото сделано ещё до того, как Айслин во второй раз покинула школу. Том стоял в центре, Гарри — по правую руку от него, остальные — в два ряда вокруг. Все были серьёзны, словно готовились не меньше, чем к публикации в «Ежедневном пророке», но самыми кончиками пальцев Том тянулся к Гарри, а Гарри тянулся к нему. Он этого совсем не помнил — казалось, будто его телом управляла гравитация иная, чем властвовала над остальными: пока все и всё тяготели к центру Земли, а Земля — к солнцу, а приливы — к луне, он тяготел к Тому. — А это с рождественской вечеринки Слагхорна, — Гарри коснулся второй колдографии. — Эта мне нравится больше. Пока все радостно улыбались в камеру — Альфард держал за руку Лайелла Люпина, отчётливо раскрасневшегося даже на чёрно-белом снимке, — они с Томом, глупо и влюблённо улыбаясь, смотрели друг на друга. — Мне тоже, — тихо согласился Том, и когда Гарри обернулся, чтобы подсмотреть за ним, тот уже не сводил глаз с него. — Ладно, — выдохнул он, забавно смутившись, когда его поймали с поличным. — Сколько денег придётся потратить в этом году? Он потянулся за конвертом с печатью Хогвартса и, вскрыв, замер. — Что? — слегка ткнул его под рёбра Гарри. — В моём всё было не так скверно. — Я… — Том часто заморгал, словно буквы расплывались у него перед глазами и он изо всех сил старался придать им смысл. Прочистив горло, он зачитал: — «Дорогой мистер Риддл! Мы рады сообщить вам, что в свете вашей великолепной академической и внеурочной успеваемости в течение шести лет обучения в Школе Чародейства и Волшебства “Хогвартс” на вашем седьмом и финальном курсе вы были избраны старостой школы. В конверте вы найдёте свой значок. Носите его с гордостью. Поздравляем! Искренне ваш, Армандо Диппет, директор Школы Чародейства и Волшебства “Хогвартс”». — Что?! — выхватив из его пальцев письмо, Гарри трижды пробежался по строкам взглядом; с каждым разом улыбка на его лице становилась всё шире, а гордость — необъятнее. Меж тем, Том вытряхнул на ладонь свой новенький значок — окованный в витое серебро щит цвета слизеринского зелёного изумруда; по центру заглавными буквами была выполнена гравировка. — Намного солиднее обычного, — закивав, оценил Гарри. Взяв значок, он прикрепил его к рубашке Тома и накрыл сверху ладонью, сквозь тонкую ткань чувствуя исходящий от кожи жар. — Мистер Староста Школы, — лукаво улыбнувшись, сказал он, словно пробуя новый статус на вкус. Том усмехнулся, его ладони скользнули вдоль боков Гарри. — Люблю, как это звучит из твоих уст, — выдохнул он. — Скажи ещё раз. — Мистер Староста Школы, — послушно повторил Гарри и ойкнул, когда Том вдруг, приподняв, посадил его на стол и втиснулся ему между ног. — Вы очень плохо вели себя, мистер Эванс, — прислонившись к его лбу своим, цокнул Том. — Я могу назначить вам отработку… Последовавший поцелуй был с примесью зубов и нетерпения. Когда Гарри отвернулся, чтобы глотнуть воздуха, губы и язык Тома по инерции влажно скользнули по его щеке. Положив ладонь ему на шею, Гарри слегка отодвинул его и сжал горло, почувствовав, как дёрнулся кадык. — Вне Хогвартса твоя власть не имеет силы, так что, — шепнул он, — это я назначаю вам отработку… Гарри лизнул бьющуюся, словно птица в клетке, жилку у Тома на шее. — …Мистер… Прежде чем на выдохе закончить, он прикусил кожу, обжигавшую ему губы. — …Староста Школы. Рыкнув почти по-звериному, Том, дёрнув за волосы, запрокинул его голову назад, целуя Гарри так жадно и ревностно, будто хотел поглотить его без остатка. Забыв про остывающий ужин, нетерпеливо цепляясь за одежду, они, чуть не свернув шеи на лестнице, потому что не могли оторваться друг от друга ни на секунду, спустились в гостиную. Толкнув Тома на диван, отчего старая рухлядь жалобно заскрипела и застонала, раскрасневшийся Гарри встал, возвышаясь над ним. — Позволь мне показать, как я горд быть твоим, — сбивчиво дыша, сказал он, и одно лишь это заставило Тома шумно выдохнуть и слегка прогнуться в спине, приглашающе толкнувшись в воздух бёдрами. Бряцнула пряжка. Медленно достав ремень из собственных брюк, путём несложных махинаций Гарри превратил его в наручники и, зубами затянув на своих запястьях, опустился между его разведённых ног. Глаза Тома потемнели. — Где ты этому научился? Гарри невинно пожал плечами, но в уголках его губ притаилась плутовская улыбка. — Пару раз потренировался. Будь так добр, расстегни брюки — у меня руки заняты. Просить себя дважды Том не заставил и, выпустив член наружу, вплёл пальцы в волосы Гарри, притягивая его ближе. Спустя полчаса они вновь сидели на кухне. Ночной летний ветер нежно ласкал кожу Гарри в тех местах, где недавно были ладони и губы Тома, чья босая ступня теперь под столом без каких-либо намёков на большее ласкала его ногу. Гарри немного было досадно, что ужин остыл, но Том без заминки уверял, что всё вкусно. Собрав посуду и заклинанием заставив её мыться, тот обвил вокруг его голых плеч плед и потянул на террасу. — Ой, ты видел, там звезда упала? — вдруг встрепенулся Гарри. Они сидели в старом кресле-качалке — ну, Том сидел в старом кресле-качалке, тогда как он сам у него на коленях— и болтали ни о чём, наслаждаясь присутствием и голосом друг друга. — Не видел. — Вон, вон, смотри, ещё! Скорее загадывай желание! — Ты ведь знаешь, что это не настоящие звёзды падают? — тихо выдохнул ему в шею Том, плотнее прижав его к себе. — Всего лишь обломки астероидов и комет, сгорающие в атмосфере. — Не порть момент, — закатил глаза Гарри. — Даже если это лишь обломки астероидов и комет, сгорающие в атмосфере, — передразнил он его последние слова, — они обычно не падают в таком количестве, разве нет? — Сегодня пик персеид. — Просто загадай уже желание! — Ладно, ладно. М-м… загадал. А ты? Хоть и заставлял его, в собственной голове Гарри не мог сформулировать ни одной просьбы к звёздам. Вместо этого он сказал, обхватив лицо Тома ладонью: — Пока существую, я всегда буду тобой гордиться. Пока существую, я всегда буду любить тебя. Пока я существую, ты никогда не будешь один. — Ого… — выдохнул Том. — Что? — Ты у меня в голове? Потому что именно это было моим желанием. Улыбнувшись, Гарри мягко прильнул к его губам. — Гарри, я хочу… — разомкнув поцелуй, вдруг завозился под ним Том, словно пытаясь что-то отыскать в кармане. Внезапный лязг, ворвавшийся в прерываемую лишь пением цикад ночную тишину, заставил их обоих вздрогнуть; сердце Гарри, подпрыгнув, забилось в горле. — Если этот проклятый кот опять перебил всю посуду… — угрожающе начал Том, качая головой. Очередной грохот лишил их всякой надежды на то, что хоть что-то уцелело. — Кузнечик! — крикнули они в унисон, и Гарри показалось, что в голосе Тома было больше досады, чем стоило испытывать из-за пары разбитых тарелок.* * *
День за днём, маленькими глотками, словно бутылку лимонада, время выпивало иссушенный солнцем август. Ещё недавно нежно-зелёный июнь, будто вечер пятницы, был полон энергии и планов — теперь же, когда до отъезда в Хогвартс оставались считаные дни и лето близилось к своему закату, каждый вечер был особенно сильно пропитан меланхолией, словно призраки всех прошлых лет и их более юные версии вдруг решили нанести визит, чтобы показать, какой долгий путь Гарри и Том прошли вместе. Тридцать первого августа вечерний зной в последний раз плавил, соединял и выливал их горячим воском. Оседлав Тома, Гарри тягуче и неспешно качал бёдрами, сквозь слои одежды потираясь о его эрекцию своей. Тихо, влажно выдыхая ему в рот, Том тянул его за волосы, заставляя откинуть голову и оголить шею, прикусывал кожу, а после зацеловывал алые следы легко и невесомо, почти щекотно — прямо как Гарри любил. Ладони Тома скользнули ниже — к лопаткам, а потом ещё ниже к бокам, пока, наконец, пальцы не впились в ягодицы, беря под контроль его ритм. Том знал его наизусть, а Гарри не знал конца своему желанию взять и отдать ему всё. — Том, — вздохнул он, разрывая поцелуй и кладя руки ему на грудь. — Том, подожди… — Не могу, — пробормотал тот, потянувшись за его губами, но Гарри увернулся. — Нет, подожди. — Что случилось? — нахмурился Том, явно начиная волноваться. — Я сделал что-то не так? — Нет, просто я хочу… — опустив взгляд, он нервно провёл кончиками пальцев по выглядывающей из-под ворота рубашки ключице. Том накрыл его ладонь своей, успокаивая. Гарри решительно выдохнул, как перед прыжком в воду, и, чувствуя, как горит лицо, выдавил: — Большего. Я хочу большего. — Большего в смысле?.. Бросив на него взгляд из-под ресниц, Гарри заметил, что его скулы тоже порозовели, а зрачки почти полностью заполнили радужку. Он кивнул. Том долго молчал — хотя Гарри не исключал возможности, что это время остановилось назло ему, оставив в этом неловком моменте, — а потому он, разволновавшись, затараторил: — Прости! Если ты не хочешь, то всё в порядке! Я не то чтобы сам очень хочу! Я лишь подумал… неважно, ты же знаешь, глупости я говорю быстрее, чем думаю. И я ни в коем случае не намекаю, что мне не нравится, чем мы обычно занимаемся… — Замолчи. — Что? — Перестань нервничать, — чересчур спокойно одёрнул Том. — Даже если бы я сказал «нет», я бы просто сказал «нет». Ты не должен передо мной оправдываться. — Не должен? Подожди-подожди, ты сказал… ты сказал «если бы»? Том зарделся чуть ярче. — Я… я хочу… но ты сказал, что сам не то чтобы прямо-таки хочешь? Гарри готов был взорваться от стыда. Когда-нибудь настанет прекрасный день и он непременно прекратит сам зарывать себя в землю. — Я хочу, — тихо сказал он. — Я сказал, что не хочу, чтобы тебе было не так неловко мне отказывать, но… ты правда тоже хочешь? Сказанное столько раз, слово «хочу» начинало терять смысл, но Гарри вздохнул с облегчением, когда услышал в ответ: — Правда. — От напускного спокойствия Тома не осталось и следа, когда он продолжил, запинаясь: — Только… я не знаю, что делать. Я имею в виду, я, конечно, читал об этом… кхм, много… но… — Просто… — Гарри сглотнул. — Давай продолжим с того, на чём остановились, а дальше посмотрим? Не обязательно всё делать сегодня… если не хочешь? — Если ты не хочешь? Во взгляде Тома горел огонь — он явно надеялся, что его опасения не подтвердятся. Гарри улыбнулся и прикоснулся к его плечу, оголяя. Руки скользнули ниже, неторопливо расстёгивая пуговицы, кончики пальцев мягко очертили грудь, рёбра и живот, тёплые ладони легли на бока, притягивая Тома чуть ближе. Близость Гарри обжигала, дыхание, словно касание солнца — не то нежное, что греет тебя в ясный день, но то, что когда-то обрекло на гибель Икара, — охватывало кожу Тома жаром, отдаваясь ревущим пламенем в каждой клетке тела. Шумно сглотнув, он прикрыл глаза и слегка подался вперёд — лоб ко лбу, нос к носу. Пальцы Гарри впились в его плоть сильнее, будто он прилагал усилия, сдерживая себя. Рубашки и брюки, неловко стянутые друг с друга, были небрежно отброшены прочь — в тот момент в их обнажении было больше трепета, чем разврата: не оставалось ничего незнакомого, всё это они видели уже сотни раз, но каждый изгиб и угловатость, каждая родинка и шрам, каждое родимое пятно и веснушка, каждый завиток волос до сих пор были чем-то священным — алтарём, молиться перед которым надлежало коленопреклонённым. Лицом к лицу, нагие тела источают жар в дюймах друг от друга — именно в этот момент Том вдруг осознал реальность происходящего. Они не обсудили, кто что собирался делать, но этот вопрос казался Тому второстепенным — с Гарри он готов был на всё. Взгляд непроизвольно упал на его прижатый к животу член. Разумеется, Том видел и трогал его раньше, но сам вид словно бы изменился теперь, когда он думал о том, где это собиралось оказаться. Возможно, ему следовало опасаться или хотя бы колебаться в нерешительности, но он не чувствовал ни того, ни другого. Всецело открытый, уязвимый, Том ощущал лишь бурление адреналина — шум в ушах и бешено бьющееся сердце. Пока он думал, Гарри неловко завозился и, развернувшись спиной, лёг, скованно и неуютно. Том замер. — Гарри? — позвал он, шумно сглотнув. — Что ты делаешь? Покрасневший, тот взглянув на него через плечо. — Я готов, — глухо сказал он. — Ты можешь просто… всунуть. — Ты хочешь, чтобы это был я? — опешил Том. — То есть, чтобы это был ты?.. — Я ведь сказал… — нахмурился Гарри. — Да, но я подумал… Том закончил предложение неопределённым взмахом руки. Глаза Гарри округлились, когда тот наконец-то догадался. — О, прости!.. Я не… не хотел давить на тебя… так. — Почему? — с каменным лицом спросил Том, уже зная ответ. Гарри снова сел, сгорбив плечи. Том ждал. — Мы всегда говорим откровенно, да? — наконец, вздохнув и взяв его руку в свои, тихо спросил Гарри. Том кивнул. — Что случилось с тобой… что почти с тобой случилось… я не хочу, чтобы мы ассоциировались у тебя с этим. — Это никак на меня не влияет! — уязвлённый, в защитном жесте ощетинился Том, прекрасно понимая, что не верит даже сам себе. — Я могу всё. Обхватив его щёку ладонью, Гарри закивал, словно успокаивал ребёнка. — Я знаю, детка, я знаю, но… я правда хочу чтобы это был ты, — вернул Тому его же слова он. — Чтобы это был я. Если ты всё ещё хочешь? — Честно? — нахмурился Том. — Всегда, — улыбнулся Гарри и, сняв очки, принял прежнюю позу. — Просто всунь его, Том. Всё в порядке. О, Том любил его так сильно, что хотел ударить! Вместо этого, склонившись над Гарри, он отодвинул в сторону его волосы и припал в шее, царапнув кожу зубами и горячим дыханием, а после —извиняющимся росчерком языка в том месте, где расцвели алые полосы. — Нет, — выдохнул он Гарри в ухо, вдруг ощутив на своих плечах ответственность, которую тот на него возложил, даровав своё полное доверие. — Я не хочу просто всунуть, кариад. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Гарри протяжно выдохнул, будто всё это время лежал, затаив дыхание. Вся суетность отошла на второй план, оставив лишь жизненную необходимость покрыть каждый дюйм его тела поцелуями. Следуя извилистыми путями, губы Тома спускались вниз, прослеживая позвонки и чувствительные к щекотке рёбра, рельефы мышц и впадины подмышек, оставляя отметины твердящие, шепчущие, стонущие, кричащие— мой. Под его ласками Гарри задыхался от опустошительного, необузданного желания. Большие пальцы Тома надавили на ямочки у него на пояснице, и его ноги вдруг задрожали от скопившегося в теле напряжения. Когда язык скользнул в ложбинку его копчика, жгучая волна смущения и возбуждения вдруг обрушилась на Гарри ясным осознанием намерений Тома. — Том… — заведя руку за спину, он нащупал его плечо, неуверенный, что сам собирается сделать: отстранить или молить о прикосновении его губ. Тихо, тот попросил первым: — Пожалуйста. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Гарри нервно кивнул и слегка раздвинул ноги. Ладони Тома уверенно легли ему на ягодицы, слегка раздвигая в стороны; дыхание на до сих пор не тронутом участке кожи обжигало, но прикосновение языка было мягким и влажным. Вцепившись пальцами в простыни, Гарри задрожал; тело откликнулось инстинктивно, без единой задней мысли — слегка согнув ноги в коленях, он приподнял задницу, предлагая Тому лучший угол. Каждый росчерк языка вдоль его подрагивающего ануса и чрезмерно чувствительной промежности заставлял Гарри трепетать, толкаться выше и выше; тело плавилось, становясь податливым, меняя форму и собственное предназначение и превращаясь в орудие наслаждения — для него самого… …и для Тома. Время от времени, несмотря на собственное удовольствие, Гарри отмечал, как происходящее сказывалось на нём: скользкую влагу смазки там, где член Тома слегка задевал его икру или внутреннюю сторону бедра, вибрирующий в его груди утробный гул, нежность пальцев, впивающихся в плоть его боков и бёдер, ласкающих изнывающий член. Тело Гарри отвечало на ласку сладким, ноющим томлением, ненасытным голодом, желанием большего; сопротивление тугих мышц постепенно ослабевало, с долей прежнего смущения он чувствовал, как смягчается и открывается под напором языка его зад. Извиваясь на сбившихся простынях, потеряв дар речи, он был не в силах выдавить ни слова, но Том читал его, как открытую книгу — по разбитым вздохам и призывно выпяченным бёдрам, — и без них понимал, что Гарри требовал большего. Когда два смазанных маслом пальца мягко толкнулись внутрь, ещё больше, тягуче, неспешно растягивая мышцы, колени Гарри вдруг задрожали и подогнулись. Свободной рукой Том подхватил его под живот. — Я держу тебя, — шепнул он, и его горячее дыхание, словно фейерверк, разошлось вдоль позвоночника Гарри мурашками. — Мы можем остановиться в любой момент, кариад. Мне остановиться? Одно твоё слово… — Нет, — качнул головой Гарри и всхлипнул, когда внутри него Том развёл пальцы, но не от боли — наоборот, тело гудело и пело принятием и ощущением того, как правильно было всё происходящее, и он стонал, и выпрашивал, и умолял: глубже, ближе, больше. — Повернись ко мне, — в какой-то момент попросил Том. — Я хочу видеть тебя, твоё прекрасное лицо и красивые глаза. Когда Гарри послушно выполнил просьбу, Том прижался к нему в знакомом и родном объятии. В прикосновении его губ не было нерешительности, язык скользнул в рот Гарри так же уверенно, как до этого проникал в его задницу. Непроизвольно тот выгнулся навстречу, вплетая пальцы в кольца волос у него на затылке. Чуть неловко, Том переместился, оказавшись между его призывно разведённых ног. Члены скользили между ними, задевая друг друга, высекая вспышки эйфории, но Том не торопился идти дальше. Гарри знал — чувствовал, — как оба они подрагивали от решимости, готовые и мокрые, как их сердца бились так сильно, что отдавались эхом в грудной клетке напротив. Так почему же он ждал? — Будь со мной, — уткнувшись лбом в его лоб, потёршись носом о нос, заглянув в самую душу, попросил Гарри. — Люби меня до самых костей… — он сглотнул, — и глубже. Стиснув зубы в бессильной попытке сдержаться, Том резко кивнул. Коротко прижавшись губами к виску Гарри, он обвил пальцами свой член, пристраиваясь. Ощутив не столько прикосновение, сколько лишь намёк на него, Гарри судорожно вдохнул, инстинктивно обнажая горло. Том до сих пор не спешил, дразня его, слегка подаваясь вперёд, но отступая в миге от проникновения. Безотчётно, прислонившись лбом к его грохочущему сердцу, Гарри принялся качать бёдрами ему навстречу, подстраиваясь под ритм. Приподняв его голову за подбородок, Том дождался, пока он сфокусирует на нём взгляд, и в последний раз уточнил: — Ты уверен? — Да. Прежде чем что-либо почувствовать самому, Том услышал: резкий вздох себе в ухо, тихий стон, обжёгший плечо — звук удивлённый, но смиренный, капитуляция, давшаяся легко оттого, каким нежным был натиск. Проникновение казалось бесконечным, невозможным, но когда головка его члена наконец полностью оказалась внутри, они оба выдохнули друг другу в губы — и где-то между надломленный стон встретился с уязвимым всхлипом. Непроизвольно Гарри сжался, изо всех сил стараясь принять вторжение. Ощущения не были похожи ни на что другое, что они пробовали — не совсем боль, но и далеко не удовольствие, а что-то между. Часть его сознания не до конца верила, что это возможно, что это реально — он и не отдавал себе до конца отчёта, насколько там тесно. Пока все мышцы его тела напрягались, защищаясь от вторжения, каждый миллиметр был испытанием на доверие — и всё же его кровь гудела, кожу покалывало, словно огнём. — Боже, — пробормотал Том. Его руки дрожали, пересохшие губы разомкнулись, дыхание вырывалось из груди поверхностными толчками, жилка на шее пульсировала от остроты их близости. Он зажмурился, словно не мог выдержать даже вида Гарри под собой, чтобы не кончить раньше времени — и в этот миг Гарри понял, что хочет не защищаться, а принимать. Он погладил Тома по щеке. — Не останавливайся, любовь моя. Подавшись навстречу, Гарри прижался к нему вплотную. Том распахнул глаза и, больше не отводя взгляда, медленно качнул бёдрами вперёд, и опять, и снова — слегка выходя, прежде чем в следующий раз войти чуть глубже. Поначалу Гарри казалось, что он теряет контроль над собственным телом — ноющее жжение, с каким его задница принимала член Тома, отдавалось эхом в поясницу и в глубь живота; вдруг он стал болезненно сведущ о каждой клетке в своём теле — от кончиков покалывающих пальцев до прохладного морского камня, свисавшего с шеи Тома ему на грудь. Войдя полностью и вжавшись пахом ему в ягодицы, Том замер и опустил взгляд вниз, где их тела были соединены. Заметив, что эрекция Гарри чуть ослабла, он сглотнул и спросил, звуча потерянно: — Тебе… тебе больно? — Немного, — не стал скрывать Гарри, коленями вжавшись в его бока, подначивая. — Не останавливайся. По-прежнему никуда не спеша, Том склонился к его губам и, глубоко выдохнув ему в рот, одновременно мягко толкнулся вперёд. Вплетя пальцы в его волосы, притянув голову к своей шее, скрестив щиколотки у него за спиной, Гарри не колебался ни мгновения — его тело знало этого человека, как одну из своих конечностей, их изгибы и угловатости дополняли друг друга, складываясь в одно целое, и он вдруг осознал, что не теряет контроль, а впервые по-настоящему его отпускает. Они прижимались друг к другу так тесно, что член Гарри, пойманный в ловушку между ними, трущийся о живот Тома, каждый раз предательски цепляясь за впадинку его пупка, вновь окреп. Внезапная вспышка исступлённой эйфории прошила Гарри от макушки до пят, стоило Тому задеть его простату. Выгнувшись с протяжным стоном, он зажмурился — под веками заплясали белые вспышки — и вжался в Тома до упора, нетерпеливо вращая бёдрами в попытке продлить удовольствие. — Это так приятно, — простонал Том, когда он сжался вокруг него. — Ты такой… Отыскав идеальный угол, наконец-то начав входить во вкус, Гарри едва разбирал смысл его слов. Почти вслепую он нащупал лицо Тома и заставил того встретить его взгляд. — Я хочу тебя полностью внутри себя, — затуманенный разум был едва в состоянии формировать мысли и Гарри очень, очень надеялся, что Том поймёт, что именно он имеет в виду. — Я… и так? — непонимающе выдохнул тот, заполняя его, теперь без труда находя чувствительное место, заставляющее Гарри скулить и дрожать от удовольствия. Его голова тяжело мотнулась из стороны в сторону. — В моих мыслях. — Боже, кариад… ты станешь моей погибелью… Зелёные омуты его глаз затянули Тома так же легко, как им всегда это удавалось. Не в силах больше различить, где заканчивались собственные тело и ощущения и начинались тело и ощущения Тома, Гарри притянул его лицо к своему. Они повторяли друг друга, как отражение, вплоть до дыхания. Словно море, омывающее сушу в ясный день долгими размеренными росчерками волн, Том обрушивался на него, перемалывал на атомы, утягивал Гарри за грань. Словно море, обрушивающееся на берег в шторм, каждый последующий толчок становился нетерпеливее предыдущего; Гарри льнул к нему, цеплялся за него, словно утопающий за обломок кормы, кусал плечо в тщетной попытке заглушить стон. Он был на грани. Участившееся дыхание Тома подсказывало, что тот был близок тоже — и, вероятно, благодаря связи между их разумами Гарри вдруг почувствовал, что тот собирается отстраниться, выплеснув семя ему на бёдра или живот. Скрестив ноги в лодыжках у него на пояснице, Гарри притянул Тома ближе, вновь заставив войти до упора. С его губ сорвалось беззвучное «нет». — Кариад, я сейчас… — Знаю, — прохрипел Гарри, покачиваясь едва-едва и истекая смазкой от того, как член внутри него массировал все правильные точки. Он мог прижиматься к Тому каждым дюймом своего тела, и всё равно этого было бы мало. — Я не могу… — Можешь, — простонал он, запрокидывая голову, когда тело пронзила особенно приятная волна дрожи. — Пожалуйста, Том, я хочу, я хочу всё… Словно разрешение сорвало все цепи, что Том сам на себя повесил, он уронил голову Гарри на грудь, раскрытым ртом припав к покрасневшей коже, оставляя отметины поцелуев и укусов. Забыв о нежности, в погоне за разрядкой Том врезался в него неумолимо, разрывая плотную тишину ночи влажными шлепками плоти о плоть. В сводящем напряжении мышц Гарри узнавал приближение собственного оргазма. Он взглянул на Тома — его лицо было напряжено, челюсть стиснута, тёмные волосы, мокрые от пота, липли ко лбу. Подняв руку, он отвёл их в сторону и прижался губами к влажному, бьющемуся виску — и в тот момент Том, сбившись с ритма, резко войдя до основания и застыв, кончил. Оргазм был таким сильным, что малейшее движение отзывалось в теле чуть ли не болью. — Прости, — тихо, виновато сказал он, взглянув на Гарри. — За что? — спросил тот, приложив руку к его щеке. Том кивнул на его прильнувший к животу член. — Я должен был продержаться дольше, чтобы ты был первым. — Глупости, — отмахнулся Гарри, потянувшись к изнывающей плоти. — Это не займёт много времени… Но Том его остановил. Медленно отстранившись — задница Гарри вела настоящее сражение, чтобы удержать его внутри, — Том склонился между его разведённых ног. — Я всё исправлю, — пообещал он, широко лизнув горячий член от основания до головки. Как Гарри и обещал, много времени это не заняло. С коротким вскриком излившись Тому в рот, он собрал остатки сил, чтобы притянуть того в свои объятия. Долгое время они лежали, прижимаясь друг к другу, кончиками пальцев лаская гудящие от переизбытка адреналина и эйфории тела, поглаживая ноги и плечи, прослеживая линии ключиц и рёбер, играясь волосами, переплетая пальцы и просто наслаждаясь неприкрытой близостью друг друга. Завтра они вернутся в Хогвартс — долгие годы Том считал замок своим домом; за последние пару месяцев его домом стал этот коттедж, но на самом деле, вдруг ясно осознал он, всё это время его домом было не место, а Гарри. Как другие искали комфорт в любимой мебели, так Том искал его в близости, в потребности чувствовать Гарри под подушечками своих пальцев, и как другие засыпали под звуки старых дедушкиных часов и чьих-то колыбельных, Том мог заснуть лишь под его мерное дыхание у себя на ключице. — Мы уже виделись раньше? — спросил он, как любил это делать в детстве. Ему и впрямь всегда так казалось — что он знает Гарри гораздо дольше, чем живёт, будто они были созданы друг для друга задолго до момента рождения. — Да, — сонно согласился тот, как делал всегда. — Во сне. — Тысячу лет назад, — прижался он губами к его виску. Том думал о кольце, которое так и не подарил — он носил его в кармане каждый божий день, выжидая идеальный момент, а тот всё не представлялся, но лёжа теперь, предавшись воспоминаниям, он вдруг отчётливо осознал, что на самом деле каждый момент жизни с Гарри был идеальным — даже когда тот во всё горло подпевал дурацким песням по радио, даже когда Том сжигал завтрак, даже когда они ссорились. — Ты куда? — спросил Гарри, когда он решительно поднялся. Не ответив, Том склонился над кипой разбросанной одежды в попытке выудить свои брюки. Когда пальцы нащупали, наконец, в кармане тонкий ободок металла, испытав мгновенное облегчение, в следующий миг его сердце отчаянно забилось где-то в горле. Сжав кольцо во вдруг вспотевшей ладони, Том вернулся к хмурящемуся Гарри, присев на край постели. У себя в голове он столько раз прокручивал этот момент — всевозможные его вариации, — столько раз репетировал собственную речь для того лишь, чтобы сейчас все заготовленные слова напрочь вылетели у него из головы. Прочистив горло — ему было страшно, как никогда до этого, потому что… вдруг для Гарри всё было не всерьёз? Вдруг он считал их лишь жизненным этапом, глупой школьной влюблённостью? Вдруг он ответит «нет»? — Том затараторил: — Я люблю тебя. — Я тоже… — начал было Гарри, но Том жестом его остановил. — Я люблю любить тебя — и я имею в виду не только секс. Я люблю смеяться с тобой над всякими глупостями, и обнимать, засыпая, и целовать тебя сонного по утрам, и просто держать тебя в своих руках, когда кажется, что мир распадается на атомы — я люблю это, всё это. — Том… Том яростно закачал головой, потому что слова, которые так яростно искал какие-то пять минут назад, он теперь был не в силах остановить. — Я хочу, чтобы это не кончалось никогда. Хочу, чтобы этот дом навсегда стал нашим. Или не этот — любой другой, но лишь бы в нём был ты. Хочу просыпаться под звук твоего сопения, склонность к которому ты так яростно отрицаешь. Хочу готовить тебе пригоревшие завтраки, но с каждым разом делать их всё чуточку лучше. Хочу показать тебе весь мир. Хочу дарить тебе цветы. Хочу делать тебе приятно. Хочу, чтобы ты был первым, кого я вижу по утрам, и последним, чей голос слышу перед сном. Гарри несмело улыбнулся, но Том продолжал: — Я никогда не хотел детей до того момента, как ты сказал, что хочешь. И я не знаю, как это возможно, но я хочу, чтобы у них были твои глаза… но мой нос! Чтобы у них была твоя улыбка и мои волосы. Хочу, чтобы они были весёлыми, как ты, и умными, как я. Не пойми меня неправильно, ты тоже умный, но иначе… эмоционально. Я так хочу, чтобы они умели любить, как ты, и были такими же добрыми, и смелыми — но не безрассудными! Я хочу больше тебя в этом мире. Я хочу, чтобы отпечаток нашей любви продолжил существовать ещё долго после того, как нас обоих не станет и мы будем, держась за руки, похоронены рядом друг с другом — кто-то с твоими глазами и моим носом и лучшими чертами нас обоих. Он встал на колени, утонув ими в простынях. Беззащитный без стёкол очков Гарри, его недоверчивый, но полный надежды взгляд, Том знал, будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. — Я никогда не хотел простой жизни, но хочу её сейчас, с тобой, — он сжал в подрагивающих пальцах кольцо. — Выходи за меня, Гарри, и обещаю, я позволю тебе есть овсяные хлопья всухомятку прямо в кровати. Выходи за меня, и обещаю, мы покрасим стены в любой цвет, в какой захочешь. Выходи за меня, и обещаю, я буду танцевать с тобой на кухне под дурацкие пластинки, которые подарил Альфард. Выходи за меня, и обещаю, я буду заново влюбляться в тебя каждый раз, как в первый. Просто… просто, пожалуйста — пожалуйста, ты… ты вый… Договорить он не успел. Набросившись, Гарри повалил его на спину, целуя рьяно и нетерпеливо. — Да, — выдохнул тот Тому в губы и повторил, с каждым разом всё громче: — Да, да, да! Поцелуи, трепетные и нежные, заставили Тома поджать пальцы на ногах от того, как сладко свело живот. — Подожди, — выдохнул он, раскрасневшийся, и, поймав руку Гарри, надел на его безымянный палец кольцо. — Тебе нравится? — Безумно, — улыбнулся ему в рот тот, прежде чем снова коротко прижаться к его губам. — Но я бы согласился, даже если бы ты скрутил кольцо из бумаги. — Я хотел, чтобы всё было по-настоящему. — Ты и я, Том? Мы всегда по-настоящему. — Красиво, — поправил себя он. — Идеально. — Так и было, — заверил Гарри. — Так и есть. Позднее, в самый тёмный час перед рассветом, обвив Тома руками и ногами, Гарри шептал ему в губы: — Я весь твой, — и это звучало, как обещание. — Твой, чтобы обнимать. Твой, чтобы целовать. Твой, чтобы трахать. Твой, чтобы любить. Подушечками больших пальцев гладя его скулы и опущенные веки, Том вдыхал его слова, как кислород, мысленно вторя мой, мой, мой. Твой, чтобы погубить, тихо добавил внутренний голос Гарри, но тот искусно сделал вид, что не услышал.* * *
— Не могу поверить, что это наш последний год, — затолкав чемодан на полку, выдохнул Гарри, падая на сидение напротив. Заметив, как солнечный луч поймал кольцо на его пальце, заставив то вспыхнуть алым и золотым, Том улыбнулся; внутренний голос довольно, сыто заурчал моё. Всю ночь не спав, они задремали на пару часов перед самым рассветом, совершенно не услышав будильника — лишь зловещее ощущение, что как-то он подозрительно долго спит, заставило Тома разлепить глаза за полчаса до отправления «Хогвартс-экспресса». Им удалось занять чуть ли не последнее купе — и вряд ли, конечно, они всю поездку проведут вдвоём, но Том притянул ногу Гарри к себе на колени, собственнически обвив пальцы вокруг лодыжки. — Не хочу сейчас об этом думать, — поджал он губы. — Не представляю жизни без Хогвартса. Я ещё не думал об этом всерьёз, но, возможно, я бы хотел вернуться туда после выпуска, чтобы преподавать. Что думаешь? — Правда? Думаю, это отличная идея, — просияв, мягко улыбнулся Гарри. — Я уже говорил, что из тебя выйдет прекрасный учитель — чего ты добился с Рыцарями… — Кстати насчёт Рыцарей. Теперь, когда четверо выпустилось, может, стоит позвать кого-то нового? В прошлом году я присматривался кое к кому. На четвёртом курсе есть парнишка — Яксли, кажется, — оторви да брось, ему бы не помешало направить энергию в полезное дело. И ещё одна гениальная девчонка — кажется, капитан школьной команды по игре в плюй-камни… Как Том и предполагал, дверь в их купе отворилась, оборвав его на полуслове. Внутрь тут же протиснулись белобрысые головы Малфоев и горланящий Блэк. — Вот вы где! — запыхавшись, вздохнула Айви, и Гарри, одними лишь губами шепнув потом, убрал ногу, освобождая им место. Спустя полчаса болтовни о лете и каникулах Том решил, что в достаточной мере восполнил недостаток приятелей в своей жизни — всё-таки, жить тихо в каком-нибудь Мерлином забытом уголке земли с одним лишь Гарри было не такой уж скверной идеей, —и под предлогом своих новых обязанностей (значок старосты школы уже гордо красовался на отвороте мантии, обозначив остальным слизеринцам его новый статус) направился в купе старост. Впрочем, не то чтобы он придумал себе дела — они у него и впрямь имелись: раздать указания старостам факультетов и узнать, наконец, кто будет его напарницей в этом году. Лишь бы не Сьюки Селвин, молчаливо взмолился он, лишь бы не Сьюки… — Том! — догнал его в спину голос Гарри. Он обернулся. В коридоре поезда было тесно, но Том оказался совершенно не против заполучить оправданный шанс прижаться к нему теснее, чем требовали рамки публичного приличия. — У меня есть кое-что для тебя, — неловко улыбнувшись, пробормотал Гарри, протянув нечто, завёрнутое в бумагу. — Сейчас? — удивился Том. — Я хотел утром, но мы опаздывали, а потом я забыл, — слегка зарделся тот, закатив глаза. — Просто открой уже. Аккуратно развернув упаковку, Том увидел внутри книгу — нет, дневник. Хороший, добротный: тёмная кожа обложки при определённом свете отливала синевой, уголки, фигурно вырезанные из металла, плотные кремовые страницы. На обратной стороне знакомым почерком Гарри позолотой было выведено: Т. М. Риддл. — За что мне это? — удивился он. Гарри пожал плечами. — Ни за что. Просто… мелочь. Но если тебе так хочется какой-нибудь повод, считай это подарком в твой первый официальный день в статусе старосты школы. Не сдержав довольной улыбки, Том подался вперёд и порывисто поцеловал его. — Спасибо, — шепнул он. — Мне правда пора. Как я выгляжу? — Великолепно, — улыбнулся Гарри, берясь за ручку купе. — Не задерживайся, ладно? — Не буду. Если вдруг начнёшь улыбаться ни с того ни с сего, знай, — Том прикоснулся к своему виску. — Это я с тобой мысленно флиртую. Смеясь, Гарри вернулся к друзьям. Десять секунд спустя из-за двери купе раздался оглушительный возглас Айви: — Гарри, что у тебя на руке?! И Том довольно улыбнулся.
