Руины в цвету

Then you’re driving me home And it kinda comes out as I get up to go You kiss me in your car And it feels like the start of a movie I’ve seen before But it’s not real And you don’t exist And I can’t recall the last time I was kissed It hits me in the car And it feels like the end of a movie I’ve seen before

(Ты везёшь меня домой, И слова срываются с губ, когда я встаю, чтобы выйти, Но ты целуешь меня в машине, И это напоминает мне начало фильма, который я уже видел раньше. Только всё это не по-настоящему, И тебя на самом деле не существует, И я не могу вспомнить последний раз, когда меня целовали. Всё это вдруг доходит до меня в машине И напоминает конец фильма, который я уже видел раньше.)

Lizzy McAlpine — ceilings

      «Я не могу перестать думать о тебе даже во сне», — торопливо писал Гарри, склонившись над дневником под покровом своего полога.       Словно одержимый, он не выпускал его из рук последние три дня — даже когда краткий сон сморил его на пару часов. Глаза чесались от напряжения и усталости, спина и шея затекли, все пальцы были вымазаны чернилами, но он не мог остановиться. Он не ел, не ходил в душ, грубо послал Вуда, явившегося, чтобы проводить его на тренировку, и даже пропустил урок Ухода за магическими существами. Гарри понятия не имел, что это была за магия, почему дневник отвечал ему, словно это делал сам Том, заверяя, что это и впрямь он, но ему было и всё равно, лишь бы это никогда не кончалось. Он писал обо всём — рассказал, что случилось с ним: о той ночи, когда Министр Спенсер-Мун и его невыразимцы загнали в его ловушку, о том, как он дрался и проиграл, о том, как нашёл дневник, а до того — миссис Норрис рядом с надписью о Тайной комнате.       «Ты что-нибудь знаешь об этом?» — спросил он однажды, и чернила, впитавшись, вновь появились на странице словами Тома:       «Я знаю, что дневник каким-то образом попал в руки какой-то девочки, но не могу представить, как он оказался в женском туалете».       Гарри в общем-то уже и не заботило, как, и почему, и что за чудесное это оказалось стечение обстоятельств.       «Ночью мне снова снился ты, — писал он, нажимая на перо с таким энтузиазмом, что кончик оставлял царапины на бумаге. — До дневника я только и делал, что спал, надеясь, что это случится снова. И даже когда ты приходил ко мне во снах, я всё равно ощущал эту невыносимую боль потери, но сегодня я поцеловал тебя, и это было так по-настоящему — ты вздохнул, растаяв под прикосновением, совсем как наяву, а я растаял от твоего вздоха».       «Кариад…» — написал Том, и Гарри почти услышал его тихий голос у самого своего уха.       «Я скучаю по тебе так сильно», — чернила под его рукой вдруг расплылись, и он рукавом вытер слёзы.       «Не плачь», — тут же появился ответ.       «Я не плачу», — солгал Гарри.       «Не ври. Мы обещали друг другу, помнишь?»       «Прости, что не сдержал обещание».       «Всё в порядке, я не буду злиться, если ты больше не будешь плакать».       «Я не об этом».       «А о чём?»       «Я обещал, что никогда не уйду».       Гарри сам себя ненавидел — как же сильно, должно быть, ненавидел его Том.       «Гарри…»       «Прости, что оставил тебя, — продолжал он, не давая новым словам времени проявиться. — Я не хотел, клянусь, я боролся…»       «Я знаю».       В почерке Тома появилось что-то странное — жёсткое и угловатое. Гарри и прежде отлично в нём разбирался, но за последние дни научился улавливать малейшее отклонение от привычного наклона и нетипичные соединения букв, намекавшие на смену настроения дневника, или Тома, или Тома в дневнике.       «Ты, должно быть, меня ненавидишь», — вывел он и замер, не решаясь и дальше писать то, что крутилось на уме уже несколько недель: иначе зачем ещё Волдеморт хотел меня убить. Это имя Гарри ещё не упоминал дневнику ни разу.       Принять решение он не успел — ответ Тома появился раньше, чем перо снова коснулось бумаги.       «Если бы я мог заново прожить жизнь с тобой, кариад, я бы постарался любить тебя лучше и достойнее, но не смог бы любить сильнее».       В горле у Гарри встал ком.       «Я тоже тебя люблю, — поспешно написал он. — И я бы так хотел увидеть тебя сейчас…»       Том долго не отвечал, и Гарри уже начал было волноваться, что тот и впрямь его ненавидит, когда на странице дневника вдруг появились слова:       «Я могу кое-что сделать».       «Что?» — с замиранием сердца быстро-быстро нацарапал Гарри.       «К счастью, я записал свои воспоминания не чернилами, а более надёжным способом. Уже тогда я знал, что этому дневнику предназначено найти тебя, а до того мои записи не должны были никем быть прочитаны».       Гарри хотел было ответить, что не понимает, но страницы дневника вдруг зашелестели и залистались, словно подхваченные ветром, в конечном итоге остановившись на двадцать восьмом ноября. В крошечном окошке с датой что-то зашевелилось, и брови Гарри всё больше ползли вверх по мере того, как он начал различать фигуры и движения, словно на миниатюрной колдографии. Руки слегка тряслись, когда он притянул дневник совсем близко к лицу, чтобы рассмотреть изображение чётче, но, прежде чем Гарри успел опомниться или же за что-то ухватиться, некая сила, словно мощный магнит, притянула его к вдруг начавшему шириться окошку, и в следующий миг, оказавшись в водовороте теней и красок, он начал падать головой вниз сквозь страницы.       Едва его ноги ударились о твёрдую землю, размытые фигуры вокруг начали обретать форму. Тут же узнав место, в котором очутился, Гарри вдруг задрожал от неожиданности и ошеломления. Пред ним предстала гостиная Слизерина, какой он её помнил: в камине жарко горел огонь, тихо, но верно тикали часы на полке, кожаные кресла и диваны были заняты студентами с первого по седьмой курс. Он узнал многих — по многим он скучал невыносимо. Нил Ламент с прикрепленным к мантии значком капитана квиддичной команды полировал метлу, Эли Розье заканчивал писать письмо, Лестрейндж корпел над заданием по Нумерологии. Альфард, наматывая круги по всей гостиной и то и дело попадаясь кому-то под ноги, болтал по сквозному зеркалу с Лайеллом Люпином, Айви и Абраксас о чём-то тихо разговаривали. Никто из них не обращал на него внимания, будто его и вовсе не существовало.       — Эй, Айвз? — нерешительно позвал он, тронув подругу за плечо.       Та на него даже не взглянула, словно не почувствовала и даже не услышала. Гарри повысил голос, чувствуя приближающуюся волну паники:       — Айви?       — Я не могу смотреть на него, Бракси, — вздохнула та, продолжив разговор с братом. — Он словно призрак себя прежнего. Не помню, когда в последний раз я видела его в Большом зале за трапезой.       — Не думаю, что он хорошо спит, — тихо сказал Абраксас. — Или спит вообще. Иногда я просыпаюсь ночью и, если его полог неплотно задёрнут, вижу свет и слышу, как скрипит перо, которым он что-то пишет.       — Я хочу помочь ему, но не знаю как. Может, стоит пригласить его с нами во Францию на каникулы?       — Чтобы там к нему прицепилась ещё и Айслин? — Абраксас качнул головой. — Она не сможет промолчать, а он не сможет сдержаться.       — Точно, — Айви вздохнула. — Если бы Гарри был здесь, он бы знал, что делать…       — Если бы Гарри был здесь, Риддл не стал бы таким, — заметил тот, глазами указав в сторону. Гарри проследил за его взглядом до самого сумрачного угла гостиной, где отчуждённый от всех, в компании лишь книг и примостившегося на спинке его кресла Кузнечика, сидел Том. Его сердце сжалось от боли и тоски. — Ты так и не собираешься мне рассказать, что случилось с Эвансом? — вскинув брови, спросил у сестры Абраксас, но Гарри уже их не слушал.       Словно кто-то наматывал на кулак соединяющую их красную нить судьбы, на ватных ногах Гарри зашагал к Тому, не сводя с него глаз, потому что знал из своих снов: стоит ему ослабить хватку на видении хоть на миг — и то исчезнет насовсем.       — Том? — прошептал он, протянув к нему руку.       Тот тоже не видел и не слышал его, однако Кузнечик от звука его голоса вдруг дёрнулся и начал искать Гарри взглядом, истошно замяукав, когда найти не удалось.       — Успокойся, глупое создание, — шикнул на него Том, вновь привлекая к себе внимание Гарри, — пока я не распотрошил тебя на перчатки.       Скулы Тома заострились, под глазами залегли глубокие тени, в пальцы, как и в его собственные, намертво въелись чернила — в его руках Гарри узнал дневник, который где-то далеко в 1992-м сам держал на коленях. Сердце защемило от вида и от слов Айви — он словно призрак себя прежнего.       Спотыкаясь, запинаясь о собственные ноги, Гарри нерешительными шажками подошёл ближе. Присев на подлокотник кресла, он заглянул Тому через плечо и заметил, что добрая треть страниц, которые он привык считать пустыми, была исписана формулами, рунами, непонятными символами — и его именем. Том по-прежнему не обращал на него внимания.       — Я люблю тебя, — шепнул Гарри, с надеждой глядя на его точёный профиль и нахмуренные брови. — Прости, что не боролся сильнее и не сдержал обещание. Я… я старался, правда, правда, клянусь. Пожалуйста, посмотри на меня, Том. Пожалуйста, услышь меня…       Том вдруг замер, словно прислушиваясь, и в груди Гарри на мгновение затеплилась надежда, но уже в следующую секунду тот вновь принялся исступлённо исписывать страницу за страницей. Уже догадавшись, что был здесь не более — даже менее, — чем фантомом, и что Том его не заметит, Гарри прикоснулся к его плечу, но не ощутил ничего знакомого — ни запаха, ни тепла бьющейся под кожей крови, — словно всё ещё глядел и обводил кончиком пальца лицо на колдографии, а не живого человека. И всё же, обхватив ладонью затылок Тома, он прикоснулся губами к его виску, почувствовав лишь краткий росчерк собственной слезы, обжёгшей щёку.       Сцена снова закрутилась перед глазами, лицо Тома начало расплываться, пока не исчезло совсем в полной темноте.       — Нет! — безысходно вскрикнул Гарри, потянувшись за ним. — Нет, пожалуйста! Пожалуйста, ещё минуту!..       Но та же сила, что переместила его сюда, уже вновь затягивала его в водоворот красок и теней. Гарри очнулся рывком, как ото сна, в котором мерещится собственное падение, с болезненной резкостью осознавая, что вновь вернулся в общежитие Гриффиндора. Торопливо собрав безвольно раскинувшиеся по кровати руки и ноги — в них ощущалась странная, болезненная, почти свинцовая тяжесть, — он огляделся в поисках дневника и уже начал было паниковать, когда обнаружил его на полу.       «Покажи мне больше, — открыв его на первой попавшейся дате, вывел он трясущейся рукой. — Покажи мне всё — каждый день, каждую секунду».       Том не ответил — вместо этого страницы дневника снова зашелестели.       Время исчезло. Гарри не знал, какой шёл день, какая погода и даже какой месяц были за стенами замка и за укрытием его полога. Всё своё время он проводил в 1944-м и 1945-м вместе с Томом — в гостиной Слизерина и библиотеке, в спальне их курса и у Чёрного озера, в коридорах Хогвартса и в комнате с пластинками. Том по-прежнему не замечал его — в основном он показывал лишь те моменты, где что-то читал или писал в дневнике, — но Гарри это было уже неважно, он готов был часами лишь просто на него смотреть. Иногда, когда Том лежал без сна, дрожа от холода, Гарри ложился рядом — обнимал со спины, или клал голову ему на плечо, или целовал в макушку, или брал его ледяные ладони в свои и грел их дыханием, прекрасно зная, что не может сделать этого по-настоящему, потому что ничего настоящего там не было. Порой казалось, будто Том его слышит или по крайней мере чувствует: бывало, тот замирал посреди коридора и его взгляд устремлялся вдаль, словно пытаясь пробиться сквозь завесу десятилетий. Время от времени Том прикасался к собственной щеке — там, где мгновение назад её ласкал Гарри, — в тщетной попытке поймать хотя бы эхо его прикосновения.       — Ты здоров, Гарри? — спросил Дамблдор на очередной их еженедельной встрече. — Выглядишь уставшим.       Он не был уставшим — он был совершенно опустошённым, потому что всю ночь просидел на коленях в ванной старост, бессильно наблюдая, как Том, рыдая, вновь истязает себя, вскрывая старые шрамы, прося прощения у кого-то неведомого, невидимого. Он делал это так остервенело, с такой ненавистью к себе, с такой жестокостью, что каждый удар металлической бляшки о кожу, о выпирающие позвонки, о тонкие рёбра отдавался нестерпимой болью в теле самого Гарри. Он рыдал вместе с Томом, он умолял его остановиться, он баюкал его искажённое агонией лицо в своих ладонях, тщетно пытаясь вытереть слёзы с его щёк и кровь с его спины, забывая, что это было реально когда-то, но не теперь. Так что нет, он не был здоров.       — Я в порядке, — тихо заверил он директора, хотя вид в зеркале самого же его от себя отвращал. Предвидя следующий упрёк о пропуске занятий, Гарри добавил: — Только постоянно хочу спать.       Впрочем, это была не только отмазка — помимо того, что выглядел, он и чувствовал себя отвратительно, постоянно испытывая слабость и тяжесть в конечностях. Он приходил лишь потому, что знал: если не явится добровольно, директор наведается к нему сам, и что-то подсказывало Гарри, что его зависимость от дневника тому не понравится. К тому же, Том предупреждал держать его существование в секрете. Гарри подозревал, что в создании дневника была использована далеко не обыденная магия, и не хотел рисковать и лишиться Тома в очередной раз.       — Почему бы тебе не навестить мадам Помфри? — нахмурившись, предложил Дамблдор. В его голос всё же закралась укоризна: — Впрочем, это легко объясняется нерегулярным питанием и недостатком свежего воздуха в твоей жизни.       — Может быть, — согласился Гарри, зная, что, чем меньше он будет спорить, тем скорее кончится встреча, а чем скорее кончится встреча, тем быстрее он вновь увидит Тома.       Профессор вздохнул.       — Гарри, мне тяжело видеть, что в столь юном возрасте скорбь, темнота и боль от незаживающих ран уже украли у тебя целые месяцы. Не позволяй им украсть у тебя годы. Я мечтаю, чтобы ты наконец-то поверил, что всё ещё можешь прожить прекрасную полноценную жизнь, если позволишь себе.       — Я постараюсь, — ответил он то, что Дамблдор хотел услышать. — У меня тренировка по квиддичу через двадцать минут. Можно я…       — О, конечно, — тот едва заметно улыбнулся в белоснежную бороду, одобрительно кивнув. — Должно быть, такое облегчение — просто наслаждаться игрой и не нести ответственность за всю команду.       — Да, точно, — Гарри поднялся и, неловко распрощавшись, покинул кабинет директора.       Вуд и впрямь собирал команду на поле через двадцать минут — впрочем, для Гарри это оказался лишь удобный предлог смотаться прочь и забыть о Дамблдоре на ближайшую неделю: с появлением дневника он не выходил на поле ни разу, и никакие угрозы Оливера и близнецов Уизли не могли заставить его даже на полчаса расстаться с Томом.       Вернувшись в общежитие, Гарри тут же достал дневник из-под матраса и по уже устоявшейся привычке спрятался за пологом своей кровати.       «Чего хотел Дамблдор?» — спросил Том, едва он дал ему знать, что вернулся.       «Как обычно, — писал Гарри. — Чтобы я ходил на уроки, трижды спускался в Большой зал и наведался в Больничное крыло».       «В Больничное крыло? — он почти мог вообразить морщинку, пролёгшую между нахмуренными бровями Тома. — Зачем? Ты болен?»       «Я в порядке, — сказал Гарри ему то же, что и директору. — Заберёшь меня сегодня куда-нибудь?»       Том долго не отвечал, и Гарри почти начал беспокоиться — бывало, он не мог отделаться от мысли, что порой Том ведёт себя странно, но потом вспоминал, что это был не совсем его Том — лишь бумага и чернила, наделённые магией, — но слова наконец-то проступили из страницы, как-то словно бы… осторожно.       «Я могу кое-что показать, но это не совсем то, что я показываю обычно».       «Покажи что угодно, — нетерпеливо согласился Гарри. — Я просто хочу тебя увидеть».       В этот раз страницы дневника не принялись перелистываться, как обычно, в поисках нужной даты — вместо этого из самой его сердцевины начала сочиться яркая дымка. Подобравшись и часто заморгав, Гарри вцепился в края, не желая выпускать дневник из рук, даже если тот вот-вот собирался вспыхнуть, и чем больше он смотрел, тем сильнее не верил собственным глазам — льющийся из дневника свет стекался в один клубок, который с каждым мгновением становился всё плотнее, а в конце концов и вовсе начал принимать человеческие очертания.       — О боже, — беззвучно выдавил Гарри, когда осознание вдруг стиснуло горло удавкой, и рвущийся наружу отчаянный вой застыл в нём комом. — Том?..       В своей слизеринской форме со значком старосты школы на лацкане, это и впрямь был он — с залёгшими под глазами тенями и впавшими щеками, с волосами отросшими и ещё пуще прежнего вьющимися на концах, странным образом размытый и нечёткий по краям, словно Гарри видел его сквозь затуманенное окно, но всё равно он, его Том.       — Гарри… — вздохнул тот. Его голос был слегка сиплым, как после продолжительного молчания.       И Гарри заплакал. Бессильно уронив лицо в ладони, Гарри зарыдал в голос — сам не зная, отчего именно — оттого ли, что просто устал, или оттого, как ужасно, невыносимо по нему истосковался. Видеть Тома в дневнике было чудом, благословением, подарком, о котором он и мечтать не мог, но он и не представлял, как страшно соскучился по звуку его голоса, просто-напросто зовущего его по имени.       — Кариад, кариад, кариад, — зашептал Том, и его шелестящий голос с каждым словом набирал всё больше силы. — Пожалуйста, не плачь, я не выдержу… Не поступай так со мной.       И Гарри честно, честно попытался остановиться, но слова Тома заставили его разрыдаться ещё сильнее.       — Я не могу смотреть, как ты плачешь, — молил Том. — Я не могу дышать… Что мне сделать?       Всё, чего хотелось Гарри — лишь чтобы он его обнял, но сочащиеся горечью слова Тома опередили его просьбу:       — Я не могу.       — П-почему? — подняв лицо, спросил Гарри, тут же скривившись от собственной бестолковости. — Потому что ты призрак, да? Или иллюзия?       — Воспоминание, — поправил Том.       Его ладонь лежала на покрывале, кольцо Морфина Гонта темнело вокруг среднего пальца. Положив свою руку рядом, Гарри потянулся к нему каждой клеткой тела, но так и не решился сократить оставшееся расстояние в полдюйма. Он почти чувствовал исходящее от Тома тепло — в чём наверняка лишь вновь обманывал самого себя.       — Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросил Том, тоже глядя на их почти соприкасающиеся пальцы.       — Нормально, — покривил душой Гарри, рукавом свитера вытерев лицо. — А что?       Минуту Том молчал, словно подбирая слова. Разглядывая его, как губка, впитывая каждую мелочь, выжигая его образ на подкорке мозга, Гарри не заметил заминки; его взгляд зацепился за кольцо у Тома на шее — его собственное кольцо.       — Дневник… точнее, я… черпаю силы из тебя, — наконец признался тот. — Скажи мне, как почувствуешь слабость — и я сразу уйду.       Поэтому я ни за что не признаюсь, про себя упрямо подумал Гарри, даже если ты заберёшь их все.       — Что, если ты возьмёшь слишком много? — на всякий случай уточнил он.       Лицо Тома исказилось. Он не ответил, но Гарри и так догадался: если Том возьмёт слишком много, он умрёт. Он задумался: неужели именно это происходило с ним последние недели? Неужели дневник понемногу истощал его ресурсы, и оттого-то он и чувствовал себя вечно таким измождённым и… использованным? Гарри внезапно остро ощутил свою немощность и увидел все свои недостатки со стороны — грязная одежда, несвежие волосы, не знавшие ни воды, ни расчёски уже невесть сколько дней, и откровенный душок, который, он надеялся, Том, будучи воспоминанием, не мог услышать.       — Я выгляжу ужасно, — стыдливо признался он, пока Том не обмолвился об этом первый.       — Ты прекрасно выглядишь, — качнул головой Том. Его пальцы шевельнулись, чтобы накрыть ладонь Гарри, но он вовремя остановился. — Лучше, чем во всех моих мечтах.       — Прости меня, Том, — выдохнул Гарри, снова ощутив на щеке обжигающий росчерк слезы. — Я не хотел… я пытался…       — Я знаю, кариад, тише, тише, — закачал головой тот. — Не будем тратить на это время. Гарри, послушай меня. Я должен сказать тебе это, пока могу.       Том поднял руки, словно собрался обхватить его лицо, но те замерли, так и не коснувшись Гарри.       — Я люблю тебя, — сказал он, и голос его звучал клятвенно. Возможно, Гарри лишь чудилось, но теперь Том выглядел твёрже и плотнее — по крайней мере, ему думалось, что виной размытым границам силуэта напротив было лишь его расплывающееся зрение. — Я найду тебя. Я не остановлюсь ни перед чем — ни перед временем, ни перед предначертанием, ни перед самой смертью.       По щеке Тома стремительно, как падающая звезда, соскользнула чёрная слеза. Наплевав на возможные последствия, Гарри натянул рукав свитера на пальцы и, едва прикоснувшись, вытер с кожи чернильный след.       — Я тоже люблю тебя, — шепнул он, постаравшись улыбнуться, но каждое даже малейшее движение давалось с всё большим трудом. — Ты… ты можешь побыть со мной ещё немного?       Закрыв глаза на краткий миг, когда они соприкоснулись, Том кивнул.       — Расскажешь что-нибудь? — попросил Гарри.       Том задумался на несколько секунд, но, словно боялся затягивать с ответом, предложил:       — Я прочёл одно стихотворение недавно.       Гарри не был уверен, что это и впрямь было недавно, но не стал спорить.       — Оно напомнило мне о тебе.       — Ты его помнишь?       — Я помню всё, что записано на страницах этого дневника, — кивнул Том на его колени и тихо начал, кончиком пальца выводя узоры на покрывале вокруг ладони Гарри:

Это было когда-то, в далёкой стране, Где у берега спят корабли. Там жила и цвела та, что звалась всегда, Называлася Аннабель Ли, Я жил ею одной, и она — только мной, И, играя, мы вместе росли…

      Стихотворение кто-то и впрямь будто написал про них. На миг всё стало, как в старые времена — Гарри слушал его голос и чувствовал себя самым счастливым на свете.

…И не властны ни ангелы райских полей И ни демоны в недрах земли Разрубить эту нить меж душою моей И душой моей Аннабель Ли…

      Произнося последние строки, Том по очереди глядел ему в глаза.

Мне луна с вышины шлёт лучистые сны Про меня и про Аннабель Ли; Каждый звёздный алмаз — словно свет её глаз, Тихий взор моей Аннабель Ли; И в мерцаньи ночей я всё с ней, я всё с ней С незабвенной — с невестой — с любовью моей, — Рядом с ней распростёрт я вдали, Где у берега спят корабли.

      Когда он закончил, Гарри попросил:       — Поцелуй меня?       Том опустил взгляд.       — Мне не следует.       — Пожалуйста… ты… ты можешь это сделать, ведь так? Ты можешь?       Том вздохнул. Подогнув под себя ногу, он придвинулся ближе, не сводя взгляда с его губ.       — Привет, любовь моя, — улыбнувшись, шепнул Гарри.       Обхватив ладонями его лицо, подушечками больших пальцев Том огладил его скулы и тоже улыбнулся. Вжавшись в его ласку, Гарри впитывал в себя каждый импульс, малейшее покалывание кожи.       — Привет, кариад.       По мере того, как расстояние между ними сокращалось, сердце Гарри забилось отчаяннее. Дыхание Тома было тёплым и живым, кончики его пальцев — как всегда, ледяными, взгляд — бездонно-тёмным, но родным. Их губы соприкоснулись — и по всему его телу прошла дрожь.       Поцелуй длился не больше доли секунды, после чего Гарри окутала непроглядная тьма.

* * *

      Гарри очнулся в ночи, разбуженный мерным ходом часов. Даже не открывая глаз, он мгновенно узнал, где находится — отсутствие чужого храпа, странный травянистый привкус в воздухе и хрустящая свежесть постельного белья с головой выдавали Больничное крыло. Точь-в-точь набитое камнями, тело ныло и сопротивлялось каждому малейшему движению, шрам на лбу горел, словно чья-то невидимая рука клеймила его раскалённым железом. Не открывая глаз, Гарри прокручивал в голове сон, который ему снился, вот только… осознание, что это был вовсе не сон, вышибло воздух у него из груди.       Рывком сев, он принялся судорожно шарить по постели, находя лишь бесконечное количество простыней. Бросив беглый взгляд вправо, он вздрогнул. Склонив голову к плечу и скрестив руки на груди, на стуле возле его больничной койки спал — и, судя по позе, делал это очень неловко, — Феликс. Гарри кашлянул и смутился, когда звук заставил Феликса испуганно вздрогнуть.       — Эй, — хмурясь, словно изо всех сил пытался разогнать туман в голове, улыбнулся тот. — Ты очнулся!       — Да, я… — Гарри вздохнул, вдруг ощутив бесконечную усталость и дикую пустоту внутри. Всё снова повторилось — вырванный из рук Тома, он вновь оказался на больничной койке в 1992-м. Глаза защипало. Безысходность сдавила горло. — Я пробыл в отключке весь вечер?       — Скорее всю ночь, — осторожно поправил Феликс, основанием ладони разминая затёкшую шею. — И следующий день, и ещё одну ночь. Твои соседи по комнате нашли тебя без сознания и отправили за помощью — я как раз дежурил в коридоре, когда встретил самого юного мистера Уизли, врезавшегося в меня со всех ног.       — Вы… видели ещё кого-то? — настороженно спросил он.       — Нет, — удивился Феликс. — Но если это кто-то сделал с тобой, Гарри, скажи, и…       — Нет, я просто… устал.       Не выглядя до конца убеждённым, Феликс, тем не менее, кивнул.       — Мадам Помфри сказала, что у тебя серьёзное истощение, но благодаря её зельям тебе должно стать лучше.       Гарри подумал, что даже эхо того поцелуя, хоть он его почти и не помнил, стоило всех отданных сил.       — Мне нужно вернуться в общежитие, — откинув одеяло, свесил он с кровати ноги.       — Сейчас, посреди ночи? — качнул головой Феликс. — Исключено. Мы дождёмся утра, и мадам Помфри решит, отпускать тебя или нет. Ты всё ещё выглядишь болезненно, Гарри.       — Я не могу ждать до утра, — раздражённо отмахнулся он. Сотня возможных вариантов событий, что кто-то из его соседей обнаружил дневник или что тот попал в руки к Дамблдору, раздраконила в нём нешуточную паранойю. — Я должен кое-что забрать.       Надавив ему на плечи, Феликс твёрдо велел:       — Подожди, — запустив руку в карман мантии, он достал дневник Тома. Вспыхнув, Гарри грубо выхватил вещь из его пальцев. — Даже будучи без сознания ты цеплялся в него мёртвой хваткой, — объяснил Феликс. — Я решил, что он для тебя важен.       — Да, — устыдившись собственной резкости, тихо признался Гарри. — Простите. Спасибо.       — Ерунда.       Чтобы хоть как-то сгладить неловкие углы, которые он же сам и налепил, Гарри спросил:       — Вы что, провели здесь день и две ночи?       — Нет, конечно, — смешливо фыркнул Феликс. — Так, пару часов тут, пару часов там, — он махнул рукой на дверь лазарета и заговорщически добавил: — Больше тут, чем там. Думаю, мадам Помфри ждёт не дождётся, когда я скроюсь с её глаз.       — У вас разве других дел нет? — искренне полюбопытствовал Гарри, потому что столько, сколько Феликс, с ним возились лишь друзья и Дамблдор. — Не нужно вести уроки?       — Сейчас ночь воскресенья, — мягко напомнил Феликс. — Вчера была суббота. У меня нет уроков по выходным.       Гарри смутился.       — Я… слегка запутался в днях.       Феликс кивнул.       — Так я и подумал. Давно не видел тебя на своих занятиях.       — Простите, были нелёгкие недели.       — Ничего, иногда нужно дать себе время, — согласился Феликс. — Но ты не выглядишь одиночкой, Гарри. Не изолируй себя от людей — так ты сделаешь только хуже. Знаешь, хорошие друзья порой — лучшее лекарство, которое только можно вообразить.       Гарри не хотелось этого признавать, потому что ему не хотелось ни с кем делиться своей болью, но Феликс был прав — в конце концов, когда-то он и сам считал, что сможет свернуть горы с друзьями — и ради них.       — Вы хотите? — неловко потупив взгляд, спросил он. — Стать моим другом?       На мгновение в голове мелькнула мысль, что Феликс его вот-вот высмеет, но…       — Да, — улыбнулся тот. — А ты хочешь стать моим?       Гарри кивнул, а потом сделал это ещё раз увереннее.       — Раз уж мы теперь друзья и раз уж я спас тебя… — начал было Феликс, и впервые за очень долгое время Гарри фыркнул.       — У меня было всего лишь истощение.       — Я нёс тебя на руках, — заметил тот.       — Ладно, что с того?       — Так вот, раз уж я спас тебя, — настоял Феликс, — то меньшее, что ты можешь для меня сделать — это остаться в Больничном крыле до утра и позволить мадам Помфри осмотреть тебя.       — Ладно, — согласился Гарри, забираясь обратно под одеяло. Ему снова хотелось увидеть Тома, но Феликс, казалось, не собирался уходить, упрямо нацеленный быть хорошим другом. Отчаянно не желая оставаться в тишине, Гарри решил воспользоваться его присутствием и попросил: — Можешь рассказать что-нибудь? Какую-нибудь историю? Или что угодно.       — Конечно, — слегка опешил тот, чуть подавшись вперёд и упёршись локтями в колени. —Есть одно стихотворение. В детстве, когда я грустил, оно заставляло меня чувствовать себя чуточку лучше. Хочешь послушать?       Прижав дневник к груди, Гарри закрыл глаза, наяву грезя о том кратком миге, когда их с Томом губы соприкоснулись.       — Да.       Голос Феликса полился мягко и размеренно:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далёко, далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.

      Вздрогнув, Гарри резко распахнул глаза и уставился на Феликса в темноте палаты, но тот, не заметив, продолжал, словно рассказывал чудесную сказку:

Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озёр.

Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полёт. Я знаю, что много чудесного видит земля, Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю весёлые сказки таинственных стран Про чёрную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхал тяжёлый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад, Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.

      Когда-то давно, сидя на подоконнике в коридоре проклятий, упираясь в него коленями и локтями, в попытке разогнать его грусть это же стихотворение Гарри читал Том.