Руины в цвету

Oh, what a valiant roar What a bland goodbye The coward claimed he was a lion I’m combing through the braids of lies “I’ll never leave,” “Never mind” Our field of dreams engulfed in fire Your arsons match your somber eyes And I’ll still see it until I die You’re the loss of my life

(О, какой доблестный рык! Какое безвкусное прощание! Трус утверждал, что он лев, Я расчёсываю косы лжи: «Я никогда не уйду», «Не бери в голову». Поле наших грёз охвачено огнём, Твой поджог — отражение твоих мрачных глаз, И я буду помнить, пока не умру, Ты — потеря всей моей жизни.)

Taylor Swift — loml

      — А, Гарри, проходи, — улыбнулся и приглашающе махнул рукой профессор Дамблдор, заметив его на пороге своего кабинета, неохотно переминающегося с ноги на ногу. — Я как раз готовился к нашей встрече.       Подпрыгивая на одной ноге, носком другой директор закрыл шкафчик у самой двери. В руках у него был неглубокий каменный сосуд, по краю опоясанный рунами и резными символами. От содержимого исходило яркое серебристое сияние — оно мягко подсвечивало лицо Дамблдора, и Гарри вдруг поразило, каким старым выглядел профессор, сколько отпечатков на его лице оставили годы— те самые годы, которые у него самого украли. Вместе с ношей Дамблдор прошёл к своему рабочему месту и поставил её на стол.       — Что это? — шагнув ближе, спросил Гарри, с подозрением заглянув внутрь сосуда. Вещество внутри — он не мог понять, жидкость это была или газ, — непрерывно двигалось, то вихрясь, то идя рябью, как поверхность озера в пасмурный день; в один миг оно выглядело, как жидкий свет, в другое — как твёрдый ветер.       — Это? Омут памяти, — ответил Дамблдор. — Иногда кажется, что голова у меня переполнена мыслями и воспоминаниями. Уверен, тебе знакомо это чувство.       В очередной раз профессор заставил его проверить хлипкие барьеры вокруг собственного разума — то, что когда-то могло быть каменной стеной, теперь было изрешеченной сеткой, через которую мог пробраться кто угодно.       — В такие минуты, — продолжал Дамблдор, — я прибегаю к Омуту памяти — сливаю туда лишние мысли, а потом обдумываю их на досуге, в свободную минуту. Видишь ли, Гарри, когда воспоминания материализованы, легче уловить причины и следствия и сложить полную картину происходящего.       — То есть, вся эта… смесь — ваши мысли? — нахмурился Гарри.       — Именно, — улыбнулся тот. — Позволь мне показать.       Волшебной палочкой коснувшись своего виска, Дамблдор медленно потянул её в сторону. Гарри показалось, будто одна из его серебристых прядей прилипла к кончику, но тут же догадался, что это были не волосы, а точно такая же молочно-белая нить, с десяток которых уже наполняли Омут памяти. Стряхнув в чашу эту новую мысль, Дамблдор махнул Гарри, приглашая склониться ближе — на поверхности, заметил он, послушавшись, плавало его собственное осунувшееся, но удивлённое лицо.       — Что мы, весь вечер будем смотреть ваши мысли? — проворчал Гарри, слегка задетый тем, как легко Дамблдору удалось его заинтриговать.       — Не мои, — поправил директор. — И не мысли, а воспоминания.       — Зачем мне смотреть чьи-то воспоминания?       — Несколько недель назад ты спросил меня, — серьёзно взглянув на него поверх очков, сказал Дамблдор, — как Том стал Лордом Волдемортом.       Гарри вздрогнул.       — Что бы я ни сказал тогда, — продолжал профессор, — ты бы воспринял с недоверием и враждебностью. И хотя я не уверен, что сейчас не столкнусь с тем же, теперь мне есть, что тебе показать — а уж какие выводы ты сделаешь из увиденного… — Дамблдор пожал плечами, будто даже ему не представлялось возможным предугадать реакцию Гарри. Это заставило того поёжиться. — Впрочем, я не могу тебя заставить, Гарри, и если ты не хочешь…       — Нет! — поспешно перебил он, вцепившись пальцами в край стола. С Томом из дневника они никогда не обсуждали того, что было после Хогвартса — это было своего рода негласное табу, но вовсе не значило, что Гарри не мучился бесконечными «как» и «почему». — Я хочу, я… я готов.       — Очень хорошо, — кивнул Дамблдор и, выдвинув один из ящиков своего стола, достал хрустальный флакон, внутри которого кружилась одна-единственная серебристо-белая нить.       — Чьё это воспоминание? — спросил Гарри, тщетно всматриваясь в завитки.       Вытащив пробку, профессор выпустил нить в Омут памяти.       — Человека по имени Боб Огден.       — И кто такой Боб Огден?       — Он был сотрудником Отдела обеспечения магического правопорядка в сентябре 1925 года.       — Какое отношение он имеет к Волдеморту? — нахмурился Гарри. — Том тогда ещё даже не родился.       — О, никакого, — согласился Дамблдор, глядя на него с интересом, до искры которого Гарри докопался лишь секунду спустя, осознав, что рассуждал о Томе и Волдеморте как о двух разных людях. — Однако ты хочешь знать, как Том стал Лордом Волдемортом, и для этого важно обратиться к самым истокам.       Обогнув свой стол, профессор склонился над Омутом памяти, жестом поманив Гарри сделать то же самое.       — Несомненно, ты помогал Тому разузнать правду о его семье, — со знанием дела отметил он, кончиком палочки коснувшись нужного воспоминания. — Узнаем, насколько вы оказались правы. Приступим?       Склонившись над чашей, Дамблдор без заминки окунул лицо в серебристую дымку. С сомнением Гарри подвинулся ближе, вдруг с удивлением отмечая, что та стала прозрачной, как стекло. Внутри, словно разноцветный витраж, пестрело голубым безоблачное летнее небо, а вдоль просёлочной дороги тянулись высокие живые изгороди. Он склонил голову, чтобы лучше рассмотреть пейзаж, но, едва кончик его носа коснулся содержимого чаши, кабинет директора вдруг накренился, пол резко поплыл из-под ног, и Гарри обнаружил себя падающим сквозь струящуюся тьму и холод головой вперёд в Омут памяти. Уже в следующий миг он стоял посреди просёлочной дороги, которую видел в воспоминаниях Боба Огдена, щурясь против слепящего солнца. Заложив руки за спину, Дамблдор невозмутимо его дожидался.       — Тебе знакомо это место, Гарри? — спросил он, когда Гарри наконец-то проморгался.       Сельская местность походила на любую картинку, какие печатались на почтовых открытках. Единственное, что выбивалось из гармоничного пейзажа — это чудаковато одетый невысокий мужчина (его сюртук и гетры, надетые поверх полосатого трико, заставили Гарри хмыкнуть), изучавший надписи на деревянном указателе, что торчал из колючих кустов ежевики слева от дороги. Подняв голову, Гарри обомлел. Одна из стрелок указателя направляла в Грейт-Хэнглтон, что располагался пятью милями севернее, другая — в Литтл-Хэнглтон, разместившийся в конце изогнутой тропинки.       — Да, — мрачно ответил он.       Боб Огден — очевидно, это был именно он, — уже бодрым шагал в направлении последнего. Как и другие воспоминания, в которых Гарри уже начал порядком разбираться, он не заметил постороннего присутствия.       — Не будем отставать, — кивнул ему вслед Дамблдор.       Какое-то время они шли вдоль дороги, сопровождаемые лишь бесконечными живыми изгородями и безмятежным небом над головой, но вскоре тропинка свернула влево и круто пошла под уклон, открывая вид на раскинувшуюся в долине смутно знакомую Гарри деревню. Несомненно, это был Литтл-Хэнглтон — он узнавал церковь, в которой Том впервые встретился со своим отцом, а на соседнем холме — особняк Риддлов, откуда те их бесцеремонно прогнали, — однако Огден спешил вовсе не туда.       Свернув вслед за ним направо, они продирались сквозь заросли жимолости смутно знакомой Гарри тропинкой. Он знал, что за кустарниками их поджидала лачуга Гонтов — всё та же кривобокая конструкция, поросшая мхом и тонувшая в зарослях крапивы, всё те же глубокие холодные тени, которые отбрасывала на неё роща, всё та же мёртвая змея, прибитая к двери. Едва Огден, опасливо косясь на её разинутую пасть, собрался постучать, перед ним, спрыгнув с ближайшего дерева, вдруг приземлился человек в лохмотьях. Вскрикнув, Огден попятился назад, чуть было не потеряв равновесие.       — Вас сюда никто не звал, — сказал незнакомец. Он был почти на двадцать лет младше того, с кем когда-то встречался Гарри, но грязные волосы, несколько отсутствующих зубов и злые косые глаза не позволяли принять его ни за кого другого, кроме Морфина Гонта.       — Э-э… доброе утро. Я из Министерства Магии… — замямлил Огден, но Морфин его оборвал, повторив настойчивее:       — Вас сюда никто не звал.       — Э-э… прошу прощения… я вас не понимаю…       Гарри цокнул, решив, что Огден, должно быть, совсем тупой: мало того, что Морфин выражался предельно ясно, угрожающе подёргивающаяся волшебная палочка в одной его руке и окровавленный нож в другой служили непрозрачным намёком. По всей видимости, он сказал это вслух — голова Дамблдора резко повернулась, глаза за стёклами очков напряжённо всмотрелись в его лицо.       — Гарри, ты понимаешь, что он говорит?       — Разумеется, — раздражённо отмахнулся он. — Этот Огден совсем…       — Я тоже его не понимаю, — встрял Дамблдор, не позволяя ему сквернословить.       Гарри нахмурился, но вдруг его взгляд вновь упал на приколоченную к двери змею.       — Он говорит на парселтанге, не так ли? — догадался он, вспоминая, что, когда они с Томом встречались с Морфином, тот говорил только на змеином языке.       — Да, — кивнул Дамблдор. — Как и ты, полагаю.       Гарри закатил глаза, уже предчувствуя долгий разговор — Морфин тем временем двинулся на Огдена с ножом, и тот забормотал:       — Эй, послушайте…       Впрочем, договорить он не успел; раздался оглушительный хлопок — и Огден повалился на землю, со стоном схватившись за собственный нос, откуда брызнула мерзкая жёлтая жижа.       — Морфин! — взвыл голос, не принадлежавший никому из них.       Из хижины, спеша, вдруг показался пожилой человек. Захлопнув за собой дверь с такой силой, что злосчастная змея закачалась из стороны в сторону, он уставился на картину перед собой, в то время как Гарри во все глаза разглядывал его. Он был ниже Морфина и сложен до странного непропорционально: широкие плечи и длинные руки в сочетании с блестящими маленькими глазами, жёсткими короткими волосами и морщинистым лицом делали его похожим на мощную обезьяну.       — Из Министерства, значит? — проворчал он, сверху вниз взглянув на распростёршегося на земле Огдена, пока Морфин давился от хохота.       — Совершенно верно! — сердито ответил Огден, утирая лицо. — А вы, как я понимаю, мистер Гонт?       — Точно, — согласился тот, кто, догадался Гарри, не мог быть никем иным, кроме как Марволо, дедом Тома. — Получили по роже, а?       — Он меня проклял! — возмутился Огден, тыча в Морфина.       — Надо было предупреждать, что явитесь, — агрессивно откликнулся Марволо. — Это частная территория. Сами вламываетесь без приглашения, а потом удивляетесь, что мой сын пробует защититься.       — От чего защищаться-то? — буркнул Огден, с трудом поднимаясь с земли.       — От посторонних. Любопытствующих. Магглов и всякой разной дряни. — Пока Огден исправлял недоразумение со своим носом, Марволо велел Морфину: — Ступай в дом. Не спорь.       На этот раз Гарри узнал шипящие ноты парселтанга почти сразу.       — Я здесь как раз, чтобы поговорить с вашим сыном, мистер Гонт, — сказал Огден, отвлёкшись от чистки своего сюртука, едва услышал хлопок двери. — Это ведь был Морфин, верно?       — Ну да, Морфин, — равнодушно откликнулся Марволо и вдруг с вызовом спросил: — Вы чистокровный волшебник?       — При чём здесь это? — в тон ему ответил Огден.       Презрительно сощурившись, Гонт уставился ему в лицо и пробормотал с явным намерением оскорбить:       — Если подумать, я видал такие же носы у нас в деревне.       — Не сомневаюсь в этом, если ваш сын и там даёт волю рукам, — сухо отозвался Огден. — Может быть, продолжим нашу беседу в доме?       — В доме?       — Да, мистер Гонт. Я уже сказал вам: я приехал поговорить с Морфином. Мы отправляли вам сову…       — Нам тут совы ни к чему, — ощетинился Марволо. — Я не читаю письма.       — В таком случае не жалуйтесь, что гости являются к вам без предупреждения, — дерзко ответил Огден. — Меня послали к вам по поводу серьёзного нарушения магического правопорядка, которое было совершено здесь сегодня, рано утром…       — Ладно, ладно! — заорал Гонт. — Входите в дом, провались он совсем, входите и подавитесь!       Дом оказался таким же, каким Гарри его смутно помнил — три крошечные комнаты, в две из которых можно было пройти через главную, служившую сразу и кухней, и гостиной, — однако гораздо чище. Морфин сидел в засаленном кресле у очага, где дымились дрова, вертел в толстых пальцах живую гадюку и, обращаясь к ней, тихонько напевал на змеином языке:

Змейка, змейка, поиграем, Пошипим-ка вместе. Не то Морфин осерчает, На двери подвесит.

      В углу у открытого окна что-то зашуршало, и Гарри вдруг заметил в комнате ещё одного человека — девушку в рваном сером платье точно такого же цвета, что и грязная каменная стена у неё за спиной, с которой та практически сливалась. Она стояла рядом с закопчённой до черноты печкой, на которой что-то кипело в горшке, и передвигала какие-то жалкие сковородки на полке. Девушка выглядела чуточку опрятнее, чем двое мужчин, но у неё были те же тусклые безжизненные волосы, то же некрасивое бледное лицо с грубыми чертами, те же косящие в разные стороны глаза, что выдавали в ней их родственницу. Гарри вдруг с сочувствием понял, что никогда в жизни не видел у человека такого обречённого взгляда.       Мою сестрицу — твою мамашу, стало быть, всплыли в его памяти адресованные Тому слова Морфина, Меропой звали.       — Моя дочь, Меропа, — словно прочитав его мысли, неохотно буркнул Марволо в ответ на вопросительный взгляд Огдена, и сердце Гарри жалостливо сжалось.       — Доброе утро, — сказал Огден.       Та не ответила — испуганно взглянув на отца, повернулась ко всем спиной и снова принялась переставлять посуду на полке.       — Ну, мистер Гонт, — начал Огден, — не будем ходить вокруг да около. У нас есть причины предполагать, что ваш сын Морфин этой ночью совершил волшебство в присутствии маггла.       Что-то оглушительно грохнуло — оглянувшись, Гарри увидел разбитый горшок возле ног Меропы.       — А ну подбери! — завопил на неё отец, вдруг остро напомнив Гарри дядю Вернона. — Правильно, хватай прямо лапами с пола, как последнее маггловское отродье! Зачем тебе волшебная палочка, бестолочь неповоротливая?       — Мистер Гонт, прошу вас! — воскликнул поражённый Огден.       Даже зная, что ничего не может сделать, Гарри кинулся ей на помощь, но Меропа уже поднявшая горшок, пошла красными пятнами и снова выронила его. Трясущейся рукой вытащив из кармана волшебную палочку, она направила её на осколки и чуть слышно скороговоркой пролепетала заклинание, от которого горшок полетел через всю комнату, ударился в противоположную стену и раскололся надвое.       Морфин залился безумным смехом, а Гонт-старший заорал ещё пуще:       — Почини его, дылда безмозглая, почини сейчас же!       Меропа, спотыкаясь, кинулась через всю комнату к осколкам, но Огден опередил её. Он взмахнул волшебной палочкой и твёрдым голосом произнёс:       — Репаро!       Горшок мгновенно стал целым. У Марволо был такой вид, словно он вот-вот кинется на Огдена, но вместо этого он принялся издеваться над дочерью:       — Твоё счастье, что подвернулся добрый мистер из Министерства! Может, я и совсем тебя сбуду с рук, может, он не побрезгует жёнушкой из сквибов поганых…       Ни на кого не глядя, не поблагодарив Огдена, Меропа подобрала горшок и дрожащими руками снова поставила на полку. Потом замерла, прижавшись спиной к стене между замызганным окном и печкой, как будто больше всего на свете ей сейчас хотелось пройти сквозь камень и исчезнуть.       — Мистер Гонт, — снова начал Огден, — как я уже сказал, цель моего визита…       Пока они обсуждали нарушенный Морфином Статут о секретности, Гарри искоса поглядывал на Меропу, пытаясь найти в ней хоть что-то от Тома, но тщетно. Впрочем, разговор длился недолго — очередной крик Гонта-старшего, заставил его обернуться, чтобы узнать, в чём дело.       — А мы, по-вашему, так, помои? — вскричал тот, наступая на Огдена и тыча ему в грудь пальцем с грязным жёлтым ногтем. — Мелкие шавки, чтобы бегать на задних лапках перед Министерством? Да знаешь ли ты, с кем разговариваешь, грязнокровка сопливая?       — Я полагал, что говорю с мистером Гонтом, — ответил Огден осторожно, но твёрдо.       — Это точно!       На мгновение Гарри почудилось, что Марволо показывает неприличный жест, но потом он заметил, что старик суёт Огдену под нос золотое кольцо с чёрным камнем, которое носил на среднем пальце.       — Видели это? Видели? — брызжа слюной, завопил он. — Знаете, что это такое? Знаете откуда? Несколько столетий хранилось в нашей семье, вот из какой древности мы ведём свой род, и всё это время храним чистоту крови! На камне вырезан герб Певереллов! Знаете, сколько мне предлагали за эту вещицу?       Единственное, что осталось у меня от отца, точно так же тыча кольцом в нос Тому, когда-то кричал Морфин. Видишь этот знак? Это печать Певереллов — древнейшего магического рода! О да, наша родословная идёт от стольких благородных кровей…       — Понятия не имею, — ответил Огден, поморщившись, когда кольцо промелькнуло у него перед самыми глазами. — Всё это к делу не относится, мистер Гонт. Ваш сын нарушил…       Взвыв от ярости, Марволо бросился к дочери и схватил её за горло. Гарри подумал было, что он хочет её задушить, но старик потащил Меропу к Огдену, держа за золотую цепочку, висевшую у неё на шее.       — Видели вот это? — заревел он, размахивая тяжёлым золотым медальоном, пока Меропа задыхалась, ловя ртом воздух.       — Вижу, вижу! — поспешно ответил Огден.       — Эта вещь принадлежала Слизерину! Салазару Слизерину! Мы — его единственные потомки из ныне живущих, что вы на это скажете, а?       — Мистер Гонт, ваша дочь! — воскликнул Огден в тревоге, но тот уже выпустил Меропу; она вернулась в свой угол, шатаясь, потирая шею и еле переводя дух.       Обокрала нас, подумай только, прежде чем сбежать! Где медальон, а? Где медальон Слизерина?       — Вот! — с торжеством сказал Гонт-старший. — Не смейте разговаривать с нами, будто мы грязь у вас на башмаках! Незнамо сколько поколений чистокровных волшебников — вы-то, небось, такого о себе сказать не можете!       И он плюнул под ноги Огдену. Морфин опять захохотал. Меропа молчала, съёжившись у окна, опустив голову, так что свисающие волосы закрывали лицо. Огден вновь предпринял попытку донести до них всю серьёзность проступка Морфина, но Марволо не желал слышать ни про слушание, которое ожидало сына, ни про увечья, нанесённые жертве, то и дело обвиняя Огдена в излишней любви к магглам.       — Боже, просто смотреть больно на эту лачугу! — вдруг прервал его звонкий женский голос, впорхнувший в открытое окно. Вслед за ним донеслось звяканье сбруи и конский топот. Все застыли, прислушиваясь. — Неужели твой отец не может распорядиться, чтобы её снесли, Том?       Морфин зашипел и с кровожадным выражением повернулся на звук. Меропа подняла голову, лицо у неё совершенно побелело.       — Она нам не принадлежит, — ответил голос молодого человека. — На той стороне долины всё наше, но этот дом принадлежит старому бездельнику по имени Гонт и его детям. Сын абсолютно ненормальный, послушала бы ты, что о нём рассказывают в деревне…       Девушка рассмеялась. Звяканье и топот становились всё громче, всё ближе. Морфин приподнялся, словно хотел выбраться из кресла.       — Сиди на месте, — предостерёг его отец на парселтанге.       Морфин подчинился, однако у Гарри не было такой нужды. Прошагав к окну, он высунул голову наружу, почти вздрогнув он увиденного. На мгновение ему показалось, что верхом на сером коне мимо лачуги неторопливо проезжает Том — до того сильным было сходство. И до этого Том походил на отца, как отражение в зеркале, но теперь, когда годы и тяжёлая судьба не наложили отпечаток на лицо Тома-старшего, они и вовсе выглядели, как две капли воды: те же тёмные глаза и волна волос, тот же прямой нос и высокие скулы, та же осанка и выраженная линия рта.       — Том, — снова позвала его спутница, золотоволосая красивая девушка. — Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, там кто-то прибил к двери змею?       — Господи, так и есть! — воскликнул Том Риддл-старший. — Это, должно быть, сын, я тебе говорил, что он не в себе. Не смотри туда, Сесилия, дорогая.       Та ведьма меня приворожила! Я не хотел этого! Я звал ночами свою Сесилию, я был в плену у чудовища, говорил я ей, Сесилия, милая, приди и спаси меня, но никто не приходил! Мою Сесилию объявили умалишённой!.. зазвучали его ещё не сбывшиеся рыдания у Гарри в голове. Звон сбруи и топот лошадей снова начали стихать.       — «Дорогая», — прошептал Морфин на парселтанге, глядя на сестру. — Слышишь, он назвал её «дорогая». Всё равно он не будет твоим.       Меропа побелела как полотно — Гарри казалось, что она вот-вот упадёт в обморок.       — Что такое? — сурово спросил Марволо, тоже на змеином языке, переводя взгляд с сына на дочь и обратно. — Что ты сказал, Морфин?       — Она заглядывается на этого маггла, — прошипел тот, злобно уставившись на испуганно жмущуюся к стене сестру. — Вечно торчит в саду, когда он проезжает мимо, пялится на него через ограду, так, что ли? А нынче ночью…       Меропа умоляюще замотала головой, но Морфин безжалостно продолжал:       — Высунулась в окошко, всё поджидала, когда он поедет домой, так, что ли?       — Высунулась в окошко посмотреть на маггла? — тихо переспросил Гонт-старший.       Все трое как будто позабыли про Огдена, с досадой переводившего непонимающий взгляд с одного на другого.       — Это правда? — страшным голосом спросил Марволо, делая шаг к насмерть перепуганной девушке. — Моя дочь, чистокровная волшебница из потомков Салазара Слизерина по прямой линии, мечтает о мерзком грязном маггле?       Меропа отчаянно затрясла головой, вжимаясь в стену. Говорить она, похоже, не могла.       — Ну да я его достал, отец! — хрипло засмеялся Морфин. — Подловил, когда он проезжал мимо. Не такой-то он был красавчик, как покрылся сыпью с ног до головы, а, Меропа?       — Ах ты, гнусная бездарь, сквиб несчастная, вонючая осквернительница крови! — заревел Гонт-старший, окончательно потеряв контроль над собой, и схватил дочь за горло.       Гарри и Огден одновременно закричали:       — Нет!       Огден поднял волшебную палочку и выкрикнул:       — Релашио!       Марволо отбросило назад, он налетел на стул и шлёпнулся навзничь. Разъярённый Морфин с рёвом выскочил из кресла и кинулся на Огдена, размахивая своим окровавленным ножом и беспорядочно выстреливая заклятиями из волшебной палочки. Меропа истошно закричала. Огден бросился наутёк.       — Достаточно, Гарри, — сказал Дамблдор и, взяв его за локоть, потянул.       В следующий миг они взмыли в темноту и вновь очутились в кабинете директора. Крики Меропы всё ещё звучали у Гарри в ушах. Дамблдор осторожно подвёл его к креслу.       — Полагаю, ты был знаком с Морфином Гонтом ещё до этого воспоминания, — опустившись в кресло напротив, тихо сказал он. — И, думаю, ты догадываешься, кем являются остальные.       Гарри упрямо молчал, не желая предавать Тома, обсуждая с Дамблдором то, что было причиной его глубокой неуверенности в себе. Впрочем, профессор, казалось, был не против порассуждать вслух.       — Несомненно, вы с Томом сумели разузнать о семействе Гонтов — готов поспорить, его второе имя, Марволо, стало вашей отправной точкой. Вы обнаружили, что на тот момент в живых остался лишь Морфин — он-то и рассказал вам и о том, как его сестра Меропа, влюбившаяся в красивого маггла по имени Том Риддл, жившего в их деревне, опоила того любовным зельем и сбежала с ним, и о том, как их отец Марволо вернулся в пустой дом, где вскоре и скончался, ослабленный заключением в Азкабане, предательством дочери и одиночеством, и, конечно же, о том, как Том Риддл-старший вернулся в Литтл-Хэнглтон, но уже без жены. Разумеется, Том и до этого слышал от нянечек в приюте Вула, что его неназванная мать успела лишь дать ему жизнь и имя, прежде чем погибла родами, но теперь все кусочки пазла наконец-то встали на свои места.       — Что с того? — буркнул он. — Что такого важного в этом воспоминании?       — Ты сам увидишь, если наберёшься терпения, — пообещал Дамблдор. — Картина всегда обретает смысл, когда смотришь на неё целиком, а не частями.       — Вы хотите сказать, у вас есть ещё какие-то воспоминания?       Профессор улыбнулся, достав из ящика стола другой флакон.       — Если ты не против, теперь мы отправимся на прогулку по твоей собственной аллее памяти.       — Что? — опешил Гарри. — Вы копались у меня в голове?       — Нет, — спокойно сказал Дамблдор. — Идём, ты всё увидишь.       Снова очутившись в лачуге Гонтов, Гарри тут же догадался, откуда Дамблдор почерпнул свои знания. В кресле у холодного камина скрючилась грязная, заросшая бородой и волосами фигура; как и в прошлом воспоминании, в одной руке у Морфина была волшебная палочка, в другой — нож. Внезапный стук и скрип отворяемой двери заставили его вздрогнуть, и в следующий миг Гарри увидел Тома… и самого себя, нерешительно перешагивающих порог.       Это была их встреча с Морфином в апреле 1943-го с точки зрения, без сомнений, самого Морфина. Словно кино, которое когда-то уже смотрел, Гарри наблюдал, как Морфин с бешеным криком бросился на них с ножом, но запутался в собственных ногах и замер, едва Том заговорил с ним на парселтанге; как он признался, что принял Тома за того маггла и с презрением поведал, что тот маггл — его отец, с которым сбежала его сестрица; как он снова истерично требовал медальон Слизерина и тыкал Тому в лицо перстнем, что достался ему от Марволо.       Воспоминание подёрнулось белёсой дымкой — и вот они снова оказались в доме Гонтов, но в этот раз в закопчённые окна заглядывала лишь ночь. Вусмерть пьяный Морфин со свечой в руке ползал на коленях, словно пытался что-то отыскать на полу, как вдруг скрип отворившейся двери заставил его вскинуть голову и шатко подняться на ноги.       — Снова ты!.. — завопил он, качнувшись в сторону племянника, как вдруг опустилась неестественная тьма, поглотившая и ведьмин свет в руке Тома, и свечу Морфина, и само воспоминание.       Пальцы Дамблдора крепко стиснули локоть Гарри.       — Нет! — заупрямился он, желая посмотреть дальше, в голове сам собой зазвучал голос Тома: я вернулся в Литтл-Хэнглтон, в хижину Морфина — они прятались в ванной во время вечеринки по случаю его дня рождения, — я украл у него кольцо. Что сделал бы с ним Морфин? Пропил в конечном итоге? Продал за корку хлеба? Оно по праву рождения принадлежит мне. Он был пьяный вусмерть и ничего не заметил…       Но они с Дамблдором снова всплыли в настоящее. После непроглядного мрака мягкий, золотистый свет директорского кабинета показался Гарри ослепительным.       — Почему вы не дали мне досмотреть? — крикнул он, со злостью ударив кулаком по столу и заставив с десяток причудливых приборчиков подскочить и недовольно зажужжать.       — Потому что, начиная с этого мгновения, Морфин ничего больше не помнил, — ответил Дамблдор, жестом предлагая Гарри вернуться в кресло. — Проснувшись на следующее утро, он обнаружил, что валяется на полу, совсем один. А кольцо Марволо исчезло.       Дамблдор выразительно на него взглянул, будто знал, что Гарри и самому известно о перстне.       — Спустя несколько часов после этой встречи, на рассвете в дом Риддлов по обыкновению пришла служанка — выбежала она оттуда, крича на всю деревню, что в холле лежат три трупа: Том Риддл-старший, его мать и отец.       — Что? — воскликнул Гарри, чувствуя себя так, будто Дамблдор окатил его ледяной водой. — Они умерли?       В тот же самый день?!       — Маггловские власти недоумевали, — кивнул профессор. — Поначалу они считали, что преступник — садовник Риддлов, живший в коттедже неподалёку от большого дома. Мол, у него был и усугублённый войной дурной нрав, и запасной ключ от поместья — следов взлома, заметь, не было обнаружено, — но в полицейском участке Фрэнк Брайс — садовник — упрямо повторял одно и то же раз за разом: что он был невиновен, что в тот день у дома он видел только двух неместных мальчишек…       — Мы ничего не делали! — вскочил Гарри. — Риддлов даже не было дома!       Дамблдор кивнул, продолжив:       — …и что кто бы это ни сделал, он дочиста ободрал клумбу возле входа. Сиреневые крокусы и белые тюльпаны — эта деталь казалась ему жизненно важной.       — Ты куда-то ходил?       — Хотел подарить тебе цветы, — сказал Том.       — Сейчас?       — Уже почти утро, — Том пожал плечами. — Хотел, чтобы ты проснулся и они уже были здесь. Почти получилось.       Кончиками пальцев Гарри прикоснулся к закрытым бутонам.       — Красивые.       Даже под дулом пистолета Гарри не смог бы вспомнить наверняка, что это были за цветы, но теперь ему мерещились лишь сиреневые крокусы и белые тюльпаны.       — …Фрэнка Брайса освободили, — продолжал Дамблдор. — Насколько мне известно, они и до сих пор не знают, от чего умерли Риддлы — заклятие Авада Кедавра, как правило, никаких следов не оставляет… Исключение сидит передо мной, — добавил он, кивком указав на шрам Гарри. — С другой стороны, в Министерстве мгновенно поняли, что убийства совершены волшебником. Кроме того, там знали, что по другую сторону долины проживает заклятый магглоненавистник, уже сидевший однажды в тюрьме за нападение на одного из убитых.       — Морфин убил их? — недоверчиво нахмурился Гарри, вспоминая, как Гонт не мог устоять даже на собственных ногах.       — Министерство пришло к тому же выводу. Они вызвали Морфина, но допрашивать его, применять сыворотку правды или легилименцию не было никакой необходимости. Он сразу с гордостью признался в убийстве, сообщив подробности, которые мог знать лишь виновник того преступления. Он рад, сказал Морфин, что перебил этих магглов, он много лет дожидался такой возможности. Морфин сдал свою волшебную палочку, и сразу стало ясно, что Риддлы были убиты с её помощью. Затем он, не оказав сопротивления, позволил отправить себя в Азкабан. Только одно его и беспокоило, — понизив голос, вкрадчиво продолжил Дамблдор. — Пропавший перстень отца. Он убьёт меня, снова и снова повторял своим тюремщикам Морфин, убьёт за то, что я потерял кольцо. Судя по всему, ничего другого он так никогда и не сказал. Морфин провёл остаток дней в Азкабане, оплакивая утрату последнего наследия Марволо, и был похоронен вблизи тюрьмы, рядом с другими скончавшимися в её стенах несчастными.       — Несчастными? — переспросил Гарри. — Он убил трёх человек!       — На самом ли деле он это сделал? — приподнял брови Дамблдор.       — Вы сами сказал, что он признался и был горд собой.       — Если ты не заметил, перед появлением Тома — перед его вторым появлением, уже без тебя, — Морфин что-то искал на полу. Думаю, он искал свою волшебную палочку.       — Что? При чём…       — Я думаю, что в ту ночь Том вернулся в Литтл-Хэнглтон, чтобы…       — Да, — перебил Гарри, вскочив с кресла и принявшись расхаживать по кабинету. — Он вернулся в Литтл-Хэнглтон за кольцом, которое принадлежало ему по праву!       — Так он тебе сказал?       — Да!       — Не исключаю, что это правда, но не вся, — Дамблдор облокотился на стол и сложил пальцы домиком, наблюдая за ним из-под нахмуренных бровей. — Но я думаю, не это была его первоначальная цель. Я считаю, он похитил палочку Морфина и воспользовался ею, чтобы убить своего отца.       — Что за бред! — тряхнув головой, натянуто рассмеялся над ним Гарри, глубоко внутри чувствуя, что начинает задыхаться от подкатывающей паники.       —Гарри, ты прекрасно знаешь, на что способен одарённый легилимент — мы с тобой посвятили этому не один день. Думаю, Том оглушил своего дядю заклинанием, забрал его волшебную палочку и пересёк долину, направившись в дом Риддлов. Там он убил маггла, который бросил его мать, а заодно и своих дедушку с бабушкой, тоже магглов, уничтожив последних представителей презренного рода Риддлов и отомстив отцу, который не желал его знать. Затем он вернулся в лачугу Гонтов и вложил в разум Морфина ложные воспоминания — Волдеморт всегда славился своим умением проникать людям в головы, — бросил волшебную палочку рядом с её лежавшим в беспамятстве владельцем, прикарманил древнее кольцо и сбежал.       — Не волнуйся, кариад. Я взломаю чью угодно голову, если что-то пойдёт не так.       — Это бред, — просипел он, хватаясь за грудь, вонзая в неё ногти, словно в попытке вырвать дурацкое ноющее сердце. — Если бы это был Том, Министерство узнало бы! Ему было всего шестнадцать! Я думал, в Министерстве умеют обнаруживать магические действия несовершеннолетних!       — Ты совершенно прав, магические действия они обнаруживать умеют, однако не тех, кто их совершает. Вспомни-ка, Министерство обвинило тебя в использовании заклинания левитации, которое на деле применил…       — Добби, — остолбенев, одними губами прошептал Гарри.       — Сказать, кто именно совершил волшебство, в Министерстве определённо не могут. Полагаю, этим Том и воспользовался.       — Это только ваши глупые догадки! — ощетинился он и, вдруг проиграв битву со злостью, истинное имя которой было страх, пнул один из хрустальных столиков, опрокидывая его на пол вместе с содержимым. — Том был прав! Вы всегда относились к нему предвзято!       — Настоящие воспоминания всё время оставались при Морфине, — невозмутимо глядя, как Гарри крушит его кабинет, продолжал Дамблдор.       Гарри замер.       — И вы их достали? — спросил он.       — Да.       Сердце Гарри ухнуло вниз.       — Когда мне удалось добиться свидания с ним, Морфин был уже ослаблен продолжительным заключением. Хоть и с трудом, но я извлёк из него настоящие воспоминания — это был трудоёмкий и искусный процесс, несмотря на то, что магу, сковавшему их, как ты сам упомянул, было всего лишь шестнадцать лет. — Дамблдор достал из ящика ещё один хрустальный флакон. — Хочешь посмотреть?       Гарри хотел лишь исчезнуть, но на ватных ногах вернулся к Омуту памяти и опустил в него голову.       Это была всё та же комната — Морфин на ощупь искал что-то на полу, когда скрипнула дверь и на пороге показался Том.       — Снова ты!.. — завопил Морфин и двинулся на него, страшно шатаясь спьяну.       — Петрификус Тоталус! — вскинув палочку, крикнул Том.       Не успев ничего осознать, Морфин, парализованный, повалился лицом вниз, однако Том перевернул его на спину и присел рядом.       — Легилименс! — спокойно произнёс он, и на протяжении нескольких минут остекленевший взгляд Морфина находился в плену его тёмных глаз. — Ступефай, — тихо велел Том, и снова воспоминание заволокло тьмой.       Очутившись в кабинете Дамблдора, Гарри упал в кресло и, подтянув колени к груди, спрятал лицо в ладонях. Какое-то время они оба молчали: Гарри потому, что не был уверен, что справится с собственным голосом, Дамблдор — давая ему время найти в себе если не силы, то, наверное, хоть что-то.       — Том не стал Волдемортом вдруг потому, что тебя не оказалось рядом, Гарри, — наконец, тихо сказал он. — Склонность к жестокости была у него с самого детства.       — Это ничего не значит, — пробормотал Гарри, отрицая все факты, так скрупулёзно подобранные Дамблдором и предоставленные ему на блюдечке с золотой каёмочкой. — Вы дурите мне голову!       — Это начиналось с малого — со сломанных кукол, подножек и украденных чужих вещиц, что ему приглянулись. Думаю, Том не рассказывал тебе, что однажды, ещё до Хогвартса, заставил повеситься кролика, принадлежавшего одному из приютских мальчиков, с которым он поссорился? Или что канарейка одной из девочек насмерть разбилась, раз за разом нападая в прутья клетки? Или тот случай на пляже Харлеха летом 1943-го — помнишь? Когда двое детей в шторм бросились в море?       Гарри взвыл — тот день был одним из худших в его жизни, а как они с Томом тогда поссорились!       — Это ничего не значит! — упрямо повторил он, зажимая уши ладонями в тщетной попытке заглушить слова Дамблдора.       — Люди сами выбирают, кем им становиться, Гарри. Я говорю всё это не для того, чтобы очернить Тома — я лишь надеюсь, что это наконец-то поможет тебе перестать винить себя в том, в чём ты не виноват — в решениях, которые даже не были приняты тобой…       — ЭТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТ! — с криком обрушившись на стол Дамблдора, Гарри со злостью смахнул с него Омут памяти — упав, каменная чаша раскололась надвое, но он уже вылетел прочь, с грохотом захлопнув за собой дверь.       Петляющими коридорами и как назло в самый последний миг меняющими направление лестницами домчавшись до башни Гриффиндора, Гарри влетел в спальню. Смех его соседей, дурачившихся с заставляющими издавать звуки конфетами, оборвался, едва они завидели его. Их взгляды прикипели к его спине и жгли, пока он, сунув руку под матрас, доставал спрятанный там дневник и быстрым, злым шагом вновь покидал комнату. В гостиной снова были взгляды, взгляды, взгляды — Рон и Гермиона встревоженно глядели ему вслед, Перси Уизли, помогавший сестре с уроками, недовольно поджал губы, глаза Джинни словно бы зацепились за дневник, который Гарри сжимал до белизны в костяшках, и, как это обычно происходило, когда они сталкивались, её глаза вдруг испуганно расширились. Приставучий первокурсник по имени то ли Калеб, то ли Колин с широченной улыбкой уже двинулся к нему с фотоаппаратом наперевес, но Гарри выскочил за портрет быстрее, чем тот успел сказать «привет».       Забившись в ближайший пустующий класс, он втиснулся за парту и открыл дневник на первой попавшейся странице. Руки дрожали так сильно, что несколько чернильных капель упали на лист, тут же впитавшись и вернувшись уже в виде слов, выведенных каллиграфическим почерком Тома:       «Привет, кариад. Как твои дела?»       «Это ты убил своего отца и его родителей?» — тут же неаккуратно смазывая написанное, вывел Гарри.       «Что?»       «Дамблдор сказал…»       Слова исчезли прежде, чем он успел дописать.       «Ты веришь Дамблдору?» — углы и соединения выглядели злее; Гарри знал, что это злился Том. Злость всегда была его защитной реакцией.       «Кому мне верить, если ты не отвечаешь на мой вопрос?»       «Я ничего не делал».       «В тот день после встречи с твоим отцом мы приехали в Лондон, я выпил зелье и уснул, а ты вернулся обратно в Литтл-Хэнглтон…»       «Чтобы забрать кольцо! Я уже признался тебе в этом!»       «Ты вернулся с букетом сиреневых крокусов и белых тюльпанов…»       «Я ничего не делал!»       «Которые росли у дома Риддлов!»       «Я ничего не делал!»       «Ты вернулся в дом Морфина и украл его палочку…»       «Я ничего не делал!»       «Ты изменил его память, внушил ему, что это всё он…»       «Я ничего не делал! Ты заставляешь меня испытывать… ты заставляешь меня ЧУВСТВОВАТЬ… мне это не нравится… я хочу, чтобы это прекратилось! Прекрати это! СЕЙЧАС ЖЕ!»       «Но на самом деле это ты убил своего отца!» — перебивая строчки Тома своими, обводя слова по несколько раз, кончиком пера дырявя листы, исступлённо писал Гарри; слова расплывались и текли под слезами, капающими с его щёк на страницы.       «ОН НЕ ЗАСЛУЖИВАЛ ЖИТЬ!»       Гарри остолбенел. Выпав из его руки, перо упало на листы, медленно отдавая им остатки чернил.       «Можно тебя увидеть? — тут же воспользовался ими Том; его письмо выглядело отчаянным. — ГАРРИ, ПОЗВОЛЬ МНЕ ТЕБЯ УВИДЕТЬ!..»       Из горла вырвался полузадушенный вой, и, схватив дневник, Гарри швырнул его через весь класс — ударившись о доску, тот глухо шлёпнулся на пол за учительским столом. Впрочем, Тома это, по всей видимости, не удержало — золотистый свет пролился из сердцевины, сгустившись в человеческие очертания, и Том торопливо зашагал к нему. Он становился слишком силён, осознал вдруг Гарри, и на долю мгновения его охватил страх, что делал Том это за счёт его собственной жизни, но последние месяцы были сплошной агонией и пыткой — и расстаться с такой жизнью, казалось ему уже в следующий миг, было избавлением от мучений.       — Прости меня, — заговорил он, широким, уверенным шагом приближаясь к Гарри. — Прости меня! В ту ночь я был сам не свой, но я не такой! Я не убийца! Так просто вышло!..       Вскарабкавшись на ноги, цепляясь за парты, Гарри шагнул прочь от него — и ещё, и ещё, но на каждый его шаг Том делал два своих, сокращая между ними расстояние.       — Т-ты у-убил их! — запинаясь, крикнул Гарри.       — Да, — сокрушённо выдохнул Том, протягивая к нему руки.       — Ты солгал мне!       — Да.       — Ты говорил, ч-что л-любишь меня…       — Люблю! Я любил тебя ещё с тех пор, как мы были детьми!       — ТОГДА ПОЧЕМУ?!       — ПОТОМУ ЧТО ЕСЛИ БЫ Я РАССКАЗАЛ ТЕБЕ О ТЬМЕ ВНУТРИ МЕНЯ, ТЫ БЫ БОЛЬШЕ НЕ СМОТРЕЛ НА МЕНЯ, КАК ПРЕЖДЕ!       — О боже… — согнувшись пополам, Гарри уронил лицо в ладони и закричал от бессилья.       — Порой я думал о нашем давнем разговоре про Минотавра, — продолжал Том, нервными шагами меряя комнату. — Ты говорил, он не виноват, что таким родился, и я согласен с тобой — он не виноват, но он таким не родился. Представь, что ты родился не таким, как остальные! Представь, что само твоё существование — кара богов за что-то, над чем ты никогда не был даже властен! Представь, что твоя собственная мать не испытывает к тебе ничего, кроме презрения! Она даже не смотрит на тебя — лишь рыдает, и ты тоже рыдаешь и тянешься к ней своими маленькими ручками, но кто-то тащит тебя прочь от неё. Они прячут тебя — ты один, ты ребёнок, а потом незнакомец приходит и строит вокруг тебя неприступную тюрьму, и ты обречён вечно скитаться по этим бесконечным коридорам, не зная ни доброты, ни дружбы, ни любви! И — и когда они зовут тебя монстром, ТЫ ИМ ВЕРИШЬ!       — Я РОДИЛСЯ НЕ ТАКИМ, КАК ОСТАЛЬНЫЕ! — обожжённый его злостью, ощетинился Гарри. — МЕНЯ ТОЖЕ НАЗЫВАЛИ УРОДОМ, НО Я НИКОГО НЕ УБИЛ ИЗ-ЗА ЭТОГО!       — У тебя всё было по-другому! — пренебрежительно отмахнулся Том. — Ты жил в пригородном коттедже, в семье дяди и тёти — и да, может, они и были ужасными, но каждая твоя ошибка не имела потенциал стать роковой! Мне никто не дал шанса вырасти добрым и мягким! Всю свою жизнь я состоял из разбитых коленей и содранных костяшек, всё детство я выковыривал осколки стекла, по которым приходилось ходить каждый день! Так что да, я хотел, чтобы мир дрожал и дробился по щелчку моих пальцев! Я хотел, чтобы люди боялись причинять мне боль! А когда ты появился в моём поганом мире, я хотел, чтобы они боялись причинять боль и тебе!       — О, даже не смей!.. — прошипел Гарри.       — Почему? Тебе не нравится такая правда? Что всё ужасное, что я сделал, я сделал ради тебя?       — МОИХ РОДИТЕЛЕЙ ТЫ ТОЖЕ УБИЛ РАДИ МЕНЯ?! — с вызовом бросил он, мгновенно пожалев об этом, потому что не Том убил его родителей — это сделал Волдеморт, это сделал Волдеморт, а Том не был…       — Это сделало тебя сильнее, — сквозь стиснутые зубы ответил Том.       Из горла Гарри вырвался звериный вой — отчаянный, и протяжный, и больной. Он так долго убеждал себя, что Том и Волдеморт были разными людьми, а тот отчаянно пытался доказать обратное.       — Я был ребёнком, — задыхаясь, прорыдал он. — Мне не нужно было становиться сильнее… мне нужно, чтобы меня защищали и любили…       — Я ЛЮБИЛ ТЕБЯ! — вмиг разъярился Том. — Я ЗАЩИЩАЛ ТЕБЯ!       — Т-ты об-бещал м-мне… — вдруг ощутив слабость, Гарри сполз на пол. — Ты обещал, что никогда так со мной не поступишь…       — Нет, кариад, нет… — Том склонился над ним, боясь прикоснуться. — До тебя эта тьма — всё, что у меня было. Ты — единственный свет в моей жизни! Ты изменил меня, Гарри, клянусь!       — Что ты клянёшься, Том? Ты всего лишь воспоминание! Ты уже стал Волдемортом! Ты уже сделал всё, чего клялся не делать! И всё это началось с твоего отца, и с Морфина, и с его кольца!       — Нет…       — Я хочу вернуть всё, что я тебе отдал, — рукавом вытирая лицо, прервал его Гарри. — И я говорю не о квиддичной форме и не о дурацких валентинках или карточках от шоколадных лягушек, нет. Я хочу назад своё сердце, и свою надежду, и свою жизнь. Я хочу назад все вещи, которые обо мне не знает никто, кроме тебя — детские тайны и страхи, как касаться меня, как на меня смотреть, — потому что ты не заслуживаешь иметь их, особенно после всего, что сделал!       — Что ты имеешь в виду? — тон Тома стал резким.       — Я не тот человек, которым мои родители хотели бы меня видеть.       — Что ты имеешь в виду?! — потребовал он ещё агрессивнее.       Пошатываясь — Том забирал у него слишком много сил, — Гарри вскарабкался на ноги.       — Я люблю тебя и я тебя ненавижу, — сказал он, вцепившись в край парты, чтобы удержать равновесие. — Я не могу жить без первого. Я не могу жить со вторым.       — Гарри, что ты имеешь в виду?!       — Уходи!       — Нет! Не делай этого!       Двинувшись в противоположный конец класса, куда, Гарри помнил, бросил дневник, он повторил, дрожа от боли:       — Уходи, Том!       — Гарри, нет! — Том кинулся за ним, его голос зазвучал сдавленно. — Я сделаю что угодно! Ты — всё, чего я хочу! ТЫ — ВСЁ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ!       Зажав уши руками, Гарри закричал, рыдая:       — УХОДИ!       Том схватил его за локоть, потянув прочь от дневника.       — Ты хочешь убить и меня тоже? — спросил Гарри, и он мгновенно отдёрнул руку.       — Пожалуйста, кариад, умоляю, умоляю, — семеня за ним, молил Том; по бледным щекам текли чернильные слёзы. — Пожалуйста, не закрывай дневник! Пожалуйста, пожалуйста, умоляю, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ГАРРИ!..       Отыскав, наконец, дневник, Гарри поднял его с пола и, бросив на Тома последний взгляд — злой, безмерно любящий и отчего-то виноватый, — со злостью захлопнул. Без сил опустившись на пол, какое-то время он прорыдал, прильнув щекой к каменным плитам и прижимая дневник к груди, чувствуя, будто мир в одночасье потерял всякий смысл.       Чувство времени предало его, и Гарри не знал, сколько пролежал вот так, прежде чем явившийся с тряпками и вёдрами Филч, до сих пор винивший его в случившемся с миссис Норрис, а потому люто ненавидевший, не выгнал его вон, подгоняя шваброй. Задыхаясь в этой каменной клетке, Гарри, едва волоча ноги и обтирая плечом стены, потащился на первый этаж, намереваясь вырваться из четырёх стен, но в холле, как назло, встретил Вуда и остальную команду, возвращавшихся с тренировки.       — Поттер! — сжав кулаки, гаркнул Оливер, двинувшись к нему. — Где тебя драклы носят?! Я искал тебя по всей школе! Ты пропускаешь уже шестую тренировку подряд!       Гарри честно попытался обойти его — в каких бы трудных отношениях они ни находились теперь, ему действительно нравился Оливер и он понимал его злость как капитана, — но Вуд схватил его за грудки, явно не намеренный спускать ему с рук очередную подлость.       — Ты понимаешь, что подставляешь всю команду?!       — Отвали! — выкрутившись, выплюнул Гарри, дико глянув на неловко переминающихся за его спиной гриффиндорцев.       Вуд придержал его за плечо, настороженно всмотревшись в лицо. Всё ещё пышущий злостью, он спросил:       — Ты в порядке?       Мгновенно мысленно нарисовав собственное лицо — вероятно, опухшее и красное от слёз, Гарри уязвлённо ощетинился, снова сбросив его ладони.       — Я в порядке! — ядовито выплюнул он. — В следующий раз, как понадоблюсь, можешь выловить меня во рту у своей мамаши!       — Что ты сказал? — прищурился Вуд.       — Я сказал, в следующий раз можешь выловить меня во рту своей мамаши с толстенным…       Договорить он не успел — кулак Вуда врезался ему в челюсть, и в следующий миг они оба были на полу. Прижав его своим весом, Оливер обрушивал на него удар за ударом — Гарри не сопротивлялся, прекрасно зная, что заслужил каждый из них, но помимо этого, даже не имея сил, чтобы прикрыть хотя бы лицо — не то что дать сдачи. Гриффиндорцы закричали; близнецы Уизли кинулись к ним, оттаскивая Вуда прочь.       — Гарри, ты в порядке? — прижав ладони ко рту, склонилась над ним Кэти Белл.       — Конечно он не в порядке! — оттолкнув её бедром, раздражённо вздохнула Анжелина Джонсон и схватила его за руку, поднимая на ноги. — Вставай, мы отведём тебя в Больничное крыло.       Гарри тошнило от Больничного крыла. Более того, терпеть укорительные взгляды и объясняться за свои гадкие слова тоже не было никакого желания.       — Я в порядке, — пробормотал он, чувствуя во рту привкус крови.       Выхватив из рук Алисии Спиннет свои разбитые очки, Гарри поднялся — не без помощи Анжелины, — и шатким шагом двинулся прочь.       — Ты больше не в команде, Поттер! — крикнул ему вслед Вуд, всё ещё удерживаемый за обе руки Фредом и Джорджем.       — Да и насрать, — прокаркал Гарри, хватаясь за перила и таща своё изломанное тело вверх по лестнице.       Кое-как добравшись до третьего этажа, он отыскал кабинет Феликса и тихо постучал, однако ответа не последовало. Толкнув дверь, Гарри с тихим ругательством, соскочившим с языка, понял, что та не заперта, когда почти ввалился внутрь, запнувшись о порог. В офисе было пусто и темно; угли в камине едва тлели, говоря о том, что Феликс ушёл несколько часов назад. Гарри ощутил досаду — он пришёл лишь потому, что эгоистично хотел вновь услышать от Феликса, что он не плохой человек.       Прошаркав к камину, Гарри опустился перед ним на колени.       — Пожалуйста, — взмолился он и, схватившись за решётку, затряс её. — Пожалуйста, верни меня обратно!       Тепля глупую надежду, Гарри протянул руки, но лишь обжёгся, так и оставшись на том же месте в том же времени.

* * *

      — …и они попросили Керли переодеться — мол, им не нравится его розовое платье. Но это наша фишка, сечёте? «Странные сестрички» на то и странные! Ну мы и сказали им «идите нахрен!», собрали инструменты и направились к выходу — так тамошний босс бежал за нами до самой машины, умоляя вернуться и обещая втрое увеличить гонорар.       — И что? Вы вернулись?       — Лишь после того, как он сам нарядился в платье!       За столом все дружно подвыпивши захохотали. Сам Керли Дюк, и в повседневной обстановке не выходящий из образа — бледные тени на глазах, чёрная помада и парадная сорочка были его визитной карточкой, — едва заметно улыбнулся; он был немногословным человеком и предпочитал позволять музыке говорить за него.       Феликс давно не чувствовал себя таким лёгким и счастливым. Все его друзья вернулись в страну на близящиеся рождественские праздники, и они наконец-то смогли встретиться, как в старые добрые школьные времена. Когда-то они виделись хотя бы раз в месяц, но с каждым годом такие встречи случались всё реже и реже: Керли и Мирон, основав музыкальную группу ещё в школе, стали весьма успешны и разъезжали с концертами по всему Альбиону, Билла уже больше двух лет бросало туда-сюда между Британией и Египтом, Чарли занимался драконами в Румынии, Тонкс проходила обучение в Аврорате, да и сам Феликс до недавнего времени обитал исключительно в Перу. Порой взрослая жизнь была тем ещё отстоем.       — Если вы пообещаете на каникулах заехать в «Нору», я сам надену платье, — фыркнул Билл, потихоньку потягивая эль. Серьга-клык в его ухе качнулась, свет бара красил его длинные рыжие волосы в огонь. В юности, признаться честно, Феликс был к нему неравнодушен, но его чувствам никогда не было суждено стать ответными. — Джинни ваша фанатка, она в обморок упадёт от счастья.       — Ради стряпни вашей матушки, мы поселимся у вас на все две недели, — подмигнул Мирон. — И кстати, — он постучал пустой кружкой из-под пива по столу и выразительно взглянул на Феликса. — Твоя очередь покупать выпивку, Фелицис.       Закатив глаза — прозвище прицепилось к нему ещё в детстве, когда друзья с чего-то вдруг решили, что он чудесно удачлив; ну да, может, пару раз получил «Превосходно» за экзамен, не уча, или поймал снитч, когда соперник был в очевидно более выигрышной позиции, но это был уровень везения ничем не больше, чем у кого-либо другого, — Феликс собрал пустые кружки и двинулся к бару, за которым мадам Розмерта, вывалив на стойку пышную грудь, флиртовала с каким-то типом.       — Три тёмных пива, один эль и две медовухи, — Потеснив его немного, улыбнулся Феликс и, не глядя, выложил на стойку горсть монет. — Пожалуйста, — запоздало добавил он, потому что манеры, взращенные матушкой, не забывались даже под действием алкоголя.       Пока мадам наполняла кружки, Феликс с любопытством разглядывал публику «Трёх мётел», но взгляд ни за что не цеплялся дольше, чем на пару секунд. Заметив брошенный кем-то «Ежедневный пророк», он подтянул его поближе, скользнув взглядом по передовице, где большими буквами кричал заголовок: ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА? Ниже была напечатана фотография старого дородного мужчины с блестящей лысиной и пышными моржовыми усами.

Гораций Слагхорн, в прошлом профессор Школы чародейства и волшебства «Хогвартс» объявлен пропавшим без вести. В последний раз мистера Слагхорна видели во дворе его дома в пригороде Бери-Сент-Эдмундс, Саффолк, в октябре текущего года. Если у вас есть информация о местонахождении этого человека, просим незамедлительно связаться с редакцией «Ежедневного пророка» или с ближайшим отделением Аврората.

      — Держи, сладенький, — проворковала вернувшаяся мадам Розмерта, пододвигая к нему наполненные доверху кружки.       Тряхнув головой, Феликс взмахом палочки поднял их в воздух и, пробормотав «спасибо», вернулся к столику, где Тонкс, чьи волосы под влиянием эмоций, окрасились в мышино-серый, понуро рассказывала про свои успехи в Аврорате.       — …я снова получила высшие баллы по скрытности и маскировке и снова провалила тайное проникновение и выслеживание. Мне кажется, ещё одна ошибка — и Грюм под зад выпнет меня из программы… ой, — заметив его, она ударила себя по лбу. — Феликс, прости!       — Ничего.       В детстве он дёргался каждый раз, как слышал имя Грозного Глаза Грюма, наедине с собой воображал, как тот умирает десятками, сотнями самых мучительных способов, но на людях никогда не демонстрировал, каким несправедливым зверством считал убийство Эвана. Тому едва исполнилось двадцать, он был ещё подростком; их мать горевала долгие месяцы после смерти первенца, сам Феликс потерял своего кумира и самого лучшего друга на всём белом свете, но у семей, чьи отцы, братья и сыновья были обвинены в пособничестве Тёмному Лорду, не было права на скорбь и злость. Они были проигравшими, поражёнными — им надлежало похоронить своих убитых и рукоплескать победителям, которых убили.       — Так что там с программой? — улыбнулся он, наверное, слегка натянуто.       Тонкс продолжила, изо всех сил избегая упоминаний своего наставника, но Феликс уже ушёл мыслями глубоко в себя.       — Кстати, что там с этим парнишкой Поттером? — вдруг спросил Чарли.       — А? — заморгал Феликс.       — Гарри Поттер? Говорят, он вдруг вырос, будто провёл где-то несколько лет. Наш младший брат, — он кивнул на Билла, — дружил с ним.       Феликс смутился.       — О, эм… кажется, он сейчас переживает нелёгкий период. Не знаю, мы нечасто видимся.       И хотя это было отчасти правдой — они виделись, лишь когда Гарри изредка наведывался на уроки или в его офис, — Феликс ни на минуту не переставал думать о нём. Ни с того ни с сего какой-то случайный мальчишка, однажды вечером вывалившийся из его камина, прочно застрял у него в голове.       — Наши родители с ума сходили, когда он пропал, — хмыкнул Билл.       — Почему?       — Он исчез прямо из нашего дома! Рон с близнецами выкрали его из дома магглов на летающей машине отца, когда он ещё был нормальным, а пять дней спустя парнишка исчез, перемещаясь камином в Косую Аллею.       — Я слышала, в деле замешан сам Отдел тайн, — многозначительно приподняла брови Тонкс. — Может, они ставили на нём эксперименты. Всё-таки, он единственный, кто смог пережить смертельное проклятье.       — Прежде всего он человек, — глядя на свои руки, встрял Феликс. — И не заслуживает того, чтобы его обсуждали все, кому не лень, за кружкой пива в обшарпанном пабе.       — Ты прав, — поспешно согласился Чарли. — В прошлом году, когда мы забирали дракона, который вылупился у Хагрида, помнишь? Он показался мне хорошим парнишкой.       — Так и есть, — неловко потёр он лоб, чувствуя, как вдруг бросило в жар.       Остаток вечера они старательно избегали неоднозначных тем — впрочем, все неловкие моменты забылись за очередным раундом выпивки. Разошлись они ближе к полуночи — точнее, их выгнали после того, как Билл с Мироном на спор вскочили на соседний столик и начали танцевать перед компанией подвыпивших ведьм, которые оказались немножко не совсем ведьмами.       — Я провожу тебя, — вызвалась всё ещё посмеивающаяся Тонкс, которая на бегу к выходу запнулась с полдюжины раз о чужие ноги, стулья и каким-то чудом даже стаканы.       Распрощавшись с остальными, они двинулись к Хогвартсу, очень скоро трезвея на морозе.       — Как твои родители? — спросил он, когда молчание начало затягиваться.       — Нормально. Мама спрашивала о тебе. Каким-то образом она узнала об инциденте в Перу даже раньше меня. Ну, ты знаешь, какие они, эти матери.       Феликс хмыкнул. Это была их старая присказка — у их матерей при близком рассмотрении оказалось много общего.       — Передай ей, что я в порядке.       Мать Тонкс была его кузиной, но Феликс узнал об этом лишь годы спустя после того, как подружился с Нимфадорой. Виной тому была давняя шовинистская история — Андромеда сбежала с магглорождённым, чего их семьи не смогли пережить без чрезмерного трагизма и уничтожения всех следов её существования. Феликс тогда и сам едва родился, да и с Тонкс он встретился лишь в Хогвартсе.       — Какие планы на Рождество? Надеюсь, ты не собираешься торчать все каникулы в школе?       — Нет, я еду домой. Матушка всё ещё думает, что я умираю, и я должен убедить её в обратном, если всё-таки хочу вернуться в Перу.       Тонкс фыркнула, и они оба в унисон сказали:       — Эти матери!       — Феликс… — Тонкс неловко зарылась подбородком в свой шарф. — Прости ещё раз, если я задела тебя разговором о Грюме…       — Всё в порядке, — вздохнул он. — Правда.       — Я… я читала его отчёт о той ночи, — призналась она. — Я могу…       — Нет, — резко оборвал Феликс, в душе радуясь, что они уже подошли к воротам Хогвартса. — Спасибо, но нет. Мне не нужны умозрения Грозного Глаза Грюма, мне не нужны его обоснования для убийства моего брата.       — Это не было просто убийство…       — Грюм мог арестовать его. Да, Эван всё ещё сидел бы в Азкабане, но возможно, когда-нибудь его бы выпустили…       — Никакой арест не был возможен. Твой брат сражался не на жизнь, а на смерть…       — Тогда это Грюм должен был умереть! — заставив Тонкс отшатнуться, вспылил Феликс, о чём тут же пожалел. Прикрыв глаза, он сделал пару глубоких вдохов. — Прости. Прости, Тонкс. Ты знаешь, какой я становлюсь, когда думаю об этом. Давай больше не будем.       — Да, да, да, хорошо, — тут же схватилась за предложение Тонкс, как будто бы тоже с облегчением взглянув на замок. Обняв его, она пробормотала на прощание: — Прости. Приходи на ужин как-нибудь, ладно? Пообещай, что придёшь.       — Постараюсь, — уклончиво ответил он, стараясь не разбрасываться ложными обещаниями. — Тебе пора. Андромеда наверняка уже вне себя от беспокойства.       — Эти матери, — неловко усмехнулась она и, помахав на прощание рукой, аппарировала.       Разговор с Тонкс оставил в душе Феликса осадок, а потому в свои комнаты он возвращался в скверном, подавленном настроении. Зайдя в кабинет, не зажигая свет, он собирался машинально пройти прямиком в спальню и упасть в постель прямо в верхней одежде, как вдруг обо что-то споткнулся, и это что-то в ответ издало приглушённый стон.       — Какого!.. — воскликнул Феликс, взмахом палочки зажигая факелы и стараясь проглотить подскочившее к горлу сердце. — Гарри?!       Тот сидел, прислонившись плечом к камину и одиноко обнимая себя за рёбра. Кажется, он дремал — а может, снова потерял сознание, потому что при взгляде на его избитое, окровавленное, худое лицо у Феликса болезненно скрутило живот. На полу возле Гарри лежала записная книжка, которую он уже видел прежде — Феликс узнал её по золотому тиснению на обложке: Т. М. Риддл.       — Привет, — потерянно заморгал Гарри. — Прости, я тут… я просто…       Феликс присел рядом, кивнув на его лицо.       — Кто это с тобой сделал?       — Неважно… я сам полез.       — Зачем?       — Не знаю, — пожал плечами Гарри и ненадолго задумался. — Чтобы почувствовать что-нибудь. Или чтобы наконец-то перестать чувствовать вообще. Чтобы… исчезнуть? Не знаю.       Феликс кивнул, имея кое-какое представление.       — Иногда тебе кажется, что ты хочешь исчезнуть, но всё, чего ты на самом деле хочешь — это чтобы тебя нашли. — Поднявшись, он протянул Гарри руку. — Давай-ка, вставай.       Кое-как с его помощью Гарри поднялся на ноги. Подведя к своему столу, Феликс смахнул с него кое-какие бумаги и помог Гарри усесться, прикрыв ладонью угол, о который тот ударился секундой позднее.       — Почему ты не пошёл в Больничное крыло? — спросил он, снимая мантию с шарфом и роясь в серванте в поисках стандартного набора скорой помощи. Почему ты пришёл сюда? хотел спросить он на самом деле.       — От него мне тошно.       Откинув крышку небольшого сундучка, Феликс принялся задумчиво разглядывать содержимое, закатывая рукава. Отыскав настойку растопырника, он смочил ею вату и прижал к порезу над бровью Гарри.       — Кажется, тебе от всего здесь тошно, — осторожно заметил Феликс, выбрасывая быстро окрасившуюся в розовый вату и беря новый кусок.       Гарри стоически терпел — не ойкал, не шипел, хотя щипало адски. Вместо этого он сосредоточился на другом: на льдисто-голубых глазах Феликса — ясных, и обеспокоенных, и заботливых; на блестящих шрамах от ожогов на его руках и мозолях, слегка царапающих кожу; на прикосновении холодного металла его колец и тепле его пальцев.       — Не от всего, — хрипло сказал он, по наитию подавшись вперёд и впечатавшись в губы Феликса своими.       Этот неловкий поцелуй длился не больше мгновения.       — Гарри, что ты делаешь? — спросил Феликс, вцепившись ему в плечи и твёрдым жестом отодвинув от себя.       Не ответив, Гарри снова потянулся к его губам, и Феликс почти испуганно отскочил назад.       — Да что с тобой? — воскликнул тот почти отчаянно.       — Я хочу тебя, — вспыхнув, пробормотал Гарри. — Ты красивый, и умный, и добрый, и…       — Это… это неправильно, — качнул головой Феликс, запустив руки в волосы и принявшись ходить взад-вперёд, словно загнанное в ловушку животное.       Гарри ощутил дурноту.       — Прости, — пробормотал он, краснея, кляня себя на чём свет стоит. — Прости, я думал… я думал, я тебе нравлюсь… Мне казалось, что я тебе нравлюсь, и…       Двумя шагами сокращая расстояние между ними, Феликс заранее знал, что безнадёжен, что всё время это была заведомо проигранная игра, но, возможно, виной всему стали остатки алкоголя, дурманящие разум, а возможно, он изначально был обречён и ничего бы не смог с собой поделать. Ладонями обхватив лицо Гарри, он притянул его к себе, целуя отчаянно и жадно, с ужасом осознавая, что хотел этого уже долгое время, боясь признаться даже самому себе.       Из-за его разбитой губы у поцелуя был привкус крови, и Гарри нравилось, что он причинял боль, потому что когда-то он зарёкся целовать кого-либо другого — и всё же вот он, тяжело дышал в челюсть Феликсу, сминал пальцами рубашку у него на боку, пятками подстёгивал его податься ближе.       — Помоги мне пережить всё это, — шептал он, очерчивая пальцами мышцы под тканью, появившиеся благодаря годам работы с драконами. — Исцели меня. Будь добр со мной, как ты умеешь. Будь честен со мной. Целуй меня. Танцуй со мной. Будь честен со мной. Отвези меня в Уэльс. Рассказывай мне истории. Читай мне свои любимые книги. Будь честен со мной. Будь честен со мной. Будь…       — Ты эгоист и мучитель, Гарри, — прислонившись лбом к его лбу и подушечками больших пальцев поглаживая его скулы, тихо шепнул Феликс. — Ты просишь для себя, но у меня тоже есть чувства.       Гарри опешил, впервые за долгое время взглянув на мир трезво, и увидел, что Феликс, конечно же, был прав.       — Прости…       — Не извиняйся, — печально улыбнулся тот, прикоснувшись губами к его щеке и отстранившись. — Это какое-то особое мазохистское удовольствие — обладать сердцем, разбитым тобой.       — Так я тебе всё-таки нравлюсь? — спросил Гарри.       — Очень сильно, — кивнул Феликс, смочив настойкой растопырника ещё одну ватку и прижав её к его губе. — И я помогу тебе пережить всё это. Я помогу тебе исцелиться. Я буду добр с тобой. Я потанцую с тобой, если ты этого захочешь, я расскажу тебе все истории, которые знаю, я отвезу тебя в Уэльс, и я буду честен с тобой.       — Но ты не будешь целовать меня? — усмехнулся Гарри, зашипев, когда порез на губе снова закровоточил.       — Нет, пока ты действительно не будешь этого хотеть, — пожал плечами Феликс. — И пока я не перестану быть твоим учителем.       — Это честно, — кивнул он.       — Говорил же, — Феликс протянул ему руку. — Идём, я провожу тебя до гостиной Гриффиндора.       Схватив дневник, Гарри зашагал сам, уже намного увереннее стоя на своих двоих. Неподалёку от портрета Полной Дамы он остановился, чтобы ещё раз извиниться перед Феликсом без посторонних глаз и ушей, теперь не чувствуя ничего, кроме смущения и вины. Ты эгоист и мучитель, Гарри, сказал ему тот и был прав. Он был немногим лучше Тома.       — Можно… мне всё ещё можно заходить? — спросил он, страшась из-за глупости потерять единственного оставшегося друга. — Иногда?       — Конечно, — прислонившись плечом к стене, кивнул Феликс. — Хоть каждый день.       — О, я быстро тебе наскучу. Даже Дамблдор не встречается со мной каждый день.       — У меня приличная выдержка. Как-то я каждый день на протяжении четырёх месяцев убирал драконье дерьмо за всем заповедником.       — Ты только что сравнил меня с драконьим дерьмом? — фыркнул Гарри.       — Нет, я лишь хотел сказать, что твоя компания — меньшее из зол, что выпадали на мою участь.       Гарри хмыкнул.       — Прости ещё раз, — тихо сказал он после недолгой паузы.       — Не стоит, — качнул головой Феликс. — Я знаю, что тебе больно и что твоё сердце разбито, но помни: то, что от него осталось, до сих пор сделано из золота.       Гарри кивнул и на прощание махнул рукой.       — Доброй ночи, Феликс.       — Приятных снов, Гарри.       Напутствие Феликса не сработало — ночью Гарри снова снился Том, но в этот раз он явился к нему не как возлюбленный.       А как палач.