Руины в цвету

You want the acclaim, the mother of mothers (It’s not worth it, Achilles) More poignant than fame or the taste of another (Don’t listen, Achilles) But be real and just jump, you dense motherfucker (You’re worth more, Achilles) You will not be more than a rat in the gutter (So much more than a rat) You want my opinion, my opinion you’ve got (No one asked your opinion) You asked for my counsel, I gave you my thoughts (No one asked for your thoughts) Be done with this now and jump off the roof (Be done with this now and get off the roof) Can you hear me, Achilles? I’m talking to you I’m talking to you I’m talking to you I’m talking to you Achilles, come down

(Ты хочешь признания (Это не стоит того, Ахилл) Намного более пикантного, чем слава и вкус другого, (Не слушай, Ахилл) Но серьёзно, просто спрыгни, тупой ты ублюдок, (Ты стоишь большего, Ахилл) Тебе не стать больше, чем крысой в сточной канаве. (Намного больше, чем крыса) Ты хотел моего мнения — ты его получил, (Никто не спрашивал твоего мнения) Ты просил моего совета — я поделился с тобой своими мыслями. (Никто не спрашивал о твоих мыслях) Покончи с этим сейчас же и спрыгни с крыши, (Покончи с этим сейчас же и спустись с крыши) Ты слышишь меня, Ахилл? Я с тобой говорю, Я с тобой говорю, Я с тобой говорю, Я с тобой говорю, Ахилл, спустись.)

Gang of Youths — Achilles Come Down

      Слово «хоркрукс» имело древние корни. Первая его часть, «хор», происходила либо от среднеанглийского слова, обозначавшего «грех» и «зло», либо от французского hors — «внешний», «сторонний». Во второй части чётко прослеживалась связь с латинским словом crux — «крест», а также «центральная, ключевая часть»— иными словами, душа.       Даже Запретная секция хогвартской библиотеки не могла похвастаться хоть сколько-нибудь разнообразной информацией о хоркруксах — в том числе книги, полностью посвящённые описанию темнейших из магических искусств, самое большее осмеливались лишь упомянуть о существовании подобного волшебства — вплоть до Годелота, создателя многих гнусных заклинаний, который писал в своём «Волховании всех презлейшем»: «Что до хоркрукса, наипорочнейшего из всех волховских измышлений, мы о нём ни говорить не станем, ни указаний никаких не дадим». За неимением информации Том почти поставил на затее крест, когда однажды в руки к нему попали «Тайны наитемнейшего искусства».       Оул Буллок, автор трактата, называл хоркруксом волшебный артефакт, служивший хранилищем для обособленного фрагмента души. Отщеплённый фрагмент оставался невредим до тех пор, пока невредим оставался охранявший его сосуд — своего рода это можно было назвать якорем, который привязывал мага к миру живых, даже если телу наносился смертельный урон, а с учётом того, что хоркруксы были практически неразрушимы — лишь самые могущественные чары и агрессивные элементы вроде адского пламени и яда василиска могли нарушить целостность внешней оболочки и внутреннего содержимого, — считалось, что они тем самым обеспечивали своему хозяину почти что бессмертие.       Из всех, кто осмеливался упомянуть само слово «хоркрукс», Буллок единственный писал, как его сотворить. Чтобы создать хоркрукс, душу требовалось не просто разделить, но содеять над ней отвратительнейший акт насилия: умышленно и добровольно совершить убийство — сие деяние иначе называлось душегубством не только потому, что губило душу жертвы, но и потому, что являясь ужаснейшим из возможных злодеяний, приводило к метафизическому расколу собственной души убийцы. Отсюда следовало, что только сознательное, целенаправленное убийство без примеси сожаления и раскаяния — не кровопролитие в результате самообороны, не случайное умерщвление, не преступление, совершённое под чьим-то влиянием, не убийство из милосердия — могло разорвать душу и позволить перейти к следующему этапу — некому заклинанию, которое было способно заточить отколовшуюся часть в избранный предмет, но формулу заклинания на страницах своего трактата не упоминал даже Буллок.       Время было хрупкой концепцией — об этом писалось в каждой книге о путешествиях во времени, что прошла через руки Тома. Все истории о магах, что пренебрегали правилами пользования маховиком времени, заканчивались плачевно — кто-то погибал, другие сходили с ума, третьи навечно застревали на границе времён, — и Том подозревал, что у него не оставалось иного выбора, кроме как избрать тропу, которая не подведёт и когда-нибудь точно выведет его к любимому.       Стать Лордом Волдемортом.       Он знал, этот расклад был худшим кошмаром Гарри. Том помнил, как обещал, клялся, божился никогда этого не делать. Он также понимал, что Гарри пришёл бы в ужас и возненавидел сам факт того, что он задумал, но Тому суждено было умереть в ночь Хэллоуина 1981-го, и он не мог рисковать никогда больше не увидеть Гарри — как не мог он и позволить ленте времени развернуться в каком-либо ином направлении, тем самым рискуя и вовсе никогда с ним не встретиться.       Хоркрукс не был постоянным решением — он был лишь инструментом, нацеленным на то, чтобы помочь Тому пережить собственное смертельное проклятье. Ему нужно было лишь дождаться Гарри, а потом он всё исправит, потом он вернёт всё, как было. В «Тайнах наитемнейшего искусства» упоминалось, что расколотую душу можно было снова соединить воедино, испытав искреннее сожаление и раскаяние по поводу содеянных преступлений. Это не было так уж сложно. Болезненно, писал Буллок — иногда даже смертельно, предупреждал он, —но сам акт даже не нёс в себе магии, и разве Том не мог справиться с такой примитивной задачей, как покаяние?       Сам по себе факт расщепления души — сущности самого себя — противоречил основным законам волшебства, сформулированным Адальбертом Уоффлингом, но одна строчка в его «Теории магии» не шла у Тома из головы. Уоффлинг писал: «Чем глубже кто-то вмешивается в основополагающие основы мироздания — истоки жизни, сущность бытия, — тем ужаснее и суровее будут для него последствия». Последствия и страшные сказки Тома не волновали, как и необходимость совершить убийство — в конце концов, это не было чем-то, чего он ещё не сделал, и в конце концов, даже благородный Ахилл совершал гнусные вещи, благодаря им прослыв Аристос Ахайон — лучшим из греков. Что его по-настоящему заботило, так это насколько глубоко кто-то мог вмешаться в эти самые основы мироздания.       Хоркрукс не даровал безусловное бессмертие — лишь давал шанс вернуть себе жизнь после смерти, но вторая встреча с ней всё равно была неизбежна, и тогда, писал Буллок, маг, что разделил свою душу, был обречён на вечные страдания в лимбе, не способный ни двинуться дальше, ни вернуться на землю в виде привидения.Впереди простирались годы, десятилетия ожидания — кто знает, что могло поджидать его до встречи с Гарри? Драконья оспа, шальное проклятие, яд. Том не мог рисковать. Но наверняка, думалось ему, два хоркрукса этот шанс на бессмертие удваивали, три — утраивали, а четыре… Сколько раз маг мог расщепить свою душу? Сколько хоркруксов мог создать? Где пролегали границы возможного? Каково было заклинание? Несомненно, подобной информацией мог владеть кто-то вроде Дамблдора… или кто-то лукавый, пронырливый и скользкий, как слизняк.       — Сэр, правда, что профессор Вилкост уходит в отставку? — спросил Том.       Шла вторая половина декабря, последняя пятница зимнего триместра. Волшебный мир встревоженно гудел и стоял на ушах, предчувствуя скорый конец войны с Гриндевальдом, но никто — пожалуй, помимо Тома, Дамблдора и Визенгамота, — не мог и представить, какой стороной в конечном итоге упадёт монета, а потому отказы блистательных выпускников, половина из которых паковала чемоданы, а другая — уже скрылась в странах, куда ещё не нагрянула армия Гриндевальда, приходили один за другим, каждое второе утро омрачая настроение Слагхорна и вынудив того перепланировать традиционную рождественскую вечеринку в небольшой ужин в кругу избранных старших слизеринцев. Для Тома этот вечер был болезнен по другой причине — 22 декабря исполнялось ровно три месяца с того дня, как исчез Гарри.       Тем не менее, старик Слагги всё равно постарался придать вечеру праздничный настрой: его офис был аляповато украшен омелой и остролистом, на заднем фоне играл задорный джаз, стол ломился от изысканных блюд — гусь в апельсиновом маринаде, йоркширский пудинг, пастуший пирог, кровавая колбаса, изобилие фруктов и на десерт пропитанный вином трайфл с ягодами. Профессор, сам по случаю одетый в красный бархатный жилет с золотыми пуговицами, одна из которых, им не замеченная, расстегнулась аккурат на толстом животе, занимая высокое кресло, уложив ноги на бархатный пуфик, с комфортом восседал во главе стола, в одной руке держа бокал хереса, другой роясь в коробочке со своими любимыми засахаренными ананасами. Компанию ему, помимо Тома, составляли ещё пятеро слизеринцев.       — Том, Том, даже если бы знал, я был бы не вправе сказать вам, — малость укоризненно ответил Слагхорн, одновременно с хитрецой подмигнув. — Должен признаться, я был бы не прочь выяснить, откуда вы черпаете ваши сведения, юноша. Вам известно больше, чем половине преподавателей.       Остальные — Лестрейндж, Малфой, Эйвери, Блэк, Розье — натянуто засмеялись его шутке. Том вежливо улыбнулся.       — Что до вашей сверхъестественной способности узнавать то, чего вам знать не положено, равно как и до осмотрительной лести, с коей вы обращаетесь к людям, от которых многое зависит… Кстати, спасибо за ананасы, вы совершенно правы, это мои любимые…       Слизеринцы снова понятливо усмехнулись.       — С уверенностью предрекаю вам, — сунув в рот кусочек и с причмокиванием облизав пальцы, продолжал Слагхорн, — что лет через двадцать вы подниметесь до поста Министра магии. Через пятнадцать, если так и будете присылать мне ананасы. У меня в Министерстве великолепные связи.       — Не думаю, что политика — моё предназначение, сэр, — скромно улыбнулся Том. — Прежде всего, моё происхождение не из тех, какое необходимо для подобной деятельности.       Лестрейндж громко фыркнул, заставив Тома стиснуть зубы, но Слагхорн, осушивший уже четвёртый бокал хереса, к счастью, этого не заметил.       — Глупости, — коротко отозвался тот. — Яснее ясного, что вы, с вашими-то способностями, происходите из славного рода волшебников. Нет, вы далеко пойдёте, Том, я в своих учениках никогда ещё не ошибался.       Стоявшие на столе маленькие золотые часы отбили одиннадцать.       — Батюшки, неужто так поздно? — удивился Слагхорн. — Вам лучше идти, юноши, а то наживёте неприятности. Лестрейндж, я рассчитываю получить от вас завтра утром письменную работу, иначе мне придётся назначить вам отработку. То же относится и к вам, Эйвери.       Один за другим, рассыпаясь в лестных благодарностях и пожеланиях доброй ночи, слизеринцы покидали кабинет. На вопросительный взгляд Блэка, Том сделал вид, что случайно капнул клюквенным соусом себе на мантию и демонстративно схватил салфетку, задерживаясь за столом. Слагхорн тем временем, выбравшись из кресла, зашагал к серванту с явным намерением наполнить пустой бокал чем покрепче. Скрип стула о пол заставил его обернуться.       — Поспешите, Том. Вы же не хотите, чтобы вас в неположенное время застали вне постели, вы всё-таки староста… — мягко укорил он.       — Сэр, я хотел спросить вас кое о чём, — осторожно признался Том.       — Тогда спрашивайте, мой мальчик, спрашивайте.       Шагнув ближе, он вкрадчиво произнёс:       — Сэр, я хотел бы узнать, что вам известно о… о хоркруксах?       Чуть склонив к груди голову, Слагхорн оценивающе взглянул на него, рассеянно поглаживая толстыми пальцами ножку бокала.       — Работаете над проектом по Защите от Тёмных Искусств, не так ли? — уточнил он, прекрасно понимая, что к учёбе вопрос не имеет никакого отношения.       — Не совсем так, сэр, — не стал лгать Том, отметив нотки подозрения в голосе Слагхорна. — Я наткнулся на этот термин в одной из книг и не вполне его понял.       — Нет… — взгляд профессора задержался на его лице и на мгновение скользнул ниже. Подавив дрожь в теле, Том принял покаянную позу. — Что ж, вам пришлось бы приложить изрядные усилия, Том, чтобы найти в Хогвартсе книгу, содержащую подробные сведения и хоркруксах. Это материя очень тёмная, тёмная по-настоящему.       — Но вам-то, разумеется, известно о них всё, сэр? — натянуто улыбнувшись, Том сделал к нему ещё шаг. — Я имею в виду, такой волшебник, как вы… Простите, возможно, вы не вправе говорить об этом. Просто я понимаю, что если кто и способен о них рассказать, так это вы… Вот и решился спросить…       Всё в Томе поджалось, его походка стала скованной, словно вместо ног у него были две палки, от предчувствия неминуемого ужаса зуб на зуб не попадал, но по его тону всего этого было и не сказать — там была и напускная нерешительность, и осторожная лесть и непринуждённость, свойственная тому, кто говорит правду. Том стиснул челюсть и, мягко ступая, подошёл к Слагхорну ещё ближе.       — Том, я и впрямь считаю, что вам лучше немедленно отправиться в постель, — тихо заметил тот, беспокойно закрутив в пальцах ленточку на коробке засахаренных ананасов, которые Том принёс на заре вечера.       Плохо зная Слагхорна, можно было подумать, что лицо его вдруг раскраснелось от духоты и выпитого вина, но в слизневых кругах ходило много слухов. Поговаривали, старик Слагги питал особое расположение и даже слабость к молодым перспективным юношам и девушкам. Поговаривали также, что нередко не слишком перспективные юноши и девушки сами всякими способами пытались его расположение заслужить. До этого момента Том не был уверен на сто процентов — по крайней мере, при нём, в отношении его, тот никаких намёков, кроме этого мерзкого, липкого «мой мальчик», не делал, но все знали: Слагхорн собирал своих выдающихся выпускников как трофеи — их фотографии с ним в главной роли, сидящим в их кругу, приобнимающим их за плечи, пожимающим руку, были развешены по всему кабинету, стояли на каждой полке, улыбаясь скованно или не улыбаясь вообще. Том думал, правда была где-то посередине. Если у Слагхорна и были некие… позывы, тот отлично умел их контролировать — как и свои мысли. На одном из недавних уроков Зельеварения Том попытался пробраться к нему в голову, но Слагхорн слишком хорошо охранял свои грязные секреты — и не мудрено, с подобными наклонностями быть дилетантом в Окклюменции было опасно. Вынужденный действовать иначе, Том рассчитывал, что немного кокетства и игривости с его стороны вкупе с четырьмя бокалами вина развяжут старикашке язык. Он подступил ближе — настолько, что ощутил тяжёлое пьяное дыхание Слагхорна у себя на лице.       — Простите, сэр, я просто… хотел поговорить с кем-то умным, талантливым, опытным, — он махнул в сторону двери. — Иногда мне бывает трудно найти общий язык со сверстниками. Они такие поверхностные — на уме у них одни развлечения…       Слагхорн казался обескураженным их внезапной близостью, но от Тома не укрылось, как слегка расширились его зрачки — как случалось, когда взгляду доводилось упасть на что-то очень привлекательное — на его губы, на жилку на его шее, панически бьющуюся поверх ослабленного галстука. Том ненавидел себя за то, что собирался сделать. Он молился, чтобы Гарри об этом никогда не узнал, но отступать было некуда. Ему нужна была недостающая информация о хоркруксах. Если он ошибся насчёт старика, его слова не были восприняты тем никак более, чем неуместная навязчивость одинокого ученика. Если же Том был прав, порочный механизм уже пришёл в движение.       — Том, Том… — качнул головой Слагхорн, слегка изменив позу, двигаясь ужимками, словно испытывал определённый дискомфорт. Следующие слова были произнесены обыденно, словно для того лишь, чтобы прощупать почву. — Право слово, я питаю к вам особую симпатию. Когда-то я был таким же — особенным, одарённым юношей… Неудивительно, что вам неинтересна компания сверстников. Многие из них с трудом могут соответствовать вашему уровню… интересов.       — Это… приятно слышать, — мягко улыбнулся Том, в притворно-смущённом жесте смахнув со лба чёлку. Он не хотел об этом думать, он не хотел вовлекать даже память о нём в этот гадкий, грязный момент, но мысль, что точно так же волосы с его лба любил отводить Гарри, почти заставила его выблевать на пол и утку, и пудинг, и трайфл.       — Я думаю, Том, тебе всё же пора, — встревоженно потея, неубедительно повторил Слагхорн и сам шагнул в сторону, чтобы обойти его.       На раздумья оставалась лишь пара мгновений. Том мог взять предоставляемый Слагхорном шанс и, сделав вид, что и впрямь нуждался лишь в компании и разговоре, уйти, сохранив достоинство и рассудок, но тогда тот явно не расскажет, что ему известно, и Том не был уверен, что в таком случае сможет выведать информацию у кого-то другого, а потому… В конце концов, Ахилл тоже совершал гнусные вещи и благодаря им прослыл Аристос Ахайон — лучшим из греков, — неужели Том ради Гарри не пойдёт на что-то гораздо худшее? Кто он — Аристос Ахайон или трусливая крыса в сточной канаве?       Придержав профессора за локоть, Том взглянул ему в лицо. Не отводя взгляда, он опустился перед ним на колени, скользнув ладонью по выпуклости в его брюках, которая делала его движения скованными. Как он и ожидал, старик уже был возбуждён.       — Это неуместно… — с трудом сглотнув, слабым голосом снова попытался Слагхорн.       Борясь с паникой и не позволяя ни мускулу на своём лице дрогнуть, Том расстегнул его брюки и достал член — маленький, но толстый. По телу Слагхорна прошла крупная дрожь удовольствия. Вздохнув, он на мгновение блаженно прикрыл глаза. По-прежнему глядя на него снизу вверх, Том взял его отросток в пальцы и оттянул с головки крайнюю плоть.       — Всё уместно, сэр, — тихо сказал он. — Если для нас обоих это выльется во что-то приятное.       Не сумев сдержать стон, Слагхорн обхватил его затылок ладонью.       — Ты всегда получаешь, что хочешь, да, Том? — с трудом выдавил он.       — Никогда, сэр, — честно признался Том. — Но однажды я был очень близок.       Когда он взял в рот, Слагхорн не стал его останавливать — наоборот, толстые пальцы сжали его волосы, плотнее втиснув Тома лицом в пах и объёмный живот. Рвано выдыхая, старик принялся толкаться ему в рот, но Том ощущал не столько длину, сколько мерзкий привкус надушенного и напудренного немытого тела с примесью лобковых волос. Он старался отрешиться от происходящего, отделить себя от собственного тела, однако привкус желчи на корне языка не позволял ему подобной роскоши. Глаза под закрытыми веками жгло.       Внезапно Слагхорн отстранился, не позволив Тому закончить своё грязное дело и довести его до оргазма.       — Поднимись, Том, — велел он хрипло и властно.       Одновременно испытав облегчение и страх, Том подчинился, гадая, отправят ли его сейчас в кабинет директора за вопиющее нарушение субординации и всех возможных границ допустимого, но у Слагхорна на уме явно было другое. Распалённый, тот потянулся к застёжкам на мантии Тома, а затем, когда та упала к ногам, начал расстёгивать ему рубашку.       — Прекрасен, прекрасен, — бормотал себе под нос Слагхорн, торопливо, жадно рассматривая его тело дюйм за дюймом. — Ты такой красивый мальчик, Том. Ангел, совершеннейший идеал…       Потные руки легли на бляшку ремня. Нет!.. мысленно взбеленился Том, до этого момента сам не до конца осознававший, насколько далеко готов пойти. Кто ты — Аристос Ахайон или трусливая крыса в сточной канаве? сурово спросил голос внутри него, и, пока Слагхорн стягивал с него штаны вместе с бельём, Том, парализованный, позволял ему, продолжая стоять неподвижно.       По всей видимости, Слагхорна не слишком взволновал тот факт, что сам Том оставался вял — развернув его к себе спиной, старик надавил ему на лопатки, заставив нагнуться и лечь грудью на свой письменный стол. Сам он тем временем опустился на колени и, с явным удовольствием впившись ладонями ему в ягодицы, развёл их в стороны. Почувствовав горячее дыхание у себя на яйцах, Том в ужасе выпучил глаза, но не успел он запротестовать, как язык Слагхорна прошёлся вдоль его ануса, слюной смачивая тугое кольцо мышц и слегка толкаясь внутрь.       — Расслабься, мой мальчик, — оторвавшись на мгновение, проворковал тот, слегка запыхавшись. Его ладонь ободряюще скользнула вдоль бедра Тома. — Тебе будет приятно, вот увидишь.       Тому не было приятно — все его худшие кошмары обрушились на него в один миг, заставив задрожать. Слагхорн одобрительно промычал, очевидно посчитав это реакцией его тела на доставляемые ласки. Минуту он слюнявил задницу Тома, после чего поднялся и, взяв в руку член, пристроился сзади. Долгое время старик тщетно тыкался, останавливаемый собственной длиной и объёмным животом, но когда он вошёл, Том дёрнулся и тихо взвыл от боли и позора.       — Ах! — выдохнул Слагхорн, до боли вцепившись пальцами ему в бока и насаживая на себя, сбивчиво шепча: — Этого ты хотел, мой мальчик?       Смаргивая выступившие слёзы и кусая руку, Том сдавленно выдохнул:       — Да.       — О, мой дорогой мальчик… мой дорогой мальчик, ну же… — бессвязно залепетал Слагхорн, с оттягом шлёпнув его по ягодице, из-за чего Том дёрнулся и короткий отросток выскользнул из его задницы. Слагхорну потребовалась ещё минута, чтобы вставить его снова. — Ох-х, ах-х, иди сюда… иди сюда, Том, вот так… Я не слышу твоих стонов. Давай, мальчик, давай. Тебе нравится?       — Да, — снова тихо выдавил Том.       — Чёрт подери! — рыкнул Слагхорн с явным наслаждением. — О, ну же, ну же! — Каждое «ну же» сопровождалось звонким шлепком. — Я хочу слышать твои стоны. Давай, скажи мне, что тебе нравится, постони, постони, ну же… Агх!..       Собственные грязные разговоры довели старика до оргазма. В четыре толчка вогнав своё семя в Тома, он, тяжело дыша и капая потом ему на спину, снова натянул Тома на себя, втираясь пахом в его ягодицы.       — Сожми его, — одной рукой поглаживая его по спине, велел Слагхорн и вдруг от души расхохотался. — Ты явно сведущ в секретах ремесла, мой мальчик, ха? Ох, Мерлиновы подштанники… Я не падаю быстро, так что ты можешь ещё немного поскакать…       Весь акт длился не больше пяти минут, но они показались Тому бесконечностью. Когда Слагхорн всё же отстранился, он рывком натянул на себя брюки с бельём, изо всех сил игнорируя липкую влагу между ягодицами и внутри. Профессор тем временем, не заботясь больше о таких мелочах, как нагота и приличия, тяжело опустился в кресло, потянувшись к бокалу и бутылке хереса.       — Сэр, — тихо напомнил Том, бросая оставшиеся крупицы самообладания на то, чтобы голос звучал нейтрально. — Хоркруксы?       — Ах, — вздохнул тот, всё ещё с трудом переводя дыхание, и потянулся к коробочке с засахаренными ананасами. — Ну что ж, разумеется, если я предоставлю вам сведения общего характера — просто ради истолкования этого термина, — вреда никому не будет. Словом «хоркрукс» обозначается материальный объект, в который человек прячет часть своей души.       Его взгляд вальяжно скользнул по до сих пор голой груди Тома, заставив того поспешно схватиться за пуговицы. Всё это он уже знал, а выдержки у него оставалось всё меньше и меньше, чтобы тратить её попусту.       — Я не совсем понимаю, как это можно сделать, сэр, — сказал он, понукая Слагхорна продолжать.       — Ну, видите ли, вы раскалываете свою душу и прячете часть её в объект, находящийся вне вашего тела. После этого, если на тело кто-либо нападёт или даже уничтожит его, вы всё равно умереть не можете, поскольку часть вашей души остаётся привязанной к земле, неповреждённой. Правда, существовать в подобной форме… — Слагхорн поморщился. — Немногие согласились бы на это, Том, очень немногие. Смерть показалась бы куда предпочтительней.       — Но как же раскалывается душа? — прищурился Том, специально неуклюже теребя последние пуговицы, куда тут же устремился взгляд старика.       — Что ж, — скованно завозился тот в своём кресле, натолкнув Тома на мысль, что пора скорее уносить ноги, пока тот не набрался энергии для повторения. — Вы должны понимать, что душа мыслится как нечто неповреждённое, целостное. Расколоть её — значит совершить противное природе насилие.       Он всё это уже знал, он всё это уже знал…       — Но как его совершить?       — Посредством злого деяния, высшего деяния зла. Убийства. Убийство разрывает душу. Волшебник, задумавший создать хоркрукс, использует это увечье к собственной выгоде: он заключает оторванную часть души…       — Заключает? — нетерпеливо перебил Том. — Как?       — Для этого существует заклинание. — Словно догадавшись, каким будет его следующий вопрос, Слагхорн вскинул руки. — Только не спрашивайте меня о нём, я его не знаю! Разве я похож на человека, который опробовал его? На убийцу?       Он был кем-то гораздо хуже.       — Нет, сэр, разумеется, нет, — откликнулся Том, ощущая песок во рту и лихорадочно думая всё было зря? Всё было зря?! — Простите, я не хотел вас обидеть…       — Что вы, что вы, Том, какие обиды, — махнул рукой Слагхорн. — Интерес к подобным вещам естественен… Для волшебников определённого калибра эта сторона магии всегда была притягательной.       Чем больше он поддавался соблазну, чем больше он говорил, тем в большую ловушку загонял сам себя. Слагхорн и сам это понимал, а потому пытался найти себе оправдание. И, конечно же, это понимал Том.       — Да, сэр, — он подобрался, осторожно выбирая слова. — Я, правда, одного не понимаю… Мне просто любопытно, много ли проку от одного-единственного хоркрукса? Не лучше ли, чтобы обрести больше силы, разделить душу на несколько частей? Ну, например, разве семь — не самое могучее магическое число и разве семь…       — Клянусь бородой Мерлина, Том! — прервав его, воскликнул Слагхорн. — Семь! Неужели мысль об убийстве даже одного человека и без того недостаточно дурна? Да и в любом случае… разделить душу надвое — уже плохо, но разорвать её на семь кусков!..       Было видно, что старик не на шутку встревожился, явно жалея, что решил ввязаться в этот разговор. Однако… ужаснуло его лишь количество убийств, а не число потенциальных хоркруксов. Нигде в его ответе не прозвучало категоричного «нет».       — Разумеется, — продолжил он, спеша развеять собственные подозрения, — наша беседа носит лишь гипотетический характер, не правда ли? Чисто научное…       — Да, сэр, конечно, — поспешно заверил его Том, поднимая с пола мантию.       — И всё-таки, Том, сохраните сказанное… и сделанное… мной в тайне, — неловко завозившись в кресле, предостерёг Слагхорн. — То, что мы… поболтали немного о хоркруксах, вряд ли кому понравится. Понимаете, в Хогвартсе эта тема под запретом… Особенно лютует на сей счёт Дамблдор. И Том, вы должны понимать, то, что случилось до, является ещё большей тайной…       — Я никому ни слова не скажу, сэр, — пообещал он.       — Спасибо, Том, — кивнул Слагхорн, промокая лоб платком.       — Нет, — улыбнулся Том, обнажив зубы. — Спасибо вам, профессор.       Большинство животных обнажали зубы в качестве угрозы, или проявления агрессии, или демонстрации власти — как напоминание, что эти сжатые челюсти могут с лёгкостью вскрыть глотку, и сделают это, когда наступит час. Том хотел, чтобы Слагхорн думал об этом в следующий раз, когда он ему улыбнётся. Своей улыбкой он говорил никогда больше не смей меня трогать.       — Вы знаете, Том, что ещё я нахожу в вас крайне особенного? — спросил Слагхорн. — Вы всегда добиваетесь своего, но при этом никогда не говорите слово «пожалуйста».       — Я ненавижу слово «пожалуйста», — дрожащими пальцами застегнув мантию, сказал он.       — Почему?       — Кое-кто слишком часто его говорил.       — Кто же?       — Я.       На этом, не сказав больше ни слова, Том развернулся и покинул кабинет Слагхорна.       Он спешил со всех ног, но паническая атака нагнала его ещё в коридоре. Задыхаясь, на ходу сдирая с себя одежду, Том ввалился в ванную старост, молясь, чтобы в этот поздний час она была свободна. Тело била крупная дрожь, которую не получалось унять. Сердце жгло, по лбу градом катился пот.       Выкрутив все краны над большой ванной, он разделся догола, но упал, не в силах перешагнуть бортик, явственно ощущая на себе липкий взгляд Слагхорна, его грязные прикосновения и следы, что тот оставил на его теле. Обняв себя за плечи, Том согнулся пополам; из его горла вместе с рвотой вырвался клокочущий пузырящийся вой. Когда в желудке не осталось даже желчи, дрожащими пальцами он вытащил из груды формы ремень и привычным движением занёс его над собой. Русалка на витраже, взвизгнув, спряталась за булыжник.       Первый же удар заставил его взвыть сквозь закушенные губы. По щекам полились горячие слёзы.       — Прости, — шёпотом простонал он, не зная до конца, перед кем извиняется — перед Гарри или перед маленьким собой. — Прости. Прости.       Удар за ударом ремень обнимал его за рёбра, металл впивался в позвонки, вскрывая старые шрамы, но боли казалось недостаточно, и каждый раз, как Том опускал руку, делал он это всё с большей жестокостью.       Порой Тому казалось, что он не один.Когда он закрывал глаза, кто-то тихо плакал над ним. Когда он закрывал глаза, чьё-то лёгкое, как летний ветер, дыхание касалось его лица, его сочащейся кровью спины, и словно чьи-то пальцы разжали его собственные, ремень выпал из его кулака. Словно чьи-то мягкие руки бережно его подталкивали, он забрался в ванную с разноцветными пузырьками, не зашипев, когда вода и мыло коснулись ран, но снова закрыв глаза и позволив кому-то невидимому смыть с себя кровь и грязь — хотя бы внешнюю.       В «Илиаде» после своей смерти Патрокл явился Ахиллу во сне — только он смог убедить того вернуться на поле боя и одолеть троянцев. При всём страхе, что Гарри увидит его таким, Том не мог представить иного места, в котором хотел бы оказаться в подобном состоянии, нежели его руки — даже если те принадлежали не больше, чем плоду его воображения. Ты сильнее этого, почти слышал он шёпот Гарри, я люблю тебя, ты всё выдержишь, Том, ты — Аристос Ахайон, ты мне обещал, я чу…       — …чую кровь…       Настоящий голос — жуткий, хладнокровный… манящий — вдруг вырвал его из миража. Распахнув глаза, Том со всплеском обернулся, чтобы проверить, но никого рядом не оказалось. Решив, что ему померещилось, он набрал в грудь воздуха, собираясь погрузиться под воду с головой, как вдруг снова услышал:       — Я чую древнюю кровь… старую кровь…       Голос будто бы двигался, каждый раз раздаваясь из разных точек, но одновременно и отовсюду сразу. Взгляд Тома напряжённо скользнул по трубам.       — …НАСЛЕДНИКА!