Провидец

Ночь — это незыблемое спокойствие. Она дарит ощущение уюта, обволакивает тишиной окрестности, укрывая всё живое пуховым одеялом, чтобы дать подготовиться к грядущему дню. Ночь прекрасна. Ночь — это пристанище кошмаров. Она тянет свои тощие раненые руки, чтобы забрать тебя с собой туда, где нет ни луча света, ни единого звука. Туда, где единственное, что останется у тебя — отчаяние. Отчаяние — вязкая субстанция. Она затягивает с головой, перетягивая горло, заставляет задыхаться от удушья. Из такой не выкарабкаться самостоятельно, а если и получится, то слишком болезненно. Человек, погрузившийся в отчаяние — грешник, обрёкший себя на верную гибель. Он не осознаёт этого до тех пор, пока могильный холод липкими ледяными руками не начнёт сжимать горло, заставляя судорожно втягивать ртом воздух — паника. Она проникает в сердце, заставляя силу и скорость его ударов увеличиваться в прогрессии. Она проникает в голову, мешая анализировать и поступать правильно. Человек, подвергающийся панике, не способен ни на что. Он станет помехой, жалкой сломанной безделушкой, до которой никому нет дела. Отчаявшийся, паникующий… кому ты после этого нужен?

??! @&$?!#&@??!

В умиротворённой тишине ночи раздаётся пронзительный крик. Резко открывая глаза, семилетний Юань судорожно втягивает воздух сквозь зубы и сильно сузившимися зрачками бегает по столь знакомому убранству хижины, кажущейся сейчас безгранично чужой. Всё не то. Не так. Раньше ведь было по-другому…

…было же?

Эта картина всегда висела именно тут? Кажется… да? нет? Этот Шень Цинцю, право слово, не знает. Ах, какой же он теперь Шень Цинцю. Самый настоящий Шень Юань. Боги, как иронично, — подумать только! — он вернул своё истинное имя. И благодаря кому? Тому, чьё место так нагло занял и прожил его жизнь, в окружении его знакомых, в его доме. И вот он снова тут. Теперь Шень Юань смотрит на свои замашки иначе. Теперь ему становятся понятны и странные предчувствия по поводу грядущих событий (лорды школы думали, что он одержим демоном, — или является им, — когда предсказания сбывались один за другим, становясь пророческими), странная одержимость всяким зверьём, пугающая обычных детей, странное поведение лорда Аньдин… О… Оу. Интересно, этот дряной автор переместился вместе с ним или просто… просто удивлён появлением оригинального, — чёрт, — персонажа? Плевать, это неважно. Что стало с тем его телом? Что стало с Ло Бинхэ? Что теперь станет с тем миром? Он исчезнет, сотрётся, перезапустится или этот слетевший с катушек демон найдёт способ путешествовать по мирам, как его оригинал? Чёрт бы побрал этого… аргх. Лишь бы, правда, не нашёл… Спутавшиеся в один сплошной клубок мысли и воспоминания, переплетавшиеся с переживаниями и ужасом, не дали ему услышать, как человек, спящий внутри самой хижины, — а не как он, в пристройке, — прошёл внутрь. Конечно, как он мог забыть о Шень Цзю? Такого забудешь ли? Юань неожиданно даже для себя дёргается, стоит чужой ладони лечь ему на голову. Он чувствует, как та тоже почему-то замирает и напрягается. Парень запоздало понимает, что лицо мокрое от слёз, а приглушённые звуки, раздающиеся где-то фоном, — его собственные всхлипы. Мало кому придёт в голову реветь перед самим Мастером Сюя. Этот человек не только не испытывал жалости и сострадания, но и буквально терпеть не мог слабости. То, как Шень Юань загнанно дышит, — результат одной простой мысли: он покойник. . . . Но проходит так много времени, почему же крупная ладонь, — некогда принадлежавшая ему, и это тоже пугает, — до сих пор покоится на макушке? Становится страшно, как никогда, и неожиданно радостно. — Э… этот жалкий ученик просит прощения у Учителя за своё неподобающее поведение… — справившись с оцепенением, лепечет он еле слышно, не поднимая головы. Человека, который сейчас стоял прямо рядом с ним, он боялся до жути: вспомнить только, как тот относился к главному герою оригинальной новеллы и без сожаления убил своих шисюна и шишу. Где гарантия, что он сейчас не в этой вселенной?! Шень Цинцю долго молчит, и Шень Юань с ужасом понимает, что тот хмурит брови и поджимает тонкие губы. С ужасом, потому что было слишком легко предугадать реакцию. — Разве этот отец не говорил тебе не называть его так формально у нас дома? Шень Юань оцепенел и резко пришёл в себя. На мгновение он даже перестал паниковать, ощущая, как приливная волна осознания накатывает на него, заставляя успокоиться. Точно. Отец, дом, наш быт. Он совсем забыл, что сейчас этот человек заботился о нём больше, чем заботились о нём в прошлой жизни. И, если честно, он не может утверждать, что не больше, чем в самой первой. Просто потому что уже забыл какова родительская любовь: его кровные родители часто не могли посещать его в больницах из-за несовпадающих графиков, а любовь его младшей сестры — совершенно иное. Как он мог забыть об этом, ударившись в воспоминания о чём-то столь далёком, как сюжет дряной новеллы, прочитанной аж две жизни назад (подумать только!)? Даже если этот человек в будущем совершит все те отвратительные вещи, Юань чувствовал себя обязаным остаться на его стороне. Эта обязанность, к удивлению, не ощущалась в тягость. Слёзы с новой силой подступили к горлу, и ребёнок, — взрослый в его теле, — сдавленно всхлипнул, зажмурив глаза. Одним резким движением он обхватывает стоящего перед собой человека за талию и начинает рыдать в голос, уткнувшись в мягкий живот носом. Он чувствовал, как тело в его руках напряглось и замерло, чувствовал, как неловко мягкие ладони ложатся на плечи, чувствовал, — не слышал, — как тяжко вздохнули где-то сверху. Чувствовал и медленно погружался в умиротворённые грёзы. Со всем произошедшим и с тем, как к этому относиться, он разберётся завтра. А сегодня он в последний раз побудет ребёнком, ведь теперь он себе это вряд ли когда-нибудь позволит.