Круг первый. Хирайф
10 ноября 2025 г., 00:00
And there’s no remedy for memory
Your face is like a melody
It won’t leave my head
Your soul is haunting me
And telling me that everything is fine
But I wish I was dead
(И нет спасения от воспоминаний,
Твоё лицо, словно мелодия,
Не покидает мои мысли.
Твоя душа преследует меня и твердит,
Что всё будет в порядке,
Но мне бы хотелось умереть.)
Lana Del Rey — Dark Paradise
But I’m in the trees, I’m in the breeze My footsteps on the ground You’ll see my face in every place But you can’t catch me now Through wading grass, the months will pass You’ll feel it all around I’m here, I’m there, I’m everywhere But you can’t catch me now
(Но я среди деревьев, я в шуме ветра, Следы мои на земле — Ты везде увидишь моё лицо, Но больше не сможешь меня поймать. Сквозь заросли травы промчатся месяцы, Ты везде ощутишь — Я здесь, я там, я повсюду, Но больше не сможешь меня поймать.)
Olivia Rodrigo — Can’t Catch Me Now
Как пустующий дом не дышит жизнью, лишь сидит и ждёт возвращения хозяев, так же и Том разучился спать, разучился есть, разучился быть счастливым. Он сидел. Он ждал. В тот последний вечер Гарри не попрощался, и он глупо надеялся, это значило, что тот ещё вернётся. Так закончился сентябрь и прошёл октябрь. Землю покинула последняя зелень, напоминавшая об их лете, птицы огромными клиньями улетали на юг, преследуемые, как чумой, вязким густым туманом, воздух всё больше отдавал сыростью и морозом, сквозняки впивались когтями в лёгкие и не было поблизости рук, которые могли согреть. Том мог прожить и без зелени, и без птиц, и без тепла, но он всё ещё не знал, как прожить без Гарри. Кем без него прожить. Как призрак, Том слонялся по замку, ища его иррационально: в коридорах, что хранили звук его смеха, в спальне, где всё ещё пахло лавандой, в гостиной и в классах, в магазинах и лавках, глядя на каждую дверь в надежде, что Гарри в неё вот-вот войдёт, а затем, на протяжении многих лет— и в тысячах городов, миллионах улиц и закоулков, в надписях на стенах, в плакатах розыска, в каждом встречном лице. Он оставлял послания в камне и в дереве всюду, где ему мерещилась его тень: это было Гарри под партой в заброшенном классе, где они целовались украдкой, это было земля, солнце, галактика, Вселенная, моя любовь к тебе, выцарапанное на мраморе в ванной старост, каждый круг — больше предыдущего, это было я дождусь в крипте Рыцарей. Это было кариад, неважно, что или кто пытается нас разлучить, я найду дорогу к тебе — навечно твой, Том на подоконнике в коридоре проклятий, где они с Гарри провели не один вечер, упираясь друг в друга коленками и локтями. Он надеялся, когда-нибудь Гарри найдёт их и будет знать, что Том не сдался и не сдастся, что он дождётся, что он обязательно его найдёт. Но это не отменяло того, что ожидание было мучительным и долгим. Завернувшись в его рубашку, преследуя воспоминания и преследуемый ими, Том ложился на его кровать и без сна лежал там до рассвета, рассказывая всё и умоляя вернуться, подождать его, простить за всё, что испортил. Он так отвык спать один— отвык, что простыни оставались холодными, что, потянувшись посреди ночи, он не натыкался на тёплое тело рядом, что одна из его рук не касалась кончиков чужих пальцев, а другая не путалась в спутанных непослушных волосах, что его объятия всегда оставались пусты. Том часами пялился в свод полога, и ему было так невероятно холодно — и неважно, сколько его укрывало одеял. Он обнимал себя поперёк туловища, обводя выступающие дуги собственных рёбер, как это любил делать Гарри, и чувствуя эхо его пальцев у себя на коже, а после впивался в неё ногтями и царапал, пока под поверхностью не расцветали кровавые синяки. Том ненавидел, как его тело до сих пор помнило то, что сам он начинал забывать. Боясь, что в один день воспоминания совсем вытрутся из памяти, Том обводил его лицо на колдографиях, которые летом прислал Блэк, пока то не стёрлось до неузнаваемости, но, хоть Гарри на них и улыбался, чёрно-белая съёмка не звучала его смехом, морской камень у Тома на шее и близко не передавал зелень его глаз, и в конечном итоге запах, единственное, что хоть немного держало его в здравом уме, с каждым днём выветривался всё больше и больше. Словно молитву, он шептал имя Гарри на ночь и по утрам, чтобы не забыть хотя бы его. Между воспоминаниями и призраками прошлого была тонкая грань, и Том ходил по ней каждый день, маневрируя на грани здравого смысла и безумия. Айви говорила с ним каждый день. Она не отставала от него в гостиной, где Том прятался в дальнем углу, и в библиотеке, когда он тёрся возле входа в Запретную секцию; она вытаскивала его из постели и насильно водила в Хогсмид; она заставляла его стричься, задавала кучу вопросов по домашнему заданию, натравливала на него Блэка с его дурацкими идеями и театральным кружком. — Пускай сейчас ты в это не веришь, — шептала она, сидя в изножье его кровати и прижимая к груди Кузнечика, — но пройдёт время и станет легче. Возможно, когда-нибудь ты даже снова кого-то полюбишь… Словно отсутствие Гарри могло заставить Тома забыть и разлюбить его, онемело думал он. Словно Том не находил отголоски его существования повсюду: в пролетающем над головой вороне и в пластинке, которой потрескивал граммофон в гостиной пятничным вечером, в Ниле Ламенте, ставшем новым капитаном и после уроков отводившем команду на тренировку по квиддичу, в участившихся отчаянных письмах Джуда Фицкларенса, Лу Блэк, Прескотта Монтгомери и Тэтча Хёрста, так и остававшихся без ответа. Эхо его существования по-прежнему было вшито в каждый пейзаж, что представал перед взглядом Тома. Вдруг острее, чем прежде, он ощущал себя героем романа, который когда-то украл у Лотти: как и для того, весь мир превратился для Тома в страшный паноптикум, где всё напоминало о том, что Гарри существовал и что он его потерял. Он не мог осмыслить свою жизнь, в которой вдруг резко не стало его, а Малфой говорила о любви к кому-то другому. Для Тома не могло быть никого другого — он начинался с Гарри и заканчивался на нём. Такая любовь не умирает. Но она определённо гниёт, отравляет, потому что иначе Том не мог объяснить, отчего присутствие Гарри мерещилось ему наяву. Порой, лёжа в темноте, он даже чувствовал его — яркую вспышку лаванды и ветра, дыхание на своём лице, призрачную тяжесть головы у себя на груди, нежную ласку, льнущую к щеке, кончики пальцев, впивающихся в лопатки, — но когда Том открывал глаза, рядом никогда никого не оказывалось — лишь крошечные электрические разряды шли по коже там, где ему мерещились прикосновение, и если это были лишь отголоски прошлого, лишь воспоминания, в тот миг в жизни Тома не было ничего дороже и слаще их — как не было и ничего мучительнее. Это было так странно — быть преследуемым призраком кого-то, кто где-то там, далеко в будущем, до сих пор был жив. — Тебе следует меня отпустить, — сказал Гарри. Том знал, что это был сон — иногда они, раздробленные, отравленные реальностью, ему всё же снились, — и пока его тело дрожало от холода в пустой ночи слизеринских подземелий, он лежал в Уэльсе на берегу медленно текущего ручья и глядел на Гарри, пока над ними, шелестя, покачивала ветвями плакучая ива и, знаменуя скорый дождь, низко летали ласточки. — Где ты был? Где ты был? — отчаянно шептал он. И Гарри отвечал: — Я потерялся, но теперь я здесь. Ты единственный, кто когда-либо мог меня найти. Том знал, что это был сон, но, изголодавшийся по его губам, по его запаху, по тому нежному трепету, с которыми соприкасались их души, всё равно целовал его, прижимал к себе, отчаянно прогоняя подкрадывающийся тусклый свет утра и боль, что не спускала когти с его сердца даже здесь. Когда-то давно старик Гарет, кажется, называл это валлийским словом хирайф — душевной тоской по дому, куда невозможно вернуться, эхом потерянного прошлого и скорбью по нему. — Тебе следует меня отпустить, — повторил Гарри, как кольца, наматывая его волосы себе на пальцы. — Я не могу! — с испугом вцепился Том в его руки, зная, что не переживёт, если Гарри исчезнет снова. — Не уходи! — слова из книги Лотти посыпались, запинаясь друг о друга: — Преследуй меня! Будь со мной всегда, прими какой угодно образ, сведи меня с ума! Только не оставляй меня в этой бездне, где я не могу найти тебя! — Уже слишком поздно, Том. Что случилось, то случилось. — Нет!.. — Я ничего не могу сделать, любовь моя, — Гарри поцеловал его в лоб. — Я не настоящий. Ничто здесь не настоящее. — Как мне теперь быть? — Продолжай жить. Пообещай мне, что ты станешь хорошим человеком, что будешь счастлив, — Гарри слегка его встряхнул. — Пообещай мне, Том. Том знал, что солжёт, прежде, чем обещание застыло на его губах. — Обещаю. Можно… можно остаться с тобой хотя бы до утра? — Конечно, — Гарри улыбнулся, погладив его по щеке. — Сколько захочешь. — Как прошёл твой день? — спросил Том, притягивая его к себе и накрывая ладонью его сердце. — Хорошо. — Да? — Да, мой день прошёл хорошо.* * *
Шкатулка с побрякушками, добытыми вороном, золотой вкладыш от шоколадной лягушки с вечно пропадающим Слизерином, ведьмин огонь, деревянные фигурки кентавра и Ахилла, в которых выдохлось всё волшебство и которые давным-давно перестали бегать и пускать стрелы, часы, подаренные на совершеннолетие, викторианская валентинка — вот и всё, что осталось у Тома от Гарри. Это — и дневник, на обратной стороне которого рукой Гарри позолотой было выведено Т. М. Риддл. Том не открывал его прежде, не испытывая в этом нужды — даже тогда, в «Хогвартс-экспрессе», когда Гарри подарил его ему, он лишь сунул дневник в карман мантии, затем, прежде чем сойти с поезда—в чемодан, а после забыл о нём до этого самого момента. Плотные кремовые страницы были девственно чисты за исключением одной. Горжусь тобой сегодня, горжусь тобой завтра, горжусь тобой всегда — было выведено на первой, и сердце Тома пропустило удар. Обмакнув перо в чернильницу, он занёс его над пустой страницей, не зная, с чего начать. Поставил дату — 10 ноября 1944 — и снова замер. От напряжения его рука мелко задрожала, и капля чернил, сорвавшись с наконечника, уродливой кляксой расплылась по бумаге. В конце концов, первые слова дались ему тяжело, первые строки оказались вымучены и выстраданы:Тоска по тебе накатывает волнами. Сегодня я тону.
Однако после этого слова стали вылетать из-под его пера, словно искры из всколыхнувшегося костра. Том писал, как проходили его дни и что происходило в замке, о близящемся конце войны с Гриндевальдом и снах, в которых он целовал Гарри, о чудовище Слизерина и о монстре внутри него самого. Эти моменты были единственными, когда он хотя бы немного чувствовал себя прежним — отчасти потому, что исписывая страницу за страницей, он притворялся, что рассказывает всё это самому Гарри. День за днём на протяжении семи месяцев Том изливал мысли на бумагу, сыро и неприглядно, словно истекал на неё кровью. День за днём на протяжении семи месяцев он вкладывал в этот дневник всю свою душу.
