Провидец

Ах, если откинуть несколько моментов в сторону, то всё не так уж и плохо, однако… Эта ситуация поистине поражает своей невообразимостью.

***

Шень Цинцю своего…сына (как же непривычно!) любит. Правда. Немного своеобразно, но это правда, честно! …его нельзя винить в том, что он так реагирует на его неожиданную пропажу! Серьёзно, как этот ребёнок смог убежать буквально из-под носа, когда он отлучился-то всего на пару минут? Пропади пропадом эта дверь, на которую он возлагал такие надежды. Я снесу тебя сразу же, как только найду этого маленького засранца, слышишь?! В конце концов, нельзя винить его в том, что он был весь на нервах. Мальчишке всего пять, он даже кисть в руках толком держать не может. Мало ли, что могло с ним случиться в лесу? Нет, пик Цинцзин однозначно нельзя считать опасным местом, тут уж точно нет опасных животных, и не могут пробраться чужаки. Но там, среди бамбуковых стен, легко можно потеряться, упасть, пораниться или наткнуться на «местных жителей». Шень Цинцю не сомневается в гениальности этого ребёнка, но никто не даёт гарантий, что тот не испугается всякого странновыглядящего зверья, или не наткнётся на снующих где не попадя шумных учеников, или не попадёт под горячую руку во время чьего-то сражения, или не скатится с горы, или… Да мало ли что может стать этим «или»?! Его нельзя винить в том, что из-за нервов он начинает злиться, когда кто-то особо умный (кажется, отребье с пика Байчжань), с, — никто не сомневается! — особо важным посланием смеет окликнуть его, чтобы, — прости Господи, — передать это. Ну сорвался, с кем не бывает? … Что? Ни с кем? Не верю. — Дэ-эр! Шень Юань, чёрт возьми, ну-ка отзовись! Нет, его определённо точно нельзя винить. От элегантного образа возвышенного Небожителя почти ничего не осталось. Сейчас Шень Цинцю выглядит как само воплощение надвигающейся катастрофы (бури, шторма, цунами — как угодно, он всё равно снесёт с ног любого, кто попробует стоять рядом). Лучше бы мальчишке поскорее выйти, иначе его папаша скорее разнесёт пик к чертям, нежели успокоится, пока не найдёт его. К счастью для всей школы Цанцюн, Юань не уходит далеко. Цинцю находит его сидящим на тёмном булыжнике, разглядывающего что-то у себя под ногами и, кажется, не обратившего на него никакого внимания. Малыш, — наверное, в представлении Шень Цинцю он останется таким до самой старости, — подставил ладошки к пухлым щекам и с самым серьёзным видом следит за колонной муравьёв, идущих друг за другом и несущих палки с камнями на своих спинах. Шень Цинцю мог видеть только его профиль, но этого оказалось достаточно, чтобы вся гневная тирада, готовая было сорваться с губ громогласным потоком, застряла где-то глубоко в горле. Он почти ощутил, как давится ей, и машинально закашлялся. Шень Юань испуганно вздрогнул, резко поворачивая голову на звук и выставляя руки перед собой в оборонительном жесте, позволяющем использовать базовое заклинание защиты, которому его научил Шицзунь. Узнав же знакомую фигуру, он облегчённо выдохнул, спрыгивая с камня и собираясь подойти к нему. — Баба! — Засранец. Говорят они это одновременно и замирают друг напротив друга. А-Юань смущённо чешет нос и ерошит траву своим сапожком, потому что ему правда стыдно за то, что отцу пришлось так волноваться. Шень Цинцю запыханный и покрасневший от долгого бега и злости (непонятно только, на кого больше, на ребёнка или на себя), его одежды некоторыми местами сидят неровно, а передние пряди липнут ко лбу. — Этот сын был не прав и просит отца быть к нему снисходительнее. — уничижительно начинает Юань, будто не знает, как это повлияет на взрослого. Глупый ребёнок, да что ты такое говоришь! Когда этот отец был к тебе не снисходителен? — Кхм… — Шень Цинцю прикрывает глаза и с громким щелчком раскрывает веер, пытаясь как можно беззаботнее обмахиваться им (и чтобы это не выглядело так, словно он только и хочет, что избавиться от жара). — Подойди. Шень Юань незамедлительно слушается, тут же оказываясь прямо перед ним. Заклинатель пытается найти в его глазах что-нибудь, что его могло бы не устроить, но видит в них печаль и сожаление, и не может нормально рассердиться. Вопреки этому он хмурит брови, наигранно сурово отчитывая мальчика: — Какое бы наказание мне придумать тебе за непослушание? … Подумать только, этот ребёнок упал перед ним на колени! — Этот сын был не прав и заслуживает любого наказания! — повторяет он, жмурясь. Он видел, как старшие ученики отца делали так, когда ошибались. И видел, как обычные смертные бросались к заклинателям в ноги, когда те приходили помогать им. Должно быть, это негласное правило относится и к нему, ведь его отец такой сильный и могущественный (он знает; он слышал, как другие восхищённо отзываются о нём) человек, а он всего лишь ничего не соображающий ребёнок. — Поднимись! Вставай сейчас же! Ты что такое вытворяешь? — Шень Цинцю распахивает глаза и тянет его за плечо, тут же снова прячась за веером. Ну что за несносное дитя. — Не смей падать другим в ноги. Никогда. Даже мне. Услышал? — дождавшись быстрого кивка, он вздохнул. — Этот отец ещё подумает, что с тобой делать. Быстро в дом. В итоге он так и не наказывает его. И вы не можете его винить.