Круг первый. Терра инкогнита
10 ноября 2025 г., 00:00
Быть взрослым ужасно. Но карусель кружит без остановки, с неё не сойти.
Grey’s Anatomy
My blood is a flood of rubies, precious stones It keeps my veins hot, the fire’s found a home in me I move through town, I’m quiet like a fight And my necklace is of rope, I tie it and untie it And now people talk to me, but nothing ever hits home People talk to me, and all the voices just burn holes I’m done with it This is the start of how it all ends They used to shout my name, now they whisper it I’m speeding up and this is the Red, orange, yellow flicker beat sparking up my heart
(Моя кровь — поток рубинов, драгоценных камней, Пылающих в венах огнём, который поселился во мне. Я иду по городу, я тих, словно битва, И ожерелье на моей шее — верёвка, которую я то завязываю, то развязываю. Люди вокруг говорят со мной, но ничто не ощущается, как дом, Люди говорят со мной, но все их голоса лишь прожигают дыры — С меня хватит. Это начало конца, Раньше они выкрикивали моё имя, а сейчас произносят шёпотом, Я ускоряюсь, и Моё сердце искрит красными, оранжевыми и жёлтыми вспышками.)
Lorde — Yellow Flicker Beat
Гарри пробыл в Больничном крыле чуть больше недели, постоянно дрейфуя на грани сознания, то утопая в вызванном зельем сне, то выплывая на поверхность, в тусклую, тупую реальность существования без Тома. Он ненавидел моменты пробуждения, он ненавидел, когда мадам Помфри будила его для того, чтобы он поел или принял зелья, потому что за секунду до того, как она это делала, всего лишь за мгновение до этого, во сне, Том обнимал его, дышал ему в шею, целовал в затылок и шептал кариад, кариад, кариад. И если после мадам не давала ему снотворное, Гарри, не в силах ждать слишком долго, сам гудел себе под нос какую-нибудь мелодию или плакал до тех пор, пока снова не проваливался в сон — там он цеплялся за Тома всё крепче и крепче, зная, что рано или поздно его снова разбудят и тот снова исчезнет. Всё чаще Гарри надеялся, что в следующий раз, когда мадам потрясёт его за плечо, он не сможет проснуться вообще. Но в конечном итоге лёгкое сотрясение, которое он получил, либо самостоятельно приложившись к чему-нибудь головой, либо сделав это благодаря содействию министра Спенсера-Муна и его невыразимцев — вся та ночь из-за Конфундуса, которым Гарри подцепили, превратилась в месиво из обрывков воспоминаний, лиц и голосов, — полностью прошло. Его выписали, и Дамблдор лично явился, чтобы проводить его в башню Гриффиндора. Шёл 1992 год — с момента его исчезновения из дома Уизли для остальных едва минуло два месяца, для Гарри же словно прошло полжизни. Никто ничего не знал — для всех, кроме Дамблдора, Гарри Поттер просто пропал двенадцатилетним пацаном и вернулся, выглядя на пять лет старше, а потому, когда он переступил порог гостиной, все смотрели на него, как лилипуты смотрели на Гулливера, когда тот очутился в их стране — словно на диковинку, редкую фантастическую тварь. Гарри и сам чувствовал себя не в своей тарелке — от обилия красного рябило в глазах и болела голова, от озадаченности и непонимания на некогда знакомых лицах — Рона и Гермионы, Фреда и Джорджа Уизли, его старых сокомандников по квиддичу — хотелось спрятаться. Они остались такими же, какими Гарри их запомнил. Даже близнецы, которых он давным-давно считал классными и такими взрослыми, теперь виделись ему не более чем… детьми. Положив ладонь ему на плечо, Дамблдор повёл его к лестнице, ведущей к юношеским комнатам, и Гарри поневоле тяготел к нему — единственной константе везде, где бы он ни оказался. — Надеюсь, ты не против вернуться в Гриффиндор, — сказал профессор, махнув рукой на свободную кровать в спальне семикурсников. Помимо неё, их там было ещё четыре, но Гарри, хоть убей, не мог вспомнить ни лиц, ни имён. — Мне всё равно, — равнодушно откликнулся он. В изножье лежали Нимбус-2000 и чемодан. Подойдя ближе, Гарри обвёл пальцем надпись, которую когда-то сам выцарапал там ножом: Г. Дж. Поттер. — Они прибыли из «Норы» пару дней назад, — поделился Дамблдор. — Но думаю, это подойдёт тебе гораздо больше… Порывшись в кармане, он выудил нечто не больше бумажника. Взмахом палочки увеличив свою находку, профессор осторожно положил на кровать ещё один чемодан с инициалами Г. Дж. Эванс. Ком встал у Гарри в горле. — Хотя цвета не совсем подходят… — задумчиво продолжал Дамблдор. — Впрочем, это не та проблема, с которой мадам Малкин не разберётся за пять минут. Переводя взгляд с одного чемодана на другой, Гарри задавался немым вопросом: кем же он был на самом деле? — Вы можете оставить меня? — попросил он профессора без особой сердечности, но и без агрессии. Он злился, кричал, угрожал и плевал тому в лицо дни напролёт, но в конечном итоге Дамблдор всегда оставался непоколебим, а сам Гарри устал. Он просто хотел снова заснуть и увидеть Тома. — Хорошо, но не забудь о нашей завтрашней встрече, договорились? Ты запомнил пароль, который я тебе говорил? — мягко улыбнулся Дамблдор, но взволнованно поторопил, когда он не ответил: — Гарри? — Я помню, — отмахнулся Гарри. Он не помнил, но это было и не важно. Когда он завтра не явится в кабинет директора, тот достанет его даже из-под земли. — Славно, — Дамблдор похлопал его по плечу и уже у самой двери обернулся сказать: — Попробуй подружиться с кем-нибудь. На твоём новом курсе учатся отличные юноши и девушки. Или даже годом младше… например, мистер Вуд — вы ведь играли в одной команде, если мне не изменяет память? И мистер Перси Уизли — очень ответственный молодой человек… — Ладно, — согласился Гарри, лишь бы профессор отвязался и наконец-то ушёл. Когда дверь за тем наконец-то закрылась, Гарри положил ладони на застёжки чемодана, который принёс Дамблдор. Вещь выглядела старой и потрёпанной, но не пользованием, а временем. Неужели профессор хранил чемодан все эти годы, дожидаясь его возвращения? Для чего — чтобы отдать ему пару рубашек и мантий? Однако, откинув крышку, Гарри вдруг замер. Внутри и впрямь была гора затхлой пыльной одежды в цветах Слизерина, на лацкане мантии всё ещё поблёскивал значок капитана, завалялась даже пара каких-то книг, но поверх всего этого лежала колдография. Гарри помнил её так отчётливо, словно видел только вчера — это был снимок Рыцарей, который Альфард прислал им лишь в августе, — но это его «вчера» было почти пятьдесят лет назад, и фото носило на себе отпечаток времени: согнутое пополам, заметно выцветшее, оно было потрёпано по краям, словно кто-то не выпускал его из рук на протяжении очень долгого времени. — Том, — всхлипнул Гарри, кончиком пальца осторожно обводя красивое серьёзное лицо по центру. Он не знал, сколько времени провёл, просто глядя на фото — не только на Тома, но и на Айви, и на Альфарда, и на Абраксаса, и на Айслин, и на Эли Розье, и на Эйсу Нотта, и на Лисси Фоули, и на Сьюки Селвин — на всех тех, чьи имена остались в прошлом. Для большинства людей всё это стало историей, но Гарри, стоило ему закрыть глаза, всё ещё слышал их голоса и смех. Его собственное лицо на колдографии было смазано до неузнаваемости — именно так Гарри вдруг понял, что её туда положил Том. Сердце забилось чаще, и он принялся ворошить содержимое чемодана в поисках ещё хоть чего-нибудь, в конце концов нетерпеливо вывалив всё на кровать, но ничего больше не нашёл — ни кольца, ни памятной безделушки, ни даже записки. Ничего.* * *
Профессор МакГонагалл выдала ему расписание тех же занятий, которые он посещал сорок восемь лет назад для того, чтобы стать колдомедиком. — Профессор Дамблдор очень горд вашими успехами в Трансфигурации, Поттер, — сказала она в своей излюбленной строгой манере, хотя за фасадом скрывались и любопытство, и даже какая-то гордость. — На своих занятиях я ожидаю от вас никак не меньшего. Ни её занятия, ни чьи-либо другие Гарри не посещал. В основном он спал в общежитии Гриффиндора, с головой спрятавшись под одеяло, а когда не мог уснуть, смотрел на колдографию, обводя лицо Тома. Ему было плевать, исключат ли его и, если да, что будет после. Было плевать и на кучу выписанных отработок и снятых с Гриффиндора за его прогулы баллов. Было плевать, что думали по этому поводу остальные гриффиндорцы — он даже не был уверен, что запомнил имена тех парней, что жили с ним в одной комнате. — Поттер, что с вами стало? — неделю спустя вздыхала МакГонагалл, её любопытство и гордость улетучились, словно их и не бывало. С тех пор, как она подговорила остальных семикурсников насильно будить его и тащить на занятия, Гарри стал прятаться до рассвета. Однажды Рон Уизли нашёл его, когда он сидел на подоконнике в Восьмиугольной башне. В руках у него была пустая птичья клетка. — Хэй, — неловко махнул он, краснея до самых корней волосы. — Хэй, — вяло откликнулся Гарри. Рон поставил клетку на пол. — Фред и Джордж сказали, где тебя искать, — чуть надуто заговорил он. Гарри не стал спрашивать, как Фред и Джордж могли это узнать. — Я присматривал за Хедвиг, пока тебя не было. Я ничего с ней не сделал! — поспешно добавил Рон, хотя у Гарри даже и мысли не возникло. — Она сейчас на охоте. — Спасибо, — кивнул Гарри, впервые за две недели чувствуя что-то, помимо пустоты и гнева. Вдруг ему вспомнилась старая сова Уизли — Стрелка, кажется? — которая вечно сбивалась с пути и врезалась в окна. — Если хочешь, можешь оставить её себе, — предложил он. — Хедвиг. Нахмурившись, он повторил, на этот раз прося: — Пожалуйста, оставь её себе. Глаза защипало от собственного предательства. Отвернувшись, чтобы Рон не заметил, Гарри сказал: — Я не смогу позаботиться о ней. Я ни о ком не смогу позаботиться. Хоть и не сразу, но всё-таки Рон ушёл, забрав с собой и клетку. Не заботясь, увидит ли кто-то, Гарри спустил ноги с башни и спрыгнул, уже в падении оборачиваясь вороном.* * *
— Ты не можешь всю жизнь провести в обличье птицы, — журил его Дамблдор, и Гарри не спрашивал, откуда тот узнал, потому что было глупо, ведь тот знал всё, что творилось в стенах Хогвартса. Как когда-то, Гарри снова сидел напротив него, подтянув колени к груди и ни капли не заботясь, что пачкает обивку кресла. Он не прикасался ни к чаю, который остывал, так и не тронутый, ни к лимонным долькам и печенью. Он упрямо молчал на протяжении часа, игнорируя все попытки Дамблдора его разговорить или даже вывести на конфликт. Большую часть дней он и впрямь летал — ворон по-другому воспринимал эмоции: он всё ещё горевал, но чувство было притуплённое и далёкое, принадлежащее прошлому, тогда как птица жила только настоящим. Порой он просто скитался по коридорам, неохотно встревая в перепалки с приставучим Пивзом. Однажды Гарри поднялся в коридор проклятий. В комнату с пластинками он зайти не осмелился, и забрался на подоконник, где они с Томом провели не один вечер, упираясь друг в друга коленками и локтями. За окном был всё тот же пейзаж — лес и горы, — Варнава Вздрюченный на своём гобелене за поворотом всё так же ойкал, огребая тумаки от троллей, но под подушечками пальцев Гарри вдруг что-то нащупал, ногти зацепились за выемки в камне, почти стёртые временем. Взглянув вниз, он различил едва заметное кариад — и его сердце снова разбилось на кусочки. Как одержимый, он искал другие надписи, послания сквозь десятилетия, по всей школе — это было Гарри под партой в заброшенном классе, где они целовались украдкой, это было земля, солнце, галактика, Вселенная, моя любовь к тебе, выцарапанное на мраморе в ванной старост, каждый круг — больше предыдущего, это было я дождусь в крипте Рыцарей. Это было неважно, что или кто пытается нас разлучить, я найду дорогу к тебе — навечно твой, Том на том самом подоконнике в коридоре проклятий, и — о, как Гарри рыдал. Впрочем, он не всегда лишь хандрил. Порой, как в ту первую ночь в 1992-м, Гарри чувствовал обжигающую ярость, и непрекращающиеся вопросы о том, что с ним стало, где он был, шутки в духе «в котёл со Старящим зельем упал, Поттер?», лишь подливали масло в огонь — и он дрался. Он сломал нос Эндрю Сноуоулу — одному из гриффиндорцев-семикурсников, которых МакГонагалл подговорила вытаскивать его из постели (имя всё-таки запомнилось, когда их обоих приволокли в кабинет декана); он наслал Летучемышиный сглаз на какую-то девчонку с Хаффлпаффа, ляпнувшую, что в Министерстве Магии на нём, должно быть ставили эксперименты; он ввязался в драку с Маркусом Флинтом и Эдрианом Пьюси просто потому, что ему не понравилось, как они на него смотрели. Ту потасовку разнял Снейп — и весь вечер Гарри мыл пробирки под его надзором, колко отвечая на тупые придирки насчёт собственных умственных и физических способностей, потому что одно в этом мире оставалось неизменным: Снейп всё так же его ненавидел, и делал это даже сильнее, чем прежде. Гарри не знал, в чём заключалась причина подобного презрения, да ему, в общем-то, было и плевать. Ни одна отработка, ни одно наказание, никакое количество отобранных баллов не шли ни в какое сравнение с тем, какое огромное, хоть и кратковременное удовлетворение он ощущал, заставляя кого-то разделить собственную боль. Возможно, поэтому, когда минувшим утром он увидел, как Драко Малфой обозвал Гермиону Грейнджер грязнокровкой, а Рона Уизли и всю его семью — предателями крови, он не сдержался и превратил сосунка в слизня. Впрочем, возможно, дело было в странной тяге опекать тех двоих. Между ними была пропасть в пять лет и вряд ли они когда-нибудь станут друзьями, какими были до, но по крайней мере Гарри мог за ними присматривать. Защищать. Даже если в наказание за это Флитвик отправил его грядущим вечером драить кубки в Трофейном зале. — Ты не можешь драться с каждым, чей взгляд или вопрос тебе не понравился, — продолжал Дамблдор. — Этот юноша сейчас передо мной — не тот, кем ты являешься на самом деле. — Откуда вам знать? — огрызнулся Гарри, колупая нитку в подлокотнике кресла. — Потому что я всё ещё помню того мальчика, который не чувствовал, заботясь о других, когда стоит остановиться, и отдавал всего себя без остатка. — Ну, я больше не тот мальчик. Я вообще уже давно не ребёнок. — Знаю, и мне очень жаль, что тебе пришлось повзрослеть из-за травм, а не с возрастом. Но прошлого не изменить, однако грядущее до сих пор в твоих руках. Прекрати пропускать занятия и настраивать против себя факультет. Возьмись за ум. Будь благоразумен, подумай о своём будущем. — Будто оно у меня есть, — пробормотал он, избегая проницательного взгляда. — Конечно есть, Гарри, — профессор вздохнул. — Уверен, для тебя не секрет, что я тоже когда-то любил юношу с тьмой внутри — такой же, какая скрывалась в душе Тома. К сожалению, я понял это слишком поздно. На протяжении многих лет я был обозлён на него, на себя и на мир, пока однажды не проснулся с пониманием, что настоящее имя этой злости — скорбь. — Какое вам дело? — в защитном жесте ощетинился Гарри. — Вы беседуете так с каждым студентом в Хогвартсе? Что-то я сомневаюсь. Я не ваш ребёнок, профессор. У меня с вами нет каких-то особых отношений для подобных откровений. — Я знаю, — спокойно согласился Дамблдор. — Тогда забейте на меня, как забили на Тома. Готов поспорить, его на чай вы не приглашали. — Я не забил на Тома, Гарри, — Дамблдор сделал акцент на его собственных словах. — Не в моей привычке бросать тех, кто нуждается в помощи, но и не в моей привычке держать за руку тех, кто желает уйти. Гарри упрямо молчал, прекрасно догадываясь, что Том сам обходил Дамблдора за милю. — Мне знакомо и это чувство, — понимающе кивнул профессор на его инстинкт выгородить Тома. — Думаю, нельзя сказать, что ты по-настоящему любишь кого-то, пока он не ранил тебя, а ты даже после этого считаешь его лучшим человеком на свете. Любовь — самое прекрасное, но и самое жестокое чувство в мире. — Не Том меня ранил, — огрызнулся Гарри. — Правда ли это? — О чём вы? — Ты знаешь. Ты знал уже давно, — Дамблдор поставил локти на стол и соединил кончики пальцев, словно строил карточный домик. — Дай угадаю, с тех пор как отказался от занятий Окклюменцией? Опасался, что через тебя узнаю и я. — О, на сегодня, пожалуй, хватит промывки мозгов! — со скрипом отодвинув стул, Гарри поднялся и потопал к выходу из кабинета директора. — Знаете, — обернулся он, уже взявшись за ручку двери. — Ради него я бы сделал всё то же самое ещё хоть сотню раз, каковы бы ни были последствия. — Когда-то я думал так же, — догнал его в спину печальный вздох Дамблдора. — И даже сейчас иногда я всё ещё так думаю. — Как… как это случилось? — наконец, тихо спросил Гарри, не уточняя и не давая событиям имя, потому что профессор и без того знал наверняка. — Порой мы не хотим залечивать наши раны и продолжаем их ковырять, потому что боль — последняя ниточка, которая связывает нас с утерянным. Гарри снова его ненавидел, но даже больше в тот момент он ненавидел себя. Тем же вечером под бдительным оком Филча и миссис Норрис он вручную драил Трофейный зал. Было не так скверно, как Гарри ожидал — по крайней мере, пока он мысленно проклинал всё и всех, он не думал о словах Дамблдора и Томе. Кубки, щиты, чаши, медали и статуи привычно мерцали серебром и золотом в свете факелов — в своё время за пререкания с профессором Вилкост Гарри провёл здесь не один вечер. В какой-то момент он забылся и начал их просто рассматривать. Здесь были списки капитанов квиддичных команд, где он наткнулся на имя своего отца, а ещё Прескотта Монтгомери, Аттикуса Фицкларенса, Весперины Урхарт, многих других — и собственное. Здесь были и списки тех, кто удостоился чести быть старостой школы. Том Риддл, Слизерин, 1944-1945 тоже там значилось. Гарри прикоснулся к выбитым в металле буквам, пальцем обводя имя. — Эй! — бесцеремонно окликнул Филч. — Хватит лапать всё своими грязными руками! У тебя ещё полдюжины стеллажей на центральной площадке! За работу, Поттер! Не особо скрываясь, старик заворчал что-то в духе «а вот раньше!». Бросив последний взгляд на Тома, Гарри взял ведро с тряпкой и двинулся к центральной площадке… где, впрочем, вскоре он встретился с ним снова. Т. М. Риддл аккуратно красовалось на одной из наград «За заслуги перед школой». Что это были за заслуги, Гарри не мог даже вообразить; более того, судя по дате — 1945, — он этого уже не застал. Неужели Том как-то прославил Хогвартс? Может быть, даже кого-то спас?.. В ту ночь ему снился не Том, но кошмар — затопленный пол, гигантская змея и леденящий душу девчачий визг. Рывком проснувшись в холодном поту, Гарри отчаянно хотел оказаться в знакомых руках и услышать родной голос, шепчущий всё будет хорошо, кариад, это всего лишь дурной сон, но вокруг раздавался лишь звучный храп четырёх парней. Выбравшись из мокрой постели, Гарри втиснул босые ноги в старые кроссовки, натянул свитер, который нашёл в прибывшем из «Норы» чемодане — тот был ему в самую пору, и он не мог не думать, как миссис Уизли спешила закончить его, когда узнала, что Гарри вернулся; не мог он не думать и о том, как она и мистер Уизли, должно быть, переживали, что он исчез прямо из их дома, — и прокрался из башни Гриффиндора в ночь. Он не особо скрывался, хотя мантия-невидимка, как и остальные его вещи, прибыла в том чемодане в целости и сохранности, а потому, когда выглянувший из-за поворота Люмос на кончике чьей-то палочки вдруг ослепил его, Гарри даже не стал выдумывать оправдание. Что ему сделают — снимут баллы? Назначат отработку? Выпорют? Исключат? Ничего хуже того, что уже случилось, всё равно не существовало. — Мистер Поттер? — нахмурился профессор Розье, явно не ожидавший столкнуться с ним нос к носу в четыре утра. — Что вы здесь делаете? — Гуляю, — честно признался Гарри. — А вы? — Патрулирую коридоры в поисках нарушителей комендантского часа. — Что ж, ваши поиски увенчались успехом, профессор. — Вам повезло наткнуться на меня, а не на профессора Снейпа, — губы Розье дёрнулись в намёке на улыбку. — Он отзывается о вас не очень лестно. — Держу пари, — сам себе удивившись, усмехнулся Гарри. — Вы лишили меня очередной проповеди по поводу того, что я такой же бестолковый, заносчивый и бесполезный, как и мой отец. — Уверен, с вашим пристрастием к ночным прогулкам вы не преминете испытать удачу ещё раз, чтобы сыскать с ним встречу. Идёмте, мистер Поттер. Профессор махнул рукой, предлагая следовать за собой. Кольца на его пальцах блеснули серебром, серьга в ухе мягко качнулась. — Куда? — спросил Гарри, впрочем, уже подстраиваясь под его шаг. — Я провожу вас обратно в гостиную Гриффиндора. Гарри не хотел возвращаться, но отчего-то не стал спорить. Большую часть пути они прошли в молчании — лишь у подножия лестницы профессор Розье заговорил с ним вновь: — Я ещё ни разу не видел вас на своих уроках. Гарри вздохнул. — Ничего личного, профессор. Я прогуливаю все уроки — не только Уход за магическими существами. Розье хмыкнул, будто бы позабавленный. — Доброй ночи, мистер Поттер, — кивнул он на прощание, остановившись у портрета Полной Дамы. — Даже не снимете с меня баллы? — удивился Гарри. — Сделайте мне одолжение, — тот улыбнулся. — Останьтесь до утра в общежитии. Это мой первый год преподавания в Хогвартсе, и я не хочу прослыть некомпетентным. Странно, но Гарри лишь согласно кивнул. Назвав Полной Даме пароль от гостиной, он обернулся в последний миг. — Профессор, вы случайно не находили… — начал было он, но Розье его прервал, мотнув головой. — Кольцо? Увы, хотя я честно искал. — Спасибо. — Не за что. Мистер Поттер? Гарри вскинул голову, и профессор Розье тихо сказал: — Если вы проходите через ад, продолжайте идти, ладно? Потому что зачем останавливаться в аду? Его взгляд светился мягким обещанием, что всё будет хорошо. Гарри ненавидел, когда ему это говорили, но в этот раз почти поверил — может, потому что, если прищуриться, забыть о льде его голубых глаз, можно было вообразить, что это ему обещает Том — прямо как он и хотел, получасом ранее проснувшись от кошмара.* * *
Через два дня после той ночной встречи Гарри впервые пришёл на Уход за магическими существами. В его расписании это был последний урок — впрочем, за день и за всё время пребывания в 1992-м для Гарри он стал первым. Профессора Розье он обнаружил недалеко от хижины Хагрида — закатав рукава мантии, тот кормил фестралов сырым мясом. Впервые Гарри заметил многочисленные шрамы на его предплечьях — словно от ожогов, некоторые красные и рубцеватые, другие — блестящие и гладкие. Отведя взгляд, он неловко кашлянул, привлекая к себе внимание. — Мистер Поттер? — бросив взгляд через плечо, профессор удивился, словно не ожидал его увидеть. Впрочем, должно быть, и впрямь не ожидал. — Гарри, — поправил он, потому что испытывал странное угнетение, слыша свою настоящую фамилию. — А где остальные? — О, эм… боюсь, вы единственный, кто продолжает курс на уровне Ж.А.Б.А.… Гарри. — Понятно. Так, значит… сегодня у нас фестралы? — кивнул Гарри на жеребёнка, извернувшего голову в попытке вытащить из ведра кусок мяса. — Вообще-то нет, — будто бы чуть смутившись, сказал Розье, бросив малышу долгожданное лакомство. — Честно признаться, я не приготовил сегодня ничего интересного. — Ничего, — пожал плечами Гарри, подходя ближе и засовывая руку в ведро. — Я не против заняться и этим. Некоторое время они молча кормили фестралов, но, раздаваемое теперь в две руки, мясо кончилось быстро. — Профессор? — позвал Гарри, пока они неторопливо шагали обратно к замку. — Можно задать вопрос? — Конечно, и… можешь звать меня Феликс. В конце концов, я ненамного старше тебя… теперь. — А сколько вам? — не удержавшись, полюбопытствовал он. — Двадцать два. — Когда Гарри не поспешил ответить, Феликс напомнил: — Ты хотел задать вопрос. Гарри смотрел себе под ноги. Его первоначальным импульсом было спросить, знает ли Феликс что-то о Томе Риддле, но теперь он уже не был так уверен, а потому слукавил: — Не думаю, что это тактично… — Выкладывай. — Откуда у вас шрамы? — бросил он беглый взгляд на руки Феликса, и тот улыбнулся, словно те были предметом его гордости. — Я драконолог, — ответил тот. — Правда? — искренне удивился он. Феликс рассмеялся; смех у него оказался приятным. — Да, правда. Я провёл последние три года в Перу, изучая тамошних змеезубов. Это самый мелкий, но и самый быстрый в бою вид драконов. Они вырастают всего лишь до пятнадцати футов в длину, однако в их клыках, как и у многих змей, содержится яд — отсюда и их название, — в голосе Феликса, пока он рассказывал, прозвучало столько тепла, что Гарри ни на миг не усомнился: это было страстью всей его жизни. — Змеезубы очень быстро размножаются, и самое лакомое блюдо для них — человечина. Поэтому очень важно контролировать рост их популяции — чем мы и занимались в заповеднике. К тому же, именно некоторые змеезубы рождаются со штаммом драконьей оспы. Сами они, естественно, не болеют, но несут опасность для людей. К сожалению, такие драконы подлежат уничтожению. Гарри недоверчиво покачал головой, впервые за последние недели чувствуя, что ему по-настоящему интересны чужие слова. — Как вы вообще оказались в Хогвартсе? Грустно улыбнувшись, Феликс дёрнул плечом. — Я попал под огонь и несколько месяцев провёл в больнице Святого Мунго, — он вытянул свои руки, демонстрируя их Гарри. — Это меньшая часть ожогов. Конечно, меня это нисколько не отпугнуло и я готов был вернуться в Перу в ту же секунду, как колдомедики подписали бумаги, но моя мать сходила с ума. Она и раньше не была в восторге от пути, который я выбрал — мол, это слишком опасно и слишком далеко от дома, — но после случившегося она плакала каждый день, и я пошёл ей на уступки. По чудесному стечению обстоятельств, здесь, в Хогвартсе, профессор Кеттлбёрн как раз подал прошение об отставке, «чтобы провести больше времени с оставшимися у него полутора конечностями», — Феликс весело блеснул глазами, и Гарри вспомнилось, как в его времени у профессора Кеттлбёрна недоставало лишь левой руки. — И в общем, моя мать устроила меня в Хогвартс через кузена, который состоит в Попечительском совете. Впрочем, не думаю, что задержусь здесь надолго: как только она успокоится, я тут же всё брошу и отправлюсь обратно в Перу. — Это круто, — искренне похвалил Гарри. — Старший брат моего… — он замялся на миг, но затем себя поправил: — Старший брат Рона Уизли с Гриффиндора тоже драконолог. — Чарли Уизли, — кивнул Феликс. — Вы знакомы? — Мы приятели. Мы с его старшим братом Биллом учились на одном курсе, но на разных факультетах. — Дайте угадаю, Билл на Гриффиндоре, — потому что когда-то Рон очень боялся, что не попадёт туда же, где учились все его старшие братья. — А вы… — …на Слизерине, — закончил Феликс и сделал паузу, словно ожидая негативную реакцию. На миг Гарри захотелось признаться, что он больше не испытывал предубеждения к слизеринцам, как делал это, когда ему было одиннадцать. Что он сам пять лет проучился в Слизерине бок о бок с хорошими, достойными, любимыми ему людьми. — Могу я рассказать вам кое-что? — спросил он. — Только это секрет. — Конечно, — кивнул Феликс, шутя, пообещав: — Клянусь, что унесу его с собой в могилу. — В прошлом году Хагрид где-то нашёл драконье яйцо, и из него вылупился дракон по кличке Норберт. Чарли Уизли с друзьями тайком прилетели на мётлах в Хогвартс и забрали его. — О, я уже знаю эту историю. — Правда? Откуда? — Потому что я тогда прилетел с Чарли Уизли, — Феликс заговорщически улыбнулся. — Если не ошибаюсь, это был норвежский горбатый дракон. Правда, уже в заповеднике выяснилось, что это никакой не Норберт, а Норберта… — Девочка? — искренне удивился Гарри. Феликс кивнул. — Я был в Румынии летом, она растёт по-настоящему величест… — Феликс — ваше настоящее имя? — перебив, вдруг спросил Гарри, ловя себя на мысли, что тот был отличным рассказчиком, а он знал ещё кое-кого, кто мог часами страстно что-то рассказывать, и вкупе с другими сходствами… что если? Глупо, правда, но что если? — …да? — слегка озадаченно нахмурился Феликс и добавил чуть увереннее: — Конечно. — Простите, — Гарри неловко кашлянул. По его вине разговор свернул куда-то не туда, но заканчивать его отчего-то не хотелось. Возможно, виной тому было то, что он уже слишком давно не говорил вот так просто с кем-то, кто не пытался залезть ему в голову и поковыряться в душе. — Так… вы летаете? Феликс пожал плечами. — Я играл в квиддич в школе. — Так вы немного дикарь, как и все мы? — хмыкнул он. — Не уверен, — тот скромно улыбнулся. — Я также был старостой факультета. — Квиддич, староста факультета, драконолог, профессор — как всё это уживается в вас одном? — Моя мать всегда говорила, что я пришёл в этот мир с капелькой удачи. — Отсюда и имя Феликс? — Вероятно, — тот неопределённо махнул рукой. Кольца на его пальцах в очередной раз привлекли внимание Гарри. — Что они значат? — кивнул он на них. — Ваши кольца и серьга? Кажется, в прошлый раз у вас была другая… Феликс, казалось, слегка смутился. — Не знаю, — пожал он плечами. — Когда-то они принадлежали моему брату, поэтому я их ношу. В память о нём. Гарри почувствовал подвох в тоне, которым всё это было сказано. — Он умер? Феликс кивнул. — Мне жаль. Давно? — Одиннадцать лет назад. Гарри справился с математикой за мгновение, и невидимая когтистая лапа сжала его сердце при мысли, что Том отобрал чьего-то старшего брата. Вероятно, даже десятки чьих-то братьев, сестёр, отцов и матерей. — Это был Волдеморт? — спросил он, ища подтверждение своим мыслям, прекрасно зная, что оно ранит ещё сильнее. — Он убил вашего брата? Феликс взглянул на него потрясённо, и только спустя несколько секунд Гарри вспомнил, какой эффект имя Волдеморта оказывало на людей. — Нет, — наконец, ответил он, слегка замявшись. — Мой брат Эван был одним из Пожирателей Смерти. Гарри слегка качнул головой, не понимая. — Так назывались последователи Тёмного Лорда, — Феликс замолк на минуту, позволяя Гарри переварить услышанное. — Он был младше, чем я сейчас, когда аврор по имени Грозный Глаз Грюм убил его. И даже младше этого, когда присоединился к Тёмному Лорду. Он перевёл невидящий взгляд на горы и добавил тише, словно нечто кощунственное: — Хотя иногда я думаю, что его и впрямь убил сам Тёмный Лорд. По обе стороны баррикад не было ни одной семьи, которая не пострадала от него прямо или косвенно. Возможно, он стремился разрушить каждую семью, потому что у него никогда не было своей… не знаю. Не ожидавший ничего подобного, Гарри вдруг ощутил на корне языка привкус желчи и согнулся пополам, но рвота не шла, и он лишь тяжело дышал, часто-часто моргая, чтобы прогнать жжение в глазах. — Мерлин, прости! — Феликс присел рядом, положив ладонь ему на спину и выводя успокаивающие круги. — Я совсем забылся и не подумал… Как идиот, рассказываю о Тёмном Лорде, совсем забыв, что… Мотнув головой, Гарри выпрямился. — Нормально. Я привык. В конце концов, моя грустная история сопровождает меня в любом людном месте, где бы я ни оказался. Только вот, думал он, все эти зеваки не знают и половины. — Прости, — повторил Феликс, поглядывая на него настороженно. — Но раз уж я начал, думаю, тебе стоит знать обо мне кое-что ещё, прежде чем мы решим окончательно… подружиться? Гарри насторожился. — Мой отец был одним из первых Пожирателей Смерти, одним из приближённых к Тёмному Лорду. Поэтому Эван пошёл по его стопам. Отца после падения Лорда посадили в Азкабан, где он вскоре и скончался. Мне было одиннадцать. Потеряв сына и мужа, моя мать чуть было не умерла от горя и наверняка наложила бы на себя руки, если бы не я. Я знаю, он не был хорошим человеком, но он был хорошим отцом, и даже сейчас я бы многое отдал, чтобы он оказался рядом… Сказанное Феликсом заботило Гарри меньше, чем тот опасался. В конце концов, ничей чужой секрет не мог оказаться хуже его собственного. Как там было в стихотворении, которое так любил Том? И грех, и правда его — твои. — Спасибо, — сказал он уже у дверей замка. — За что? — удивился Феликс. — За разговор, — Гарри пожал плечами. — За честность. За то, что не спрашивали, что случилось со мной. — Спасибо, что пришёл на урок, — улыбнулся тот, неловко сунув руки в карманы брюк. Когда Гарри уже отвернулся было, вопрос Феликса догнал его в спину: — Гарри, ты специально нарываешься на неприятности и отработки? Не оборачиваясь, Гарри напряжённо молчал. — Ты просто можешь приходить ко мне в кабинет, если захочешь, — осторожно предложил Феликс. — Если меня там не будет, значит, я здесь. Приходи сюда. Можем поговорить ещё. Или нет. Мы можем просто молчать, если хочешь. Просто… не разрушай себя, ладно? Продолжай идти. Зачем оставаться в аду? Гарри ничего не сказал, даже не кивнул, но впервые за очень долгое время, когда кто-то заговаривал о его боли, он не был переполнен злобой и раздражением.* * *
— Подъём, Поттер! — полог его кровати оказался бесцеремонно отдёрнут, впуская в сумрак, в котором Гарри разлагался последние сутки, тусклый свет субботнего утра. Над ним, уперев руки в бока, облачённый в красную квиддичную форму, стоял Оливер Вуд. Закатив глаза, Гарри натянул на голову одеяло, подсказав направление, куда бы тот мог пойти. — Мы пойдём туда вместе, — пообещал Вуд, безжалостно стаскивая с него одеяло. — Наша первая игра через три недели, и если ты не приведёшь себя в форму, я запущу бладжеры тебе в штаны, чтобы они отбили тебе все яйца. — Не буду я играть, — ощетинился Гарри. — Ищите себе нового ловца. — Поттер, мне насрать, что с тобой случилось. Тренировка через десять минут. Если за это время ты не приведёшь себя в порядок и не явишься на поле, я отправлю за тобой Уизли. — Зачем мне возвращаться? Что мне за это будет? — Тебе ничего не будет за это. Просто почёт и бесконечное уважение от всего факультета. — Ты не мотивируешь, Вуд, — закатил он глаза, ковыряя пальцем дырку в простыне. — Может, МакГонагалл от меня отстанет и не будет заставлять ходить на уроки? — Нет. — Уберут отработки? Перестанут снимать баллы? — Нет. — Хотя бы разрешат ходить в Хогсмид? — Нет, ничего. Просто круто, молодец, доказал, что не являешься для факультета только обузой. Вуд бросил ему на колени свёрток. В просвет бумажной обёртки Гарри увидел тот же алый цвет, который был на нём. — Ненавижу вас всех, — пробормотал он, спуская ноги и под косыми взглядами соседей направляясь в ванную. — Десять минут, — напомнил Вуд. — И прибереги свой кислый настрой для Слизерина. Люциус Малфой купил своему сыночку место ловца в их команде, подарив каждому новейший Нимбус-2001. Только чудо поможет нам взять Кубок школы. — Так ты намекаешь, что я твоё чудо, Вуд? — фыркнул он. — Тебе и впрямь лучше им быть, Поттер.
