Руины в цвету

I say they’re just the ones who gave me life But I truly am my parents’ child Scattered ‘cross my family line I’m so good at telling lies That came from my mother’s side Told a million to survive Scattered ‘cross my family line God, I have my father’s eyes But my sister’s when I cry I can run, but I can’t hide From my family line

(Хоть и говорю, что они лишь те, кто дал мне жизнь, Всё-таки я действительно ребёнок своих родителей. Взял по чуть-чуть от каждого из своей родословной: Я так хорошо умею врать — Это досталось мне от матери, Я лгал миллион раз, чтобы выжить. Взял по чуть-чуть от каждого из своей родословной: Боже, у меня глаза отца, Но когда я плачу, они становятся такими, как у сестры. Я могу убежать, но не могу спрятаться От своей родословной.)

Conan Gray — Family Line

      В первый день Рождественских каникул Феликс покидал Хогвартс с тяжёлым сердцем. До чего странно, думал он, забираясь в последнюю отбывающую в Хогсмид карету и бросая прощальный взгляд на силуэт-призрак в одном из окон третьего этажа, порой, чтобы узнать кого-то, и жизни не хватает, а порой привязываешься к тому, к кому не следует, чуть ли не с первого взгляда.       — Понимаю, понимаю, друг мой! — перехватив его взгляд и, как обычно, истолковав всё совершенно неверно, фальшиво-бодрым тоном вдруг обратился к нему Локхарт, с которым Феликсу пришлось делить карету; рассчитанная на четверых, та едва ли вместила их двоих — всё остальное пространство занимали локхартовские бесчисленные чемоданы. Даже в самых диких фантазиях Феликс не мог вообразить, зачем его коллеге понадобилось столько вещей на какие-то пару дней отпуска. — Несмотря на всю любовь к преподаванию и этим чудесным созданиям, — продолжал щебетать Локхарт; Феликс искренне сомневался, что тот, кто называл детей «созданиями», и впрямь питал к ним хоть какую-то любовь, — порой бывает так необходимо и отрадно провести время в более живописных местах!       Он натянуто улыбнулся и снова выглянул в окно кареты, предоставив Локхарту болтать с самим собой о собственных же планах отправиться на Гаити — к счастью, тот не возражал, очевидно наслаждаясь звуком собственного голоса. Чувствуя, что с каждым оборотом колёс лишь сильнее тревожится, Феликс провожал замок взглядом, пока тот не превратился в расплывчатую громаду на фоне гор. Он не знал, почему сердце так отчаянно сопротивлялось расстоянию, и почему так сильно хотелось остановить фестралов, сойти с кареты и бегом вернуться обратно, и почему, как ни старался, он не мог выбросить из головы поцелуй, который они с Гарри в тайне и спешке разделили пару дней назад.       Феликс не нашёл себе покоя ни в поезде, где вызвался быть дежурным учителем ещё до того, как начал мучиться неясными чувствами, ни на платформе 9¾, когда, глядя на родителей, встречающих своих чад, вдруг ощутил себя страшно одиноким, ни даже переступив порог родного дома, где на первый взгляд всё показалось ему чудовищно чужим — даже старинная подставка под зонты в виде огромной вазы, о которую он запинался в детстве каждый раз, как бежал играть с Эваном в сад и возвращался обратно.       — Феликс! — голос, которым в детстве всегда его будили, желая самого доброго утра, звали на обед и рассказывали сказки на ночь, заставил его вскинуть голову и машинально расплыться в улыбке. Уже раскинув руки, его мать торопливо спускалась по лестнице, в спешке умудряясь не растерять свою извечную грацию, и, стоило Феликсу оказаться в её объятиях, как часть всех его тревог тут же рассеялась, словно их и не бывало. Слегка покачивая его, словно и забыла, что Феликс давно стал выше её на голову и шире в плечах чуть ли не вдвое, женщина щебетала: — О мой милый ангел! Я так по тебе тосковала!..       — Я тоже, мама, — сдавленным от дискомфорта голосом заверил её он. — Я тоже.       На время Феликсу удалось отвлечься: приготовленный домовиками обед уже дожидался его в столовой, у матушки накопился целый миллион вопросов, игнорировать которые он не смог бы при всём желании, да и в конце концов наверху дожидался чемодан с теми немногими пожитками, что он привёз с собой из Хогвартса. Комната собственного детства показалась Феликсу странно чужой, хотя всё оставалось на тех же местах, где он оставил их четыре года назад, покидая дом, чтобы изучать драконов — колдографии в рамках на каминной полке, книги про драконов и их же фигурки, давно растерявшие магию, заставлявшую их двигаться и пускать пламя, старые мётлы, выстроенные вдоль стены, словно в музее, плакаты со «Стоунхейвенскими сороками», от которых он перестал фанатеть, когда перебрался в Перу, где вдруг полюбил «Турманов Тарапото».На скорую руку распихав по ящикам вещи и горечь тихой печали, Феликс вышел, но за порогом он вдруг замешкался, зацепившись взглядом за запертую дверь чуть дальше по коридору. Рассеянно шагнув к ней, Феликс даже не заметил, как взялся за дверную ручку и повернул её, пока не оказался в комнате брата.       Годами, пока Эван учился в Хогвартсе, Феликс приходил в его опустевшую комнату — как и теперь, разглядывал вещи, порой спал в его постели, как наверняка делали все младшие братья, с разбитым сердцем оставленные дома дожидаться летних каникул. Внутри всё было так, будто только вчера «Хогвартс-экспресс» забрал Эвана в школу — ни пыли, ни затхлого запаха. О том, что прошло больше десяти лет, говорил лишь налёт желтизны на газетных вырезках, что украшали стены. Феликс не стал в них всматриваться — он и без того знал, что все они были о Тёмном Лорде, —вместо этого подняв со стола одну из фотографий в рамках.       Это оказался снимок слизеринской квиддичной команды. Феликс без труда узнал Регулуса Блэка, занимавшего, как полагалось ловцу, место в центре. Если память ему не изменяла, Блэк исчез без вести вскоре после того, как окончил Хогвартс. Слева от него насмешливо улыбалась ослепительно красивая Доркас Медоуз — когда-то Феликс слышал, что с ней Тёмный Лорд разделался лично после того, как та выследила и уничтожила Пожирателей Смерти, которые убили её возлюбленную из Маккиннонов. Эван был самым крайним справа: взъерошенные светлые волосы, серьга-кольцо в ухе — та же самая, что теперь болталась в ухе Феликса, — и хитрый прищур глаз, направленных на второго загонщика, закрывавшего левый фланг — Барти Крауча-младшего. Все они были друзьями, но именно Крауч был самым одержимым фанатиком Тёмного Лорда. В глубине души Феликс винил его в смерти Эвана — если бы не подстрекательство Барти, возможно, тот не стал бы Пожирателем Смерти. Или по крайней мере не стал бы им в шестнадцать лет. Но это было порой. Большую часть дней Феликс старался стать лучшим человеком и не винить тех, кого не стало, а в особенности тех, кто, как Барти Крауч-младший, умер ужасной холодной смертью в стенах Азкабана.       — Феликс, ты идёшь? — раздался из-за двери голос матери, и уже через мгновение она стояла на пороге, и при виде него с фотографией в руках её взгляд тускло затлел болью понимания и собственной потери. За свою не такую уж долгую по меркам волшебников жизнь его мать тоже многое перенесла: похоронила родителей, мужа и сына и, как и Феликс, пережила всех своих братьев и сестёр. — Идём, милый, — поспешно взяв себя в руки, качнула головой она. — Некрасиво заставлять людей ждать.       На ужин их пригласили кузены — пренебрегать такими редкими моментами в их семье было не принято, учитывая, как мало родственников у них осталось: половина были мертвы, другая отбывала пожизненный срок в Азкабане за поддержку Тёмного Лорда, и эта пустота как никогда ощущалась за большими обеденными столами в вечера наподобие этого. Впрочем, даже здесь, за сотни миль от Хогвартса, наслаждаясь вкусной едой и переливом тихой светской беседы, Феликс не мог отделаться от мыслей о Гарри, потому что его маленький племянник не затыкался о нём ни на минуту.       — Этот проклятый Поттер, — напыщенно растягивая гласные, совсем как отец, рассказывал он одну и ту же историю уже в который раз, — чуть было не сбил меня с метлы! — (Феликс смотрел ту игру — всё было не так уж драматично.) — Что вообще случилось с этим шрамоголовым? Теперь он и в самом деле…       — До меня дошли слухи, — вдруг перебил его отец, с заносчивостью, свойственной только старшим родственникам, взглянув на Феликса. На слове «слухи» он скосил взгляд на надувшегося сына. — Ты ведь не путаешься с этим мальчишкой Поттером, правда, кузен?       Феликс насторожился. Племянник, разинув рот и развесив уши, запоминал каждое слово в разговоре взрослых.       — Он мой ученик, — расправив плечи, небрежно отмахнулся он. — Я не могу не путаться с ним.       Краем глаза Феликс заметил, как на мгновение замерли над тарелкой приборы матери, но эта заминка вышла настолько краткой, что он не придал ей значения. Кузен хмыкнул.       — Возможно, и не помешает.       — А как на личном фронте? — загадочно улыбаясь, спросила Феликса кузина. Она стабильно задавала ему этот вопрос хотя бы пару раз в год с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать. — Есть на примете кто-нибудь особый?       — Нет, — слишком поспешно отмахнулся он, вдруг отчего-то ощутив жар. — Никого… такого.       Так, по большей части за его счёт и лишь немного благодаря смене блюда разговор снова приобрёл нейтральный оттенок. Постепенно ужин перетёк в ленивый десерт, а тот — в ещё более ленивый дижестив в гостиной, увешанной портретами десятков их предков, явно наведшими на его мать тоску, после чего пришла пора прощаться.       — Уже поздно, вы могли бы остаться на ночь, — предложила кузина.       — Не волнуйся, дорогая, — погладила её по щеке его мать и просунула руки в предложенную Феликсом мантию. — С нами всё будет в порядке.       Домой они и впрямь добрались без приключений — аппарировав к воротам поместья, дальше прогулялись пешком, поскольку на доме лежали антиаппарационные чары, но вечер был свежим, хоть и не по-зимнему тёплым. Оказавшись внутри и не имея ни малейшего желания возвращаться в свою-но-чужую комнату, Феликс приказал домовикам подать в гостиную чай.       — Что ты собираешься делать остаток праздников? — спросил он, протянув матери одну из чашек. — После того, как я вернусь в Хогвартс?       Приняв чай, та свободной рукой похлопала по кушетке рядом с собой, предлагая Феликсу присесть.       — Я пообещала тётке Эглантине навестить её в Сент-Мари-де-ла-Мер.       — Я думал, ты её ненавидишь.       — Я её не ненавижу, — отмахнулась она, но по голосу было не сказать. — К тому же, ты знаешь, кроме нас, у неё никого не осталось. — Отставив в сторону чашку, матушка села вполоборота к нему. — Тебе нужно подстричься, — она нежно провела ладонью по его затылку, накрутив на палец одну из отросших прядей.       — Не знаю, — Феликс пожал плечами. — Мне нравится и так.       Матушка разглядывала его так, будто не видела не пару месяцев, а с десяток лет. Немного помолчав, она тихо сказала:       — Когда ты был маленьким, я могла часами просто на тебя глядеть. Рассматривала твои крошечные ручки и ножки, гладила по волосам — они всегда вились у тебя на затылке, когда становились слишком длинными, прямо как сейчас. Ты был таким милым, сынок, таким ласковым с самого первого своего вздоха. Всякий раз был счастлив меня видеть…       — Я всё ещё счастлив тебя видеть, — улыбнулся Феликс, и матушка улыбнулась ему в ответ.       — Такой хороший мальчик, все мне говорили, такой благородный и достойный. Ты и до сих пор такой же. — Чуть помолчав, она вкрадчиво заметила: — От меня не укрылось, как ты замялся, когда тебя начали спрашивать о личной жизни.       Смущённый, Феликс вперил взгляд в висевший над камином герб Розье, увитый розами и шипами, в которые были вплетены слова на французском — девиз рода: Croître avec vigueur. Вырастая — крепнем. В детстве он мог рассматривать его часами.       — В твоём сердце кто-то есть, не так ли? — продолжала пытливо выспрашивать она.       — Эм… — Феликс провёл по лицу рукой, словно в попытке стереть румянец.       — Я твоя мать, милый, ты всё можешь мне рассказать.       Вздохнув, он решил остановиться на части правды — иначе матушка не отстала бы, да и самому ему нужно было с кем-то об этом поговорить.       — Кто-то и в самом деле есть, — тихо сказал Феликс, глядя в огонь. — Я не знаю, что за чувство засело у меня вот здесь, — он вцепился пальцами себе в грудь, — но он такой странный, и печальный, и израненный, что мне хочется укрыть его от мира и сделать всё, чтобы он снова начал улыбаться.       — Мы же говорим не о мальчишке Уизли, не так ли?       — Мерлин, мам, нет!       Нервно вскочив с места, Феликс подскочил к камину, сделав вид, что огонь требовал срочного его вмешательства.       — Даже если это он, то ничего страшного, полагаю, — чуть высокомерно вздохнула матушка. — Если ты и вправду кого-то любишь, милый, за этого человека нужно бороться.       — Мам, — Феликс едва удержался от того, чтобы закатить глаза. — Это не Билл Уизли, ладно?       — Ладно.       Пошевелив поленья, Феликс выпрямился и схватил с каминной полки первое, что попалось под руку.       — Пересматривала старые фотографии? — показав матери альбом, спросил он.       — Начинала, — кивнула та, снова жестом позвав его на кушетку. — Хочешь, посмотрим вместе?       Большинство снимков были хорошо знакомы Феликсу с детства — семейные фото: он шестилетний с Эваном и отцом на рыбалке, все они вместе с матерью в красивых нарядах на Рождество 1979-го, многочисленные кузены и кузины, друзья семьи, предки. На каждом из общих семейных снимков Феликс выделялся, как белая ворона… или точнее, как чёрная овца — среди всех светловолосых Розье он единственный родился брюнетом. Феликс не знал, в кого он такой — говорили, во французскую родню. Некоторым фотографиям было больше полувека: мальчишка с золотистыми кудряшками и улыбкой в пол-лица — когда-то давным-давно его отец, первая красавица школы с драгоценными заколками в косе — его мать, дружившие с детства и влюбившиеся друг в друга ещё в школе.       — Когда ты вернёшься в следующий раз, нам нужно будет поговорить о твоём отце, — вдруг сказала матушка. Колдография под её пальцами мерцала бликами огней, бокалов и улыбок.       — О чём поговорить? — машинально спросил Феликс, разглядывая лица родителей — им явно было не больше шестнадцати — в компании сверстников. Судя по всему, была какая-то вечеринка.       — О твоём наследии.       — Мама, — устало вздохнул он. — Ты ведь знаешь, что меня не интересуют поместье и деньги. Летом я вернусь в Перу… эй, — в голове вдруг что-то щёлкнуло. Он постучал пальцем по колдографии. — Ты знаешь его?       Матушка бросила беглый взгляд.       — Да, — как-то странно ответила она. — Это Гораций Слагхорн. Декан Слизерина в те годы, когда я там училась. Любил устраивать рождественские вечеринки для своих фаворитов, знакомил с полезными людьми.       — На днях я видел объявление в «Пророке», — нахмурился Феликс. — Писали, мол, он пропал.       Матушка повела плечом.       — Это был человек дурных привычек. Возможно, его пристрастие к хересу и сладкому наконец-то свели его в могилу, а возможно, это были другие его отвратительные пристрастия. Не бери в голову, милый.       Она перевернула страницу — чуть торопливее, чем до этого, показалось Феликсу. На следующем развороте поджидала ещё одна школьная колдография: в два ряда выстроилось с полторы дюжины ребят — все выглядели так серьёзно и важно, будто мнили себя ужасно взрослыми. Феликс не удивился, обнаружив среди них обоих своих родителей и многих их друзей, которых помнил по роскошным вечеринкам, которые устраивала мать; узнал он и щуплого болезненного дядю Сигнуса, и другого своего дядю, умершего от драконьей оспы, когда Феликсу было девять, и…       — Это… — указал он на одну из девушек, и его мать кивнула, не дав ему закончить.       Зная, как болезненно она воспринимала эту тему даже спустя столько лет, Феликс скользнул пальцем влево… и обомлел. Прямо со снимка на него смотрел… он сам.       — Кто это? — спросил он, уже доставая колдографию из альбома и гадая, почему раньше не обращал на неё внимания.       Разумеется, это был не он — вблизи прекрасно просматривались отличия: у юноши на чёрно-белом изображении были тёмные глаза и волосы чуть короче и уложенные гораздо опрятнее, и не было проколов в ушах, которые сделал Феликсу Билл, когда им обоим было по четырнадцать. И надпись на обратной стороне — Вальпургиевы рыцари, декабрь 1943 — подтверждала, что на снимке был, конечно же, не он.       Матушка склонилась над его плечом, кончики её тонких пальцев впились в уголок снимка, слегка разворачивая, чтобы лучше видеть.       — Том Риддл, — тихо сказала она странным голосом. — Учился вместе с нами в Слизерине, но на год старше, был одним из лучших учеников Хогвартса…       Том Риддл, имя вдруг застучало у Феликса в висках, Том Риддл, Том Риддл, Том…       — Том? — невнятно пробормотал мальчишка, только-только вывалившийся из его камина и упавший Феликсу в руки.       — Я не… Я Феликс, — растерявшись, опешил он и смущённо кашлянул, поспешив поправить самого себя. — Профессор Розье.       Не успел Феликс как следует всё обдумать, как его взгляд вдруг зацепился за ещё одно лицо. В этот раз он ощутил настоящую дурноту.       — А это? — спросил он у матери, ткнув пальцем в снимок.       Мгновение, которое по ощущениям тянулось целую вечность, та хранила молчание — Феликс отлично помнил его по тем редким моментам из детства, когда его мать была чем-то крайне рассержена.       — Я не помню, — наконец ответила она, и это был тот тон, которым в детстве ему говорили, что сладкое кончилось или что в лесу за поместьем обитают оборотни и вампиры и не следует ходить туда одному — тон лжи. Поднявшись с кушетки, матушка помотала головой. — Что-то у меня разболелась голова, да и час уже поздний. — Обхватив ладонями его лицо, она склонилась над Феликсом и кратко поцеловала его в лоб. — Доброй ночи, милый. Не засиживайся допоздна. Я пообещала Клеменсии Булстроуд, что завтра мы навестим их за чашечкой чая — она страсть как хочет познакомить тебя со своей старшей дочерью Вульпекулой. Не первая красавица, конечно, но работает целителем в Святом Мунго, а ты, я знаю, питаешь слабость ко всякого рода альтруистам…       Феликс едва её слышал. Даже после того, как матушка оставила его, отойдя наконец-таки ко сну, он всё смотрел и смотрел на колдографию у себя в руках. Мало ли на свете было необъяснимого, всяких совпадений и двойников — один парнишка со снимка (Том Риддл, напомнил он себе, Том Риддл) и вовсе был похож на него самого, но это был шрам — шрам, который никто из ныне живущих не спутал бы ни с каким другим; шрам в виде молнии, который, знали даже малые дети, оставил Гарри Поттеру Тёмный Лорд в ту ночь, когда попытался его убить и сгинул сам.       Феликс не сомневался, что это был Гарри — на чёрно-белой фотографии из 1943-го, счастливый и сияющий — радикальная противоположность тому осунувшемуся и похудевшему Гарри, которого не далее как сегодня утром Феликс оставил в Хогвартсе, — самыми кончиками пальцев безотчётно тянущийся к стоящему с ним плечом к плечу Тому Риддлу, который так же инстинктивно тянулся к нему навстречу, их краткие переглядки исподтишка и тайные полуулыбки, не предназначенные ни для кого другого… Но всё это не имело никакого смысла, только если…       Т. М. Риддл — золотое тиснение на обложке записной книжки, которую Гарри никогда не выпускал из рук, в которую вцеплялся, даже когда был без сознания, так, будто боялся расстаться с ней хотя бы на секунду.       Всё это не имело никакого смысла, только если…       — Том? — с такой щемящей сердце надеждой в голосе пробормотал мальчишка, только-только вывалившийся из его камина и упавший Феликсу в руки.       Всё это не имело никакого смысла, только если…       Только если Гарри Поттер каким-то образом не провёл пять лет, на которые вдруг стал старше за месяц своей безвестной пропажи, в прошлом.