дешевые люди

То, что люди – самые дешевые, лживые и мерзкие существа на планете, Наоми знала с самого детства. В семь лет к ней приставал ее дядя, в пятнадцать одноклассники решили позабавиться, подловив ее за гаражами. Наоми тогда окончательно уверилась в том, что люди не лучше, а то и гораздо хуже животных. Но Ран… Особенный. Его не выделяло милосердие или красота души. Души у него вообще не было – так считала Наоми. Но он был… И есть уникальным. Неповторимым. Единственным в своем роде. Обойди всю планету – ты не найдешь такого второго. Дело было даже не во внешности – хотя Ран, бесспорно, красив. До жути. Наоми, далекой от искусства, хотелось увековечить Рана в стихах, картинах, музыке и книгах. Когда у нее возникло такое желание впервые, она испугалась. Потому что поняла – пропала. Ран все делал по-особенному. Курил ли, трахался, бил людей – всегда с изяществом. Он был весь будто пропитан им – даже простой взмах руки превращался в целое представление. Наоми сама не поняла, как оказалась у него на коленях в тот вечер. Зато хорошо помнила, как умело Ран ее целовал – губы у него холодные и острые, продирающие насквозь; и сам он, несмотря на страстные ласки в постели, ледяной – если Наоми дотронулась бы до его сердца, то отморозила бы себе руки. В итоге Наоми замерзла вся. Окоченела и помертвела от душащего горло холода. Ран мог ночь напролет любить ее тело, но никогда – ее саму. Когда он смотрел на нее пустыми глазами, становилось жутко. И больно. Каждый такой взгляд оставлял шрамы на ее сердце. Без-раз-ли-чие. Лучше бы Ран ее ненавидел, честно. Лучше бы его взгляд горел хоть чем-то – гневом, яростью, презрением; неважно, чем – но горел. В глазах Рана отражался пустое горькое ни-че-го. Холодный бескрайний космос – темное пространство, усыпанное белыми точками далеких звезд. И Наоми решила исчезнуть. Оторвать себя от Рана с кровью и мясом – получалось не очень; получалось до криков в подушку и зубовного скрежета по утрам, получалось хре-но-во. За полгода она приросла к нему, как ракушки ко дну утонувшего корабля, присосалась, словно пиявка, влипла, влезла, приклеилась. Ушла, оставив добрую часть себя. Но сделала это. Через год вздохнула полной грудью. Прислушалась – внутри ничего не болело; день был солнечным и теплым – Наоми огляделась, впервые чувствуя себя цельной, нераздробленной, живой; и увидела Рана на другом конце улицы. И вся боль, что, оказывается, просто ждала своего часа, вдруг набралась сил и одним ударом пробила ей грудь.

***

Ран ничуть не изменился – разве что стал немного старше, шире в плечах, скулы заострились, но в глазах по-прежнему плавали в матовой тьме тусклые звезды. – Наоми, – он ласково улыбнулся – до чего же фальшиво и приторно, меньше часа назад он точно так же улыбался молоденькой продавщице сигарет. – Давно не виделись. Давно. Год прошел. Она облизнула пересохшие губы – сердце билось как ненормальное в клетке из ребер; в горле что-то заклокотало, когда Ран протянул руку и коснулся ее волос. Обними обними обними меня. – Где пропадала? Где. Она. Пропадала. Тонула. Падала. Разбивалась. Умирала. – Да так, – с трудом выдавила Наоми, отводя глаза в сторону. – Были дела. – Пройдемся? – предложил он с той же бесполезной улыбкой. – До моей квартиры. До моей постели. Наоми хотела сказать «нет». Наоми хотела бы никогда не встречать Рана. – Давай.

***

Еще из того, что не изменилось в Ране Хайтани – любовь к созерцанию чужих мук. Неважно, душевных или телесных – Наоми знала, ему ощущение власти над кем-то дарит немыслимый эндорфиновый взрыв, разгоняет кровь по венам и расплывается широкой улыбкой на лице. Ран разлил чай по крохотным кружкам, уселся напротив так, чтобы их колени коснулись друг друга и уставился на нее, как на бабочку в стеклянной банке. Наоми взяла в руки чашку. Пальцы дрожали. Ран это видел. Усмехнулся, провел языком по нижней губе, запрокинув голову, притворно цокнул: – Что с тобой? Неужели не рада встрече? Наоми сделала первый глоток – и обожглась не чаем, а Раном, когда он подался вперед, коснувшись ее бедра. Дернулась неуклюже – горячие капли побежали по пальцам, запачкали светлую юбку. – Дай сюда, – Ран схватил ее мокрую руку и подул на обожжённое место. Пальцы стали мокрее, когда он облизал их, проворно собирая языком остатки приторно-сладкого чая. Не сводя с нее глаз – от этого откровенного взгляда между ног разлилось тепло. Наоми ощущала себя не человеком, а куском сливочного пломбира под палящим солнцем. Она с трудом заставила себя собраться, сбросив оцепенение, спросить жалко: – Зачем ты это делаешь? – Потому что хочу, – спокойно ответил Ран. Добавил, вставая и возвышаясь над ней: – И потому что могу. Прохладными пальцами обвил ее подбородок. – Ты же мне это позволишь. Да. Наоми всегда позволяла делать с собой что угодно. Трахать-издеваться-целовать-убивать. Ран присел перед ней на корточки – потянулся к пуговицам на блузке; нарочито медленно принялся их расстегивать. Первая, вторая, третья – когда с одеждой было покончено, не сдержался – жадно сжал полушарие груди, посылая электрические импульсы по всему ее телу – расползшись по венам, они устремились вниз, сворачивая клубком между ног. Наоми прикусила губу, стараясь сидеть неподвижно – хотя так и хотелось податься навстречу Рану, схватить его руку и направить туда, где тепло и влажно – особенно зная, как эти пальцы умеют делать ей хорошо. Но он, конечно, заметил отклик ее тела – рукой нырнул под юбку, легонько шлепнул по внутренней стороне бедра, заставляя расставить ноги шире. Наоми беспрекословно подчинилась – развела колени в разные стороны, уперлась на носки, откинулась на спинку кресла. Юбка неприлично задралась, открывая вид на черное нижнее белье – уже мокрое. Стало жарко – и от собственной развязности, и от довольного выражения его лица. – Все такая же нетерпеливая, – задумчиво произнес Ран, кончиком пальца поддевая полоску кружевной ткани и отодвигая ее в сторону. – Хочешь, чтобы я тебя трахнул? – Может, это ты хочешь, чтобы я тебя трахнула? – таким же тоном спросила Наоми, красноречиво уставилась на его пах, где джинсы смешно топорщились. – Может быть, – пальцы легко прошлись по ее промежности, собирая влагу – едва прикасаясь, однако Наоми дернулась, как от удара током, сцепила зубы, сдерживая позорный стон. Ран усмехнулся. – Кого ты пытаешься обмануть, Наоми? – проговорил вкрадчиво. – Я могу заставить тебя умолять – долго и безуспешно, а можем закончить это нелепое соревнование и перейти к самому приятному. Перед глазами помутнело – реальность ускользнула от нее, когда Ран провел языком по ее ноге – широкая полоса слюны заблестела в свете лампы от колена до кромки белья, а Наоми почувствовала его дыхание внизу – Ран замер, лукаво поглядывая на нее из-под густых ресниц, явно довольный собой, упивающийся своей властью над ней. – Да или нет? – нетерпеливо поторопил он ее. Вместо ответа Наоми съехала с дивана – толкнулась вперед, прямо на его лицо, схватила за волосы, собранные в нелепый пучок – сжала пряди в кулаке, направляя его голову. Глухо застонала, когда язык прошелся верх-вниз – быстро и грубо, сменился на губы – обхватив клитор, Ран легонько стукнул по нему кончиком языка, одновременно проникая в нее пальцами. Стало невыносимо хорошо – до выламывающей судороги и потери связи с реальностью; изогнувшись, Наоми двинула бедрами, притираясь к нему ближе. Разочарованно захныкала, когда ощутила пустоту – Ран убрал руку, вынуждая Наоми опустить глаза вниз. – Да или нет? – повторил, едва шевеля губами, жирно блестящими от смазки. – Да, – выдохнула она, принимая свое поражение. Звякнула пряжка ремня – избавившись от одежды, Ран бесцеремонно ухватил ее под коленки, дернул на себя – приставил головку члена ко входу, слегка потерся, наслаждаясь тем, как Наоми заерзала, задрожав в предвкушении. Сжала пальцы до белых костяшек – до ужаса хотелось, чтобы он поскорее очутился в ней, дернуться навстречу, почувствовать, как он заполняет ее изнутри. – Что надо сказать? – дыхание у Рана тяжелое и прерывистое, глаза – темный провал, бездна. – Волшебное слово. – Пожалуйста, – рвано выдохнула она. – Пожалуйста, Ран… Его имя утонуло в сдавленном стоне – он толкнулся вперед, во влажную глубину, горячий и твердый; сжал больно ее бедра – до синяков, Наоми почти захлебнулась в острых, давно забытых ощущениях – запрокинула голову, вцепилась руками в его предплечья. Как же хорошо – до вспышек перед глазами, до томительно-сладкой судороги, до изнеможения; она потянула его на себя, и прижалась губами ко рту, бесстыдно застонала, зная, что он это любит. Только это и любит. Ее – нет. Побег не удался.