Руины в цвету

I’m coming, wait for me I hear the walls repeating The falling of my feet and It sounds like drumming And I am not alone I hear the rocks and stones Echoing my song I’m coming (Coming, coming)

(Я иду, подожди меня, Я слышу, как стены вторят Звуку моих шагов, Словно барабаны. И я не одни, Я слышу, как камни Эхом повторяют мою песню, Я иду (Иду, иду).)

Hadestown — Wait For Me

      Когда ночной Хогвартс окутали объятия первого снега, Том исписывал страницы дневника, как всегда представляя, что рассказывает каждую мелочь минувшего дня Гарри. Он рассказывал ему об уроках и о книгах, найденных в библиотеке, о том, как все их друзья и профессора пеклись о нём, но всё реже упоминали имя Гарри, будто того никогда и не существовало, о днях, когда Тому особенно сильно его не хватало, и ночах, когда ему чудилось родное присутствие.

Неужели мы — порочный нескончаемый круг одних и тех же историй, не более чем очередной цикл древней трагедии? Был ли я в прошлой жизни Ахиллом, из-за своей гордыни погубившим Патрокла? Был ли я Орфеем, который не стерпел и оглянулся, потеряв Эвридику? Был ли я Аполлоном, метнувшим диск Гиацинту в голову — и себе в сердце? Был ли я Икаром, а ты — солнцем, к которому я слишком близко подлетел? Но Икар хотя бы умер со вкусом солнца на губах; я продолжаю жить без…

      Он посещал квиддичные матчи, потому что для Гарри они были важны, хотя самому Тому смотреть там больше было не на что, и он заказывал в «Сладком королевстве» его любимый мармелад, не смея есть его в одиночку, потому что с другой стороны червячка не ждали губы в сладко-кислой посыпке. Он слушал пластинки в Выручай-комнате — так называлась комната с пластинками на самом деле, вычитал он в одном из старинных фолиантов, — потому что Гарри любил музыку, но больше никогда не танцевал, ведь земля перестала крутиться в тот миг, когда его у Тома отобрали. Наверное, делая всё это, со стороны он вновь выглядел обычным собой.       Но всё было иначе, словно жизнь вдруг обратилась искусственными декорациями к одной из постановок Блэка. Люди вокруг превратились в безликую массовку, солнце — в кусок картона, выкрашенный бледно-жёлтой краской, деревья не были деревьями, птицы не были птицами, и Том больше не был собой — лишь чем-то, что уже очень долгое время по инерции продолжало ходить и дышать.

Это было когда-то, в далёкой стране, Где у берега спят корабли. Там жила и цвела та, что звалась всегда, Называлася Аннабель Ли, Я жил ею одной, и она — только мной, И, играя, мы вместе росли.

      И как непролитые слёзы обращаются ядом, вся преданность Тома со временем начала обращаться ожесточённостью. Ярость поднимала его по утрам с постели, удерживала на ногах до глубокой ночи, заставляла дышать, ходить, получать оценки, патрулировать коридоры.       Боль стала его топливом.

Были оба мы дети — в далёкой стране, Где у берега спят корабли, — Но любили мы так, как никто никогда, Как большие любить не могли. Только ангелы рая за эту любовь Рассердились на Аннабель Ли.

      Том читал взахлёб всё, хоть как-то относящееся к путешествиям во времени, что смог найти в открытом доступе в хогвартской библиотеке: руны, места древней силы, поющие камни древних кельтов, маховик времени. Он выписывал в дневник всё, что собирался опробовать, все города, что собирался посетить, едва наступят каникулы, все заклинания, которые упоминались на крошащихся от старости полях древних талмудов. Том заставлял себя не терять надежды, но то немногое мягкое и нежное, что когда-то теплилось в нём, что с нуля взрастил в нём Гарри, было безжалостно убито и гнило где-то внутри.

Оттого и случилось — в той дальней стране, Где у берега спят корабли, — С моря ветер холодный дохнул из-за туч И убил мою Аннабель Ли; И родные толпой многознатной сошлись, И её от меня унесли, Чтобы в тёмном гробу схоронить навсегда В глубине той далёкой земли.

      — Как ты можешь оставаться таким спокойным? — однажды спросил Блэк. Была поздняя ночь, и кроме них в гостиной не осталось никого. — Я был там с тобой в тот вечер. Это было месиво. На твоём месте я бы рвал и метал. Или по крайней мере был бы зол.       Том не ответил, сделав вид, что погружён в чтение, хотя его взгляд не двигался с места с тех пор, как он краем глаза заметил приближающуюся фигуру.       — Здесь нет зрителей, Риддл. Софиты не горят, кресла пусты, театр безлюден. Для кого ты продолжаешь играть?

Видно, мало в раю знали счастья, что рай Позавидовал детям земли: Это ведомо всем в том далёком краю, Где у берега спят корабли, Почему чёрный ветер дохнул из-за туч И убил мою Аннабель Ли.

      — Как ты? — спросила Айвори, подсев к нему в библиотеке.       Том не удосужился даже поднять взгляд от собственных записей, где в сотый раз составлял комбинацию рун, которые могли лечь в основу искомых чар. Он делал это каждый день, с утра до ночи, но раз за разом что-то шло не так — то руны взаимоисключали друг друга, то он понимал, что всё это уже существовало и не было тем, что он искал — способом переместиться во времени. Так что он был запутан, немощен, ужасно подавлен. И, вопреки суждению Блэка, он был зол — нет, выведен из себя. И расстроен. Разбит. Ранен. Напуган. Одинок. Потерян. Несчастен. Убит горем. Нелюбим.       — Нормально, — отмахнулся он, потому что не видел смысла рассказывать другим, что творилось у него внутри. Так он поступал последние недели — убегал от скорби, пока та не догоняла его где-нибудь посреди коридора, где ему мерещился смех Гарри, или в библиотеке, когда вдруг казалось, что его тень упала на текст учебника у Тома перед глазами.       В своём самопровозглашённом изгнании, паломничестве в поисках Гарри, он едва общался с Айви — да и с другими, кого привык звать друзьями, тоже. Он распустил Рыцарей, потому что было не до них — Том и раньше не испытывал к большинству из них симпатии, но теперь эта разношёрстная коллекция из честолюбцев, желающих искупаться в лучах чужой славы, слабаков, ищущих защиты, и тайных изуверов, манимых к кому-то, кто был способен показать им более утончённые формы жестокости и власти, и вовсе начала тяготить его. Тома не беспокоило его одиночество, но с каждым днём всё страннее становилось вспоминать, что когда-то, после того как в его жизни появился Гарри и до самой минуты, как тот исчез, он ни мгновение не оставался по-настоящему один.

Но любили мы так, как никто из людей, Как большие любить не могли — Хоть мудрей нас, но так не могли; И не властны ни ангелы райских полей И ни демоны в недрах земли Разрубить эту нить меж душою моей И душой моей Аннабель Ли.

      Порой Том мечтал о том, чтобы существовал способ раззнакомиться с людьми, но в то же время любые манипуляции с памятью считал слабостью ниже своего достоинства, а потому ему не оставалось ничего, кроме как ненавидеть.       Том ненавидел магглов за то, что те причиняли ему боль — миссис Коул, которая его порола, детей в приюте Вула, которые издевались над ним, бродягу у церкви, который стаскивал с него холщовые штаны.       Том ненавидел Дамблдора за то, что тот навесил на него клеймо, едва увидел, и с тех пор ни разу не относился к нему без предубеждения.       Том ненавидел Айвори и Хагрида, потому что они забирали внимание Гарри, а он боялся оказаться обделённым и брошенным на обочине их дружбы.       Том ненавидел Дамблдора, потому что опасался его и его предупреждения, отпечатавшегося на самой подкорке его одиннадцатилетнего мозга, про воровство, которого не терпят в Хогвартсе.       Том ненавидел Джуда Фицкларенса за то, что тот украл первый поцелуй, судьбой предназначенный ему.       Том ненавидел Дамблдора, потому что Гарри ему доверял.       Том ненавидел то, чего боялся. Он ненавидел свою мать, потому что его страх быть покинутым рос с ним с момента, как она оставила его в маггловском приюте. Он ненавидел своего отца, потому что боялся вырасти похожим на него — и рос. Он ненавидел Гонтов, потому что боялся, что они разочаруют его — и они разочаровали.       Том ненавидел Дамблдора, потому что того не было рядом, когда Министерство Магии забрало Гарри.       Иногда Том ненавидел Гарри.       Он ненавидел его, потому что больше всего на свете боялся, что тот не сдержит обещание и уйдёт — и Гарри ушёл. Это всё было неизбежно и всё было его виной — то, как он появился во времени Тома и укротил его сердце, и то, что он исчез, забрав с собой часть его души.       Том тосковал по нему невыносимо, отчаянно; он видел его в каждом проблеске зелёной квиддичной формы и представлял в каждой тени, что случайно наступала на подол его мантии в людном коридоре; Том вспоминал о нём, глядя на созвездия, которые сам же ему показывал, и на собственные ледяные руки, которые Гарри согревал тёплым дыханием. Тот мерещился Тому в каждом человеческом лице и в каждом встречном вороне.       Я ненавижу тебя, думал он, с подрагивающей в сжатой ладони палочкой стоя над бездыханным пернатым тельцем, всё ещё не смея произносить эту крамольную мысль вслух. Любовь моя, как же я тебя ненавижу.

Мне луна с вышины шлёт лучистые сны Про меня и про Аннабель Ли; Каждый звёздный алмаз — словно свет её глаз, Тихий взор моей Аннабель Ли; И в мерцаньи ночей я всё с ней, я всё с ней С незабвенной — с невестой — с любовью моей, — ‎Рядом с ней распростёрт я вдали, Где у берега спят корабли.

      Даже падший духом и захиревший, Том всё ещё был лучшим учеником курса, и профессора готовы были выполнить любую его просьбу, дать любую рекомендацию, подписать любую бумажку, если он удосуживался вымучить из себя достаточно убедительную улыбку.       Так он попал в Запретную секцию, где впервые столкнулся со словом хоркрукс.