Матрос

Ник не хотел «просто секса». Ник хотел любви. Чтобы голова кружилась, и земля из-под ног уходила. Чтобы «долго и счастливо и умерли в один день». Чтобы вместе плакать над потерявшим маму медвежонком Умкой, в конце-то концов. Потом гулять, держась за руки, восхищаясь закатами, звездами, волнами на канале, писать друг другу красивые сентиментальные письма, читать стихи, делиться сокровенными мыслями и тонкими впечатлениями, умирать от минутного расставания, ужинать при свечах, а после медленно и нежно заниматься любовью под шум прибоя, Криса Ри, Stairway To Heaven или Love Conquers All. Девушки всего этого почему-то не хотели. Нику вообще катастрофически не везло. В начале перестройки его предприимчивый папа уехал в германский городок Бремен. Трудиться на немецкий капитал, значит. Через год он забрал пятилетнего Ника к себе, потому что подумал – двум вечно дравшимся за внука бабушкам не воспитать из мальчика мужчину. А мама у них как-то рано умерла. Предприимчивый папа очень ее любил и с горя чуть с ума не сошел, поэтому и уехал. За десять лет он совсем немцем стал, а потом его замучили последовательно ностальгия и инвестиции в окрепший российский бизнес. Словом, папа решил, что нужно домой возвращаться. А Ник по-русски всего три слова знал: бабушка, метро и Москва. И думал по-немецки. И вообще был немец. Но такой гёте-шиллеровский немец. Современные бременские девочки его не понимали. Мюнхенские тоже. Но ни те, ни другие ему не нравились. Ник, как и всякий будущий художник, оказался очень чувствителен к духовной красоте. Первый раз он влюбился уже в России, в десятом классе языковой школы в тургеневскую учительницу русского и литературы. Ник тогда был нескладным, долговязым, стеснительным мальчиком с пронзительными голубыми глазами и золотом непослушных есенинских кудрей. Он казался диким жеребенком, попавшим в неволю к пони, и языковой барьер стократно усиливал его одиночество. Предприимчивый папа не понимал этих мучений и советовал ему читать больше русских книг. Ник был немец. Он думал по-немецки, поэтому ценил советы старших и педантично прочел полное собрание сочинений Толстого, Достоевского и Ленина. В его впечатлительном воображении «смешались кони, люди», Наташа Ростова любила князя Мышкина, а потом их всех, и даже коней, расстреляли большевики. Словом, Ник ничего не понял из великой русской литературы, но вкатил себе изрядную дозу в вены: миром правят красота, сострадание и, главное, любовь. Она четыре года назад закончила с красным дипломом филфак, носила строгое черное платьице с белым, отутюженным «ровентой» воротничком и отдаленно напоминала Одри Хепберн. У нее была маленькая грудь и несложившаяся личная жизнь. Шестнадцатилетний Ник хотел на ней жениться, несмотря на то, что она определенно не любила детей. Он написал ей длинное нескладное письмо, где немецкие привычные слова мешались с непривычными русскими стихами, после занятий нашел ее одну в учительской и торжественно, но, с упавшим куда-то в область паха сердцем, это письмо вручил. Все выглядело очень старомодно и очень глупо, но неожиданно обрусевший по Достоевскому и Толстому Ник не знал, как еще можно рассказать женщине о своей любви. Единственный сексуальный опыт его на тот момент заключался в игре в доктора с четырехлетней бременской девочкой Герди. Самому Нику тогда было пять. Герди нашла, что мальчики очень отличаются от девочек. Ник вообще ничего интересного в этом не нашел. Сначала Татьяна Владимировна делала вид, что письма так и не прочитала. Ник молчаливо страдал. Потом ей стало его жаль. Она пригласила его на чай в гостиную двухкомнатной одинокой квартиры, усадила на жесткий венский стул и долго говорила по-русски о половом созревании, юношеской гиперсексуальности, средствах защиты и еще о многих других важных вещах. Она была очень умной и очень честной краснодипломщицей с филфака. Смысл ее монолога Ник понял смутно, потому что ни Толстой, ни Достоевский, ни тем более Ленин ни о чем подобном не соизволили написать. Но он взял в ладони ее маленькие хрупкие ручки и на родном языке сказал искреннее: Ich liebe Sie. Татьяна Владимировна с ее несложившейся личной жизнью не нашла ничего лучшего, чем пересадить его на диван, опуститься на колени у него между ног и за эти искренние чувства искренне отблагодарить. Несмотря на то, что в ту пору Ник считал подобное поведение недостойным честной женщины, он не перестал ее любить. Он бы вообще не перестал ее любить, хотя ему не всегда нравилось то, что она с ним потом делала, а это все было стыдно и зачастую еще и больно, но Татьяна Владимировна предпочла тихой покорности обрусевшего немецкого художника какой-то поспешный и унизительный брак. Она выскочила замуж за полное ничтожество и тем самым непоправимо упала у Ника в глазах. - Вся проблема женщин в том, что они сами не знают, чего хотят, - философски сказал Тих, вывел вишневым дымом старины Блэка инфинитивный знак, а после разрушил его взмахом округленной тремя циферблатами руки. – Хотя то, как она тебя трахала, лично мне крайне интересно. - Да пошел ты, Тих, - сказал Ник.