Матрос

В одной из умных медицинских книжек семнадцатилетний Тих прочел, что секс нужен мужчине для физического и душевного здоровья. Словом, гнулись мужики без старого доброго прона и начинались у них разные проблемы. Там вроде нервных срывов, комплекса неполноценности и рака простаты. И чтобы всего этого избежать, нужно было регулярно. Иначе просто труба. Тих спустил черно-горошковые непонтовые семейники. Посмотрел. Потом посмотрел еще раз. И задумался. Крепко так задумался. Тих вообще любил подумать. О политическом строе в государствах с пониженным или повышенным содержанием демократии в крови. Об американской конституции, которая, как известно, не менялась с 1776 года, а только поправлялась и поправлялась идиотскими законами о не-поцелуях с оленями. Еще он любил подумать о масонских знаках в архитектурном оформлении Петербурга, способах контроля над другими людьми, экономическом развитии стран третьего мира, роли отдельной личности в историческом процессе, развале Союза и архитектурном гении Антонио Гауди. Тих верил, что вся эта неоново-компьютерная, закормленная бигмаками и раздавленная национальными войнами цивилизация медленно ползет к постиндустриальному коммунизму, постепенно движется к закономерному духовному вырождению и быстро катится к черту. Он был противником глобализации, умеренным консерватором, но сторонником либеральных реформ. И прекрасно осознавал степень своей социальной ответственности. А еще Тих любил архитектуру, и по этой причине в семнадцать мало интересовался девочками, несмотря на то, что они много интересовались им. Потому что он был лидер. Он был бунтарь. Его боялись учителя в школе. Потом преподаватели в институте. Потому как Тих в целях самоутверждения читал много всяких умных книжек и мог с ленцой, с улыбочкой такое спросить, на что ответить и при этом дураком не выглядеть было просто нельзя. Ему нравилось поставить возомнившего себя центром мира человека в неудобное положение и во всех позах потом его морально отыметь. Но это было молодое, глупое, потому что, как правило, в целом жестокая жизнь в ответ нагибала и имела Тиха - и намного дольше, и намного глубже. Тут уж «nobody dies virgin. Life fucks all». Нервные срывы, комплекс неполноценности, а главное, рак простаты показались Тиху хреновой перспективой. Он взял сантиметровую линейку и сантиметровой линейкой измерил длину своих возможных проблем. По результатам измерений беспокоиться за потерю мужественности или неудовлетворенность со стороны партнерши ему было вроде и нечего. Но тут он опять крепко задумался. У секса был один большой плюс. Тиху определенно нравилось им заниматься. Первой его совратила тридцатилетняя, немного замужняя, немного неудовлетворенная и много о чем мечтавшая совладелица бутика мужской одежды на Среднемоссковской. Она ездила на бизнесклассовой «Тойоте» цвета металлик, пила крепкий кофе без сахара и пачками курила синий Dunhill. Тих был слишком горд собой, чтобы ее разочаровать. Всю ночь в квартире, снятой на средства слишком занятого и слишком непрезентабельного в постели совладельца-мужа, он исполнял ее самые заветные мечты. Она сказала, что готова на все, кроме анала, потому что анал ей не нравился. Тих понял, поставил ее на колени, чуток заломил руки и без всяких церемоний оттрахал в зад. Совладелица рычала и дико стонала. Потом она сказала, что ни за что не возьмет после этого в рот. Тих тоже понял, и ей пришлось. Потом совладелица предупредила, что если он сделает так еще раз, то она его просто убьет. Тих немедленно повторил. Под утро она легла в смятые, влажные простыни, затянулась своим Данхиллом и после молчания по-рыбаковски сказала: - Сильный ты, любят тебя, наверно, девки… Тих, которому было семнадцать и которому в целом было на нее наплевать, наконец, рассказал ей, что это у него в первый раз. Совладелица затянулась, выпустила дым, посмотрела на потолок и выговорила единственное, что смогла: - Охуеть. Тих, впрочем, и сам это знал. У секса был один большой минус. Из двадцати девушек на постель при первом свидании соглашались от силы три. И только после изрядной дозы уверений в любви и легкого спаивания коньяком. Все двадцать думали о сексе, все двадцать хотели секса, томно смотрели в глаза, задерживались взглядами на губах, позволяли себя поцеловать и даже немного потискать, а потом уходили в категоричный отказ. Вот этого Тих в принципе не понимал. «Детка, ты же хочешь», - ласково говорил он, окружая предмет нескромных желаний нежностью объятий и резковатым ароматом старика Хью, целомудренно прикасался губами к голубой жилке на виске и слегка пожимал пальцы. В деле спасения себя от рака простаты Тих считал весь этот сентиментальный, состоявший из поцелуев, обниманий, совместных любований луной и прочей ерунды бред абсолютно лишним, но если Родина требовала, он, как пионер, был всегда готов. Детка хотела, детка пила дорогой коньяк, детка смотрела на него влюбленными глазами, немного неуверенным жестом проклятого кокетства убирала волосы назад, но давала минимум через две недели. Тиха успокаивал только тот факт, что она все равно давала. Максимум через три. Поэтому он был методичен, планомерен, настойчив, но ненавязчив. Креативен, если ей нравились творческие личности. Романтичен, если ей нравились романтики. Амбициозен, если симпатии оказывались на стороне самоуверенных мужчин. Однажды даже выдержал мозговой штурм ее любимыми праймтаймовыми ток-шоу и сходил на концерт гламурных кис. Все свои жертвы он стократно возмещал в постели, потому что в постели Тих был царь и бог. К двадцати пяти Тих мог похвастаться тем, что рак простаты ему не грозит. Ему нравилось менять любовниц с частотой раз в неделю. Для разнообразия. Для спортивного интереса. Потому что ножки стройные. А эта чем-то зацепила. А у этой классная грудь. Тих всегда был предельно честен с женщинами. Он не опускал планку ниже восемнадцати. Если знал, то никогда не соглашался стать первым. Сам думал о презервативах, а когда все выходило неподготовлено, внутрь не кончал. Так он проявлял заботу и не хотел, чтобы у нее были проблемы. Собственно, статистику суицидальных случаев на почве несчастной любви он не знал. - Однако, ты первостатейная сволочь, - сказал Ник, отобрал у него раскуренный черри-свит и сделал очередную вязкую затяжку. - Я знаю, - рассмеялся на это Тих.